Глава 17

Французская кавалерия втягивалась в проезд. Нужно было улепетывать, поэтому пришлось ехать назад.

Иван пустил «Аврору» вплотную к садовой стене. От криков и едкой пороховой гари лошади шарахнулись, мы мазнули бортом по кустам, уводя колеса в раскисшую грязь. Впереди блеснула поднятая сабля, соседний всадник потянул повод, разворачивая коня поперек нашего хода. Послышался выстрел от плетня, наш третий стрелок снял француза у стены. Тот осел в седле, пока Иван хладнокровно протискивал машину между дергающимся конским боком и краем канавы.

Прижав связанного Удино к борту за здоровую сторону, я страховал его от падения под ноги на ухабах. У заднего борта примостился Пахомов. Спеленав раненую руку, он напряженно вглядывался в оставленный позади узкий проезд, куда сейчас отчаянно втискивались конники.

— Жмитесь к доскам! — бросил он своим.

Потом обернулся ко мне, резко сменив тон:

— Григорий Пантелеевич, перехватите маршала за левый бок, у него кровит.

Под воротником пленника расплывалось багровое пятно. Щеголеватая французская перевязка сбилась еще в свалке у кареты, сползла при падении, и теперь ткань темнела. От жестокой тряски Удино очнулся. Застонав, он дернулся вверх.

— Лежать, — рявкнул я.

Ответ прозвучал зло, в вольном переводе мне предлагалось катиться к дьяволу вместе со всей проклятой Россией. Замечательно, раз ругается, значит, будет жить.

Выскочив за угол амбара с проваленной крышей, Иван резко затормозил. Дальше тянулся раскисший лес, где колеса неминуемо увязнут, а лошади встанут. На ухабах мы просто вытрясем из Удино остатки крови. Ваня спрыгнул на землю, выразительно ткнув пальцем.

Пахомов отреагировал быстро:

— Готовим носилки! Двое рвут жерди. Собрать баллоны, винтовки к борту.

Парни Фигнера направились выполнять приказ. Распахнув свой ювелирный ящик, я вытряхнул ремни и нож. После стрельбы пальцы мелко дрожали. Благо, ремесло вбито в подкорку. Отрезать по длине, проверить край, оставить запас на затяжку, прикинуть складку.

Присев на корточки, Пахомов болезненно прижал к груди правую руку. Мы подъехали к краю лесополосы и скрылись с глаз, в усадьбе слышались крики. Нам надо было быстрее ретироваться, иначе все зря.

Из выломанных жердей, солдатского плаща и моих ремней вышли вполне сносные носилки. Скрутив толстый валик, я аккуратно втиснул его под здоровую сторону маршала, приподнимая плечо от тряски. Французы, кажется, догадались куда мы направились, время истекало.

При перекладке на жесткую кожу Удино обмяк, пришлось придавить край полотна. Между пальцами толчками пошла липкая теплынь.

Маршал вынырнул из беспамятства через пару минут. Сфокусировав на мне мутный взгляд, он выдавил:

— Кто командует?

Сделав вид, что занят проверкой узла на жерди, я переваривал неприятный вопрос. В нем сквозила маршальская привычка наводить порядок даже в собственном пленении. Видать, хотел знать звание и имя того, кто его взял.

— Имя русского командира, — повторил он тише.

Я навис над ним.

— Командует граф Толстой. Вы в руках Отряда Саламандры.

При слове «Саламандра» у француза дернулась щека. Услышал ли он знакомое слово или просто отложил в память для протокола — плевать. Главное, донести суть. Его взяли лучшие спецы, выследив и спеленав. Обычная залетная казачья сотня или лесные мародеры до такого куша не добрались.

От развилки вынырнул Фигнер. Оценив обстановку у края проезда, он вернулся с блеском в глазах, предвещающим крайне риск.

— Напрямик соваться нельзя, — отрезал он. — Кавалерия сядет на след, и на тракте нас просто растопчут.

Пахомов мрачно кивнул:

— Получится увести в сторону?

— Вполне. Возьму троих верховых. Сделаем им шумиху, следы копыт и немного крови. Пусть гоняются за образом маршала в седле.

Орудуя ножом, я отхватил кусок от испачканной попоны, вымазал его в натекшей с Удино лужице и протянул Фигнеру. Тот подцепил ткань двумя пальцами с грацией заправского следователя.

— Отличная наживка.

Тем временем Пахомов деловито распределял пневматику. Раненая рука висела плетью, мешая нормально вложиться в прицел, однако командирский глаз работал как надо. По его жесту стрелки скрутили баллоны с брошенной Мишкиной винтовки. Как выяснилось, мы потеряли еще двух человек. Рассовав часть мне и третьему бойцу, Пахомов перекинул ремень своей винтовки через здоровое плечо.

— Я беру на себя прикрытие, — его тон не терпел возражений. — Фигнер утащит за собой не всех, особо умных придется останавливать здесь.

— С одной рукой много навоюете? — скептически бросил я.

— Ювелирной точности не обещаю, зато рельеф лучше них знаю. Да и парни понимают меня с полувзгляда.

Подозвав двух стрелков, он начал рубить задачи:

— Первый здесь, второй кроет угол. Полезли в обход, скатываетесь в низину.

Завершив инструктаж, он посмотрел на меня:

— Григорий Пантелеевич, при первых выстрелах, ускоряете шаг.

От этой будничной интонации по спине пополз неприятный холодок. Пахомов распределял людей по позициям, хладнокровно вписывая собственную жизнь в графу «допустимые потери».

— Пахомов, вы мне еще живым понадобитесь, — хмуро выдал я.

В ответ промелькнула скупая усмешка.

— Постараюсь не портить вам настроение.

Эта неуместная шутка посреди болотной грязи привела меня в чувство.

В стороне Фигнер увлеченно режиссировал свой спектакль. Тройку лошадей выгнали на податливый суглинок. К седлу приторочили окровавленную попону, свесив край прямо на кустарник. Имитируя паническое бегство, всадники взрыли копытами сырую землю, заложили крутой вираж, пальнули из трофейного карабина в сторону проезда. Один из диверсантов сочно, трехэтажно загнул по-матушке, нарочито громко вплетая французское «maréchal». Издали я бы и сам купился.

Взревев, кавалькада скакнула к старой дороге. Из усадьбы отозвались яростными воплями, и перекличка стала смещаться вслед за удаляющимся шумом.

— Всю свору мы этим не обманем, — заметил я.

Загоняя пистолет за пояс, Фигнер пожал плечами.

— Отсечем авангард, а дальше — лес.

Не теряя времени, Иван махнул рукой в сторону затянутой туманом просеки. Жерди легли на плечи: впереди двое фигнеровских, сзади я и один из наших стрелков. Удино захрипел, однако в обморок больше не проваливался. Нашего подстреленного парня загрузили в «Аврору», Ваня рассчитывал протащить повозку по кромке твердого грунта насколько это возможно.

Бросив взгляд через плечо, я увидел Пахомова. Ствол покоился на сгибе здоровой руки. В зарослях у плетня уже растворились его бойцы.

— Уходите, Григорий Пантелеевич. Пока у них там суматоха.

Сапоги с чавканьем провалились в болотную жижу. Распластанный на куске собственной роскошной кареты, маршал сипло втягивал воздух. Позади остались путающий следы Фигнер и готовый умереть Пахомов.

Через сотню шагов по заболоченному лесу стало ясно, что хватка преследователей пока ослабла, зато раскисшая земля уже вцепилась в конечности.

Удино трясло на импровизированных носилках из дверной обивки и плаща. Прощупывая каждый шаг длинной палкой стрелки искали проход. Аврора остановилась, дальше пути не было.

Маршал сипло хватал воздух, периодически его веки опускались, затем глаза распахивались вновь, возвращая осмысленную ясность. Силы давно покинули это простреленное тело, на плаву упрямого француза держала въевшаяся в подкорку привычка командовать. Организм мог отказывать, но не мозг.

Пока держалась твердая кромка, машина спасала, затем Ивану пришлось уйти в низину. Колеса немедленно начали резать торф, оставляя за нами издевательски четкую, широкую колею — бери и иди.

Подойдя к старой гати, Иван вышел из машины и надавил сапогом на край бревна. Древесина жалобно выпустила фонтанчик черной жижи. Оценив колеса «Авроры» и переведя взгляд на меня, он вздохнул.

Дальше он не проедет. Итак слишком рискованно выполз на относительно открытую местность. Но и оставлять «Аврору» врагам нельзя.

Я злился, сам материл, сам скрупулезно фиксировал каждую поломку, выслушивая казачьи шуточки про «пьющие телеги», но внутри все равно екнуло. В эту чавкающую топь предстояло спустить свое детище. А другого выхода нет. Враг не должен получить технику.

Оставлять врагу рабочие насосы, клапаны или даже узлы передачи нельзя, ведь толковому инженеру хватит пары часов наедине с целым механизмом, чтобы скопировать принцип.

— Снимаем всё ценное, — скомандовал я. — Что не утащим — калечить.

Опустив носилки на сухую кочку, бойцы бросились к бортам. Удино приоткрыл глаза, внимательно наблюдая за тем, как Ваня скрепя сердце срывает крышку бокового ящика.

Его лицо оставалось каменным, однако орудовал он яростно. Скрутив насосный узел, он сгрузил мелкие детали в мешок, после чего раскурочил все что видел. Выдрав клапанную пластину, сунул ее мне в руки, а само посадочное место сплющил ударом ноги. Пусть теперь парижские умники чешут затылки.

Прислонив к дереву трость, я тоже полез в грязь. Заворачивая инструмент в промасленную ветошь, торопливо сортировал баллоны. Разбухшая кожа скользила в руках, крепления поддавались неохотно. Один резервуар удалось накачать почти под завязку. Второй предательски травил воздух у горловины. Третий забили наполовину и сунули в чехол — сойдет и так.

После этого бросили сам насос в топь. Подхватив сверток, один из фигнеровских бойцов пригнулся и скользнул назад, в кусты. Пришлось отвернуться. Там, в тылу, наш командир с простреленной рукой уже покупал нам фору собственной кровью.

Мне досталась винтовка с неплохим зарядом. Проверяя затвор, я горько усмехнулся про себя. Ювелир-оружейник самолично тащит свое творение через болото, поскольку стрелков не хватает, ирония судьбы.

Удино цепко фиксировал происходящее.

— Ваши «телеги»? — резко спросил он с необычным для моего уха наречием.

— Наши.

— Кто делал оружие?

— Русские мастера.

Его взгляд скользнул по моей винтовке, затем уперся в перепачканные смазкой пальцы.

— Вы оружейник?

— Ювелир.

Француз поморщился от боли, правда глаза сузились. В памяти некстати всплыли исторические справки. Передо мной лежал упертый вояка, лезущий в самое пекло. Больше тридцати ранений за карьеру, любимец гренадеров и самого Бонапарта. Именно его Второй корпус сейчас давил нас у Двины, прикрывая северный фланг на Петербург.

А впереди ведь Березина. Сохрани мы привычный ход истории, так этот упрямец вывел бы остатки французской армии к переправам у Студёнки сквозь дым. Выдернув маршала в этот лес, мы изъяли из колоды Наполеона важнейший козырь, человека способного держать удар в критической ситуации.

— Почему именно я? — выдавил Удино.

— Вы командуете корпусом, маршал. Вполне веская причина, — ответил я, затягивая ремень на ящике.

Объяснять нюансы нашего планирования или ошибку с Деруа я не собирался.

Закончив с разборкой, Иван перерезал приводные ремни. Я буркнул:

— Все. Топим.

Бойцы навалились на борт машины. Подсунули жердь, выбили подпорку. Издав жалобный скрип, «Аврора» сползла в мутную жижу. Вода проглотила ступицы, грязь облепила борта. Машина исчезала в болотной яме.

Колеса ушли на дно, кузов накренился. Проверив берег и бросив в мешок деталь от насоса, он повернулся к носилкам.

— Вы уничтожаете ее, — констатировал Удино.

— Не отдавать же ее вашим соратникам.

— Жалко?

Покосившись на торчащий из грязи мокрый кусок дерева, я огрызнулся:

— Чертовски.

Француз прикрыл глаза. Кажись, до него дошло, что маршала пленила диверсионная группа, готовая ради секретности пустить на дно уникальные разработки.

Снова взявшись за жердь, бойцы направились по топи.

Сгнивший настил уводил в сторону наших разъездов.

Когда очередная доска с треском провалилась в грязь, боец чудом успел перепрыгнуть на толстый корень, указав нам обходной путь. Десять шагов. Еще пять. Жижа хлюпала под голенищами, Удино стонал.

И тут позади грохнуло. Один ружейный выстрел, следом двойной. А через секунду сквозь лесную сырость пробился характерный еле заметный звук пневматики.

Пахомов вступил в бой.

А ведь на штабной карте Толстого через это болото тянулась аккуратная тонкая линия. Я точно это помню, когда разглядывал окрестности усадьбы. Вот только под сапогами хлюпала вода, скользили гнилые корни и разъезжались древние жерди, державшиеся на честном слове.

Продвигались черепашьим шагом. Идущий в авангарде стрелок дотошно щупал настил, переносил вес на ногу и лишь затем кивком указывал безопасную точку. Замыкающим скользил Иван, мешок с трофейными деталями через плечо, на груди — чехол с баллонами, под мышкой — пневматический ствол.

Низина тонула в тумане. Между кочками поблескивала темная торфяная жижа с рыжей пленкой, приходилось вымерять каждое движение, дернешься быстрее — маршала тряхнет и рана снова откроется, замешкаешься — враги нагонят. Классическая альтернатива, будь она неладна: сдохнуть от пули прямо сейчас или угробить ценного пленника по дороге.

Ошарашенный утоплением техники Удино помалкивал, предпочитая наблюдать. Его взгляд гулял между невозмутимым Иваном, винтовкой у меня на груди и снующими по флангам дозорными. Француз явно складывал два и два. Нас было слишком мало, действовали мы слаженно.

Прощупав очередную слегу, стрелок осторожно перешагнул через корень. Передние носильщики благополучно миновали опасный участок. Я уже перенес вес, когда шагавший слева фигнеровец поставил сапог чуть шире, угодив прямо в скрытую водой обманку.

Дерево хрустнуло, парень ухнул в жижу по самый пояс, резко дернув задний край носилок вниз. Удино кубарем покатился вправо, ремни угрожающе натянулись, срывая окровавленную обивку. Пока передние отчаянно балансировали, я вцепился в бедолагу-стрелка. Иван рыбкой скользнул к воде, успев прижать маршала за мундир со здоровой стороны.

Барахтаясь в торфе, провалившийся боец грязно выругался и с моей помощью вылез.

— Замри, идиот! — тихо рявкнул я.

При рывке бинты Удино съехали, из-под края полотна толчками выходила свежая кровь, пропитывая воротник. Зажмурившись от адской боли, француз попытался вскинуть голову, но тут же откинулся назад.

Содрав ремень через голову, я не глядя сунул оружие подоспевшему Ивану. Тот сгреб ее в охапку к своим баллонам. Прямо сейчас практически весь наш пневматический арсенал, за вычетом отряда Пахомова, находился в руках великана. Надежнее сейфа не придумаешь.

— Правый край выше! — скомандовал я носильщикам. — Держать!

Свободной рукой я наспех подтянул несущий ремень, скомкал кусок сорванного плаща и вдавил прямо в рану. Пальцы стали липкими и скользкими, перетянешь выше — хлынет пуще прежнего, оставишь так на следующем ухабе пленник выскользнет в болото.

Француз помутневшим взглядом уставился на меня, наконец-то без былой спеси. Но и без всякой благодарности. Его жизнь висела на моих перепачканных торфом пальцах, вжимающих мокрую кожу в пробитую рану.

— Терпите, маршал, — бросил я по-французски и сразу перешел на русский: — Пошли потихоньку. Без рывков!

Сквозь боль Удино процедил что-то непонятное.

Как только узел затянулся, француз со свистом втянул воздух. Изуродованные болью губы дрогнули, но он не закричал. Двужильный мужик, из тех, кого картечь крошит в капусту, а они упрямо лезут обратно в седло.

Двинулись дальше.

Стрелок буквально вынюхивал дорогу. Ткнет палкой, перенесет вес, дождется авангарда и только затем укажет место для шага.

С тыла донесся перестук копыт. Сперва звонкий, затем сменился чавканьем — преследователи спешились у кромки болота, рявкнул хриплый голос. Как Пахомов ни старался, часть французской погони все же села нам на хвост. В трясине кавалерия бесполезна, но пеший вольтижер с мушкетом везде опасен.

Идущий слева дозорный растворился в тумане. Вынырнув обратно через десяток ударов сердца, он рубанул двумя пальцами назад и плавно опустил ладонь вниз. Двое или больше. Пешие, идут скрытно.

— Замерли, — одними губами передал я носильщикам. — Не дышать.

Удино тоже всё понял. Переводя лихорадочно блестящие глаза с тумана на меня, он мучительно пытался придумать что-то. Я был готов стукнуть маршала, чтобы тот потерял сознание и не выдал нас ненароком.

И тут впереди приглушенно забубнили голоса.

Говорили вроде бы по-русски. Авангардный стрелок присел, прижав ладонь к земле. Впрочем, после всех этих событий верить родному мату мы не могли, в этом лесу смешались в кровавую кашу и казаки, и заблудившиеся егеря, и поляки в чужих шинелях и лягушатники с русскими пленными. Нарваться на вражеский пикет вполне вероятно.

Звук выстрела в тылу отвлек, справа брызнула щепа, пуля с мясом вырвала кусок коры, осыпав нас трухой. Носильщики инстинктивно вжали головы в плечи.

Я жестом приказал замереть и сдернул винтовку. Распластавшись у самого края гати, я удобно пристроил локоть на толстый корень.

Расклад хуже некуда, видимость нулевая, впереди неизвестность, сзади наседают злые спешенные конники. А рядом жмутся перепуганные носильщики с истекающим кровью Удино.

Линза прицела запотела. Мазнув по ней рукавом, я снова вжался щекой в приклад. В мутном оптическом круге мелькали серые стволы, кочки да размытые силуэты справа. Оптика хороша для чистой работы. В этом проклятом тумане она сужала мир до мутного пятна, где враг растворялся за веткой.

Французы кажется втянулись в болото. Кто-то тащил в поводу лошадь, сквозь туман пробивался конский храп и отборная матерщина. Двое других забирали правее, целясь на сухую гряду. Обойдут с фланга — и наши носильщики превратятся в отличные ростовые мишени.

Где-то далеко Пахомов продолжал держать арьергард. Сперва выстрелы оттуда гремели часто. Теперь же за каждым новым следовала томительная пауза, зато французские ружья огрызались все злее. Баллоны пустеют, люди выдыхаются, рука командира разбита. Пахомов покупал нам последние секунды.

За моей спиной надсадно сипел Удино, короткий вдох, влажное бульканье, а после пауза. Связанный маршал больше не ругался, тело начало сдавать, только чудовищное упрямство еще удерживало его на этом свете.

Справа в перекрестье мелькнул французский вольтижер. Пригнувшись за кочкой, он высматривал удобную позицию, чтобы взять носилки на прицел. Чуть позади второй тянул упирающуюся лошадь. Я поймал стрелка оптикой, потом потерял за стволом, снова выцелил плечо и край кивера.

Промазать по человеку в таком молоке, значит выдать себя и подарить идеальную мишень. Зато конская туша занимала почти весь обзор. Взмыленная, нервная, дергающая мордой. Если скотина запаникует, правый фланг смешается как минимум на минуту.

Я плавно потянул спуск, дистанция не подкачала. Получив пулю, животное истошно завизжало, рвануло назад и со всей дури ударило поводом по рукам провожатого. Тот поскользнулся и полетел в жижу, вольтижер шарахнулся следом, оба истошно заорали, мешая друг другу. Из тумана в нашу сторону торопливо огрызнулись огнем, пули прошли сильно правее, срезав ветки и хлюпнув в воду.

Я опустил ствол. Ждать чудес не стоило. И тут неподалеку забубнили голоса.

Сквозь туман проступили острия пик. Следом вынырнули мокрые папахи, храпящие конские морды и перемазанные торфом бородатые лица. Казачий разъезд двигался цепью. Идущий впереди плавно вскинул карабин, благо не в нас, а чуть в сторону, в кусты за нашими спинами.

— Стой! Кто такие?

Наш авангардный поднял над головой какую-то бумажку.

— Отряд Саламандры! С важным пленным. Выходим к своим!

Казак из-за их спин, видимо, тот, кто умел читать, подошел и поднес бумагу к глазам и выдал такую многоэтажную, виртуозную русскую тираду, что меня впервые за день отпустило. Ни один француз в мире не смог бы так искренне и сочно обматерить кусок бумаги посреди болота.

— Свои! Волоките носилки. Правый край сейчас подчистим.

Казаки заработали, двое спешились и скользнули вправо, туда, где барахтался сорванный французский обход. Грохнул дуплет, короткая возня в кустах, еще один выстрел. Французы ответили жидким огнем и покатились обратно. Нарвавшись на свежее подкрепление, лезть в трясину они не рискнули. Со стороны Пахомова тоже поутихло, а это меня не радовало.

Двое казаков перехватили носилки. Я вцепился в жердь у правого плеча Удино. После того рывка на гати бинты приходилось постоянно придавливать. Маршал лежал с закрытыми глазами, дыхание срывалось на булькающий клекот.

Я посмотрел назад. Там Фигнер и Пахомов. Неужели погибли?