Глава 16

Фигнер тихо выдохнул. Мне хватило короткого «он», чтобы пульс забился набатом в ушах. А Пахомову нужен был просвет для выстрела.

Кучер гнал карету по узкому гребню. Охрана облепила дверцы, как мухи: жандарм прижался вплотную, адъютант перекрыл окно плечом и полой мундира. На долю секунды в этой кутерьме вновь мелькнуло лицо с седой прядью у виска. И тут же просвет закрыл лошадиный круп.

Второго шанса французы не дали.

У трухлявого пня дернулся было молодой стрелок, но Пахомов рубанул ладонью воздух: стоять! Старшой опустил винтовку только тогда, когда кучер увел карету за стену, к хозяйственным постройкам. Сначала скрылось окно, потом показался жандарм, мелькнули колеса сквозь кусты, и тишина.

После случая с Деруа мы все немного перестраховывались. Пахомов сейчас тоже мог всадить пулю в случайное плечо или ту самую седую прядь, полагаясь на удачу. Но он решил подождать, жуткий он все же мужик.

Фигнер ткнул пальцем вдоль стены.

— Уходят к скотному двору! Там проезд, видать.

Пахомов крутил головой, расставляя своих.

— Ты — рывком по канаве! Ты — через посадку! Мишка, держишься за мной! — Он зло зыркнул на бойцов. — Без моей команды дальше десяти саженей не соваться!

На меня он даже не посмотрел. Прихватив одного бойца, Фигнер рванул флангом вдоль стены и тут же скрылся в кустах. Пахомов погнал стрелков низом. Мы с Иваном направились проплешинам.

Выскочили на точку перехвата через пару минут. Пусто.

Я понял это по перекошенному лицу Пахомова. Он резко тормознул и припал на колено, уставившись в грязь. Тяжелый экипаж прорезал глубокие колеи, подковы впечатались в обочину. Трава возле того места, где была дверца, примята полукругом. На стеблях блестела свежая кровь, рядом валялся окровавленный лоскут.

Дверь распахивали, кому-то внутри пускали кровь или наспех бинтовали, пока остальные стояли на стреме. Везли очень важную птицу.

Фигнер растер кровь на пальцах.

— Свежая, только что ушли.

Пахомов вперился взглядом в сторону хозяйственных построек.

— Бинты меняли или отпаивали, потом погнали дальше.

— Во двор пошли? — встрял я.

Он ткнул пальцем в край колеи:

— Смотри, тут кучер остановился, а после резко дернул. К главным воротам пошел бы спокойнее, значит, ищет навес или черный ход.

Фигнер выпрямился, заглядывая за низкий кусок стены.

— Там конюшни за садом и старая мельничная дорога. Я обойду посадкой, гляну двор.

— Мне нужно увидеть его лицо, — заявил Пахомов.

Мокрая глина читалась как ювелирный воск в моей старой мастерской. Там по отпечатку видно, как мастер давил штихелем. Вот топтался жандарм, вот лошади рвали упряжь, тот же слепок.

Пахомов резко развернулся к своим:

— Двое — вперед! Ты — по канаве, ты — в посадку. Мишка, ко мне, железо спрятать, баллонами не звенеть, твою мать!

Парнишка с царапиной у губы, которого звали Мишкой, подскочил к нему. Он лихорадочно поправил ремень и накрыл ладонью крепление баллона. Держится бодрячком, правда кадык ходит ходуном.

Сквозь ветки старой яблони мелькнул Фигнер, присел, махнул своему бойцу ладонью вниз — и снова пропал.

Мы влезли в бутылочное горлышко. Слева были старые деревья, справа блестела канава, переходящая в топь. У поваленного плетня кто-то заботливо раскидал жерди в стороны, расчищая путь. Обоз в такой суматохе просто снес бы преграду к чертям собачьим. А эти сработали чисто и аккуратно.

Взгляд зацепился за растоптанную обочину, следы сапог виднелись поперек колеи.

Двинулись медленнее. Идущий по канаве боец вдруг резко выкинул руку вниз, потом ткнул двумя пальцами в сторону дороги. Пахомов сгреб меня за плечо и прижад к земле. Я распластался по траве.

Из-за деревьев вывалились французы.

Впереди шли двое пеших вольтижеров с ружьями наготове. Они рыскают глазами по кустам, за ними идет офицер в темном мундире и жандарм, сзади болтаются двое конных. Явно не основная охрана, скорее зачистка флангов после прохода первого лица. Значит, карета совсем рядом и у них началась паранойя.

Пахомов нырнул за узловатый корень.

— Мишка, сюда! — недовольно прошипел он.

Парнишка залег у старой березы, пристроив локоть на кочку. Второго стрелка командир отправил в канаву, третьего посадил подле наших колес.

Ни о какой грамотной засаде речи уже не шло, место дрянь, сзади низина.

Пахомов пристроил ствол на мох.

— Первые двое мои, — едва слышно процедил он. — Остальные — по отмашке.

Мишка заворочался у березы. Блеск металлического баллона дал блик. Парень торопливо закрыл его ладонью и вцепился в приклад.

На дороге французский офицер вскинул руку. Вольтижеры разошлись веером, тыча стволами в кусты.

Пахомов не дышал. Если кто-то из нас сейчас хотя бы хрустнет веткой, нам конец.

Нервы звенели, требуя спустить курок, французский офицер топтался прямо на проезде, вольтижеры расходились веером, охрана у кареты зашевелилась. Но Пахомов смотрел на них как я смотрел на сложную пайку. Дрогнет рука, поспешишь — сожжешь к чертям всю работу.

Мишка у березы завозился, устраиваясь повыше. Сухая земля и жесткий корень давали отличный упор локтю, зато жидкий куст ни хрена не прятал. Парнишка потянул винтовку к плечу, перехватил ремень, и узкое латунное кольцо у баллона предательски поймало тусклый свет.

Блик ударил по глазам.

Вольтижер у дороги вскинул голову. Дернул ружье к плечу, истошно вопя:

— Là! Dans les buissons! (Там! В кустах!)

Пахомов ударил на опережение, вольтижера крутануло на месте. Он осел в грязь, выронив оружие, и судорожно заскреб пальцами по ремням на пробитой груди.

— Канава, работай! — рявкнул Пахомов.

Хлопнул второй выстрел, француз как раз крутил головой в поисках несуществующего дыма и глупо подставил бок. Пуля вошла аккурат под ребра, солдат сделал два пьяных шага и сверзился лицом на обочину.

Засада вскрылась, французский офицер еще не понимал, откуда конкретно бьют, но среагировал, рубанул рукой в сторону конных.

Драгуны горохом ссыпались с седел, один потянул лошадь поперек проезда, создавая живой щит, второй потащил свою к садовой стене. Жандарм прыгнул за ствол старой яблони и вслепую всадил пулю в нашу посадку. Грохнуло так, что заложило уши. Во все стороны брызнула щепа от плетня, рукав кафтана осыпало комьями мерзлой земли.

Французы остервенело палили по кустам и канаве. Сизый пороховой дым рваными клочьями повис между ветками, ослепляя их же самих, но плотность огня только росла.

Из-за поворота высунулся черный лакированный бок кареты. Кучер отчаянно наматывал поводья на кулаки, удерживая взбесившихся от стрельбы лошадей у самой стены, пара жандармов своими тушами закрыла окно.

Офицер на дороге наконец сообразил, что мы тут не просто так гуляем. Плашмя ударив саблей по лошадиному крупу, он загнал животное прямо между лесом и каретой. Остальные бросились делать то же самое — заслоняли экипаж лошадьми, спинами, собственным мясом, лишь бы дать кучеру коридор к спасительному двору.

Пахомов снова выстрелил, жандарм у яблони захрипел, схватился за горло и сполз по стволу. Французы дико завертели головами, ожидая увидеть дым от выстрела, и снова уперлись взглядами в сырые кусты.

— Le diable! (Дьявол!) — истошно завопил кто-то у кареты.

Ему вторила отборная немецкая брань про лесных демонов. Страх неизвестности ломал их строй, правда офицер не давал им рассыпаться. Заметив какое-то шевеление у березы, он ткнул туда саблей:

— Là-haut! Feu! (Там наверху! Огонь!)

Пахомов рубанул рукой вниз:

— Вжимайся в землю!

Мишка попытался сползти с корня: потянул ствол на себя, прижал винтовку к груди и тут же увидел, как командир после очередного выстрела лихорадочно шарит по поясу в поисках сменного баллона с воздухом. Карета уходила, давление падало.

Мальчишка выхватил запасной цилиндр. По-хорошему, надо было просто катнуть его по траве, но мешал чертов корень. Парнишка приподнялся буквально на ладонь, чтобы перебросить баллон верхом.

Грянул выстрел.

Мишку словно выключили. Рука с зажатым баллоном дернулась в сторону, колени подогнулись. На секунду он повернул к нам лицо с абсолютно детским и искренним недоумением в глазах. А после ничком упал в мокрую траву. Железный цилиндр выскользнул из разжавшихся пальцев, звякнул о корень и покатился к краю канавы.

Пахомов дернулся за ним. Едва он высунулся из-за укрытия, офицер скомандовал залп и две пули взрыли землю в сантиметрах от его лица, третья вдребезги разнесла край старой каменной кладки. Каменное крошево брызнуло во все стороны. Один острый осколок глубоко распорол Пахомову предплечье, второй вспорол кисть.

Старшой отшатнулся, между пальцами толчками хлестала кровь. Он попытался перехватить тяжелую винтовку левой рукой, пристроить на ложе правую и зарычал от бессилия. Боль он бы стерпел, но стрелять с таким ранением было невозможно.

— Мишка?.. — хрипло позвал он.

Мертвый мальчишка лежал уткнувшись лицом в грязь.

Стрелок в канаве успел снять еще одного жандарма, прежде чем французский свинец раздробил ему ногу. Без единого крика боец осел на дно и пополз назад на одних локтях, волоча за собой винтовку и оставляя на мокрой траве жирный кровавый след. Третий наш, у плетня, был цел, но жандармы прижали его к земле плотным огнем, пули так и щелкали по жердям над его головой.

Наш крохотный отряд рассыпался.

Пахомов баюкал окровавленную кисть за корнем.

— У плетня… лежать, — выдавил он. — Канава… ствол береги. Иван, не суйся.

Ваня жестко надавил мне на плечо. Ниже. Еще ниже. Я и так почти врос в землю, щека чувствовала сырую глину.

Французы дали слитный залп по кустам, кучер остервенело хлестанул лошадей, карета дернулась и вписалась в поворот.

Я неотрывно смотрел на Мишку.

Еще минуту назад он пыжился, стараясь казаться суровым ветераном. А теперь лежал в грязи. Возле его безжизненной руки валялась пневматика, сползший чехол обнажил ложе, и я до рези в глазах узнавал каждую деталь своего творения: массивный приклад, узел крепления, редуктор.

Баллон валялся у корня в двух шагах, а винтовка еще ближе.

И я вдруг понял, что кроме меня останавливать карету больше некому.

Я потянул к себе Мишкину винтовку. Стрелок из меня был хреновый. По крайней мере в сравнении с моими снайперами. Зато я чувствовал это оружие, физически ощущал, как ложится в резьбу баллон, где может перекосить прокладку, и на слух отличал боевой звук клапана от вялого «плевка».

Французы продолжали крошить плетень. Иван распластался рядом, подцепил ремень пальцами и вытянул цилиндр, перекатил его мне под локоть.

— Клапан не сорви, — глухо бросил из-за корня Пахомов. — Перекосишь — стравит весь воздух.

Во дает. Мне, создателю этой штуковины, инструктаж читает. Но было некогда огрызаться

Я проверил крепление. Держит. На один-два выстрела должно хватить, если Мишка до этого не палил впустую. Приклад лег неудобно, у пацана плечо было вдвое уже моего, я вмялся щекой в ложе, упер локоть в мокрый корень и попытался выцелить хоть что-то сквозь ветки.

— Левее бери Григорий Пантелеич, — скомандовал Пахомов. — Видишь лошадь поперек дороги?

— Вижу.

— За ней офицер, сабля в правой руке. Целься в него, он их в кучу собирает.

В сизом дыму я не сразу его нашел, сплошная мешанина: тут жандарм суетится, там вольтижер палит наугад. Потом сверкнуло лезвие, офицер взмахнул саблей, указывая своим направление огня.

— Жди, — выдохнул Пахомов. — Поднимет руку — бей. Я скажу.

Я поймал оптикой темный мундир. Дышать. Не дергать кисть. На тренировках эти советы легко давались, а тут палец ходит ходуном, еще и пульс долбит в виски так, что аж в глазах темнеет.

— Правее… — шепнул Пахомов. — Давай!

Я вжал спуск.

Хлесткий звук и я даже испугался, что мазанул. Но офицер дернулся, стукнулся плечом о лошадиный круп и мешком осел в грязь. Сабля выпала из обмякшей руки, жандарм у дверцы ошалело обернулся, конный выронил повод, кто-то пальнул вообще в «молоко».

У французов посыпался строй, единый голос пропал.

— Готов, — констатировал Пахомов. — Теперь карета.

Я дернул ствол к экипажу. В перекрестье сразу попал здоровенный жандарм с карабином, закрывал окно своей тушей. Я уже выбрал свободный ход спуска, но Пахомов шикнул:

— Нет! Коренная! Правая, у стены!

О как. Интересная логика, свалим нужную лошадь на повороте и вырвем главную шестеренку из механизма, завяжем весь экипаж в узел.

Я перевел прицел. Темная шея, мокрый бок, мыло на ремнях, лошадь мотала башкой, кучер рвал поводья. Стрелять в человека оказалось парадоксально проще: тот с карабином хотел меня убить. А животина-то не при чем, она прсто тянула лямку.

— Бей, уйдут ведь! — прохрипел Пахомов.

Я выстрелил. Пуля вошла чуть ниже шеи, прямо в грудь. Коренная взвилась на дыбы, страшно захрипела, рванула упряжь и свалилась. Вторая лошадь шарахнулась в сторону, пристяжная дернула влево. Кучер вскочил на козлах, всем весом навалившись на поводья. Почти вытянул. Почти. Правое колесо соскользнуло с гребня в грязное месиво, карету крутануло боком и она села на оси у самой канавы. Жандарм чудом успел отпрыгнуть из-под подножки.

Начался кромешный ад, кто-то бросился к бьющейся лошади, кучер трехэтажно матерился, пытаясь перерезать постромки. Жандарм вскинул карабин и вслепую выпалил по кустам.

— Дверцу кроют, — бросил Пахомов. — Снимай крупного. Спокойно.

Я снова поймал в прицел того здоровяка. Мушка плясала: грудь — пояс — снова грудь. Затаил дыхание. Нажал.

Вялый хлопок, пуля бессильно взрыла грязь под колесом кареты. Жандарм отпрыгнул за кузов и тут же всадил ответный выстрел прямо в наш корень. Меня обдало каменной крошкой, я нырнул в мокрую траву.

— Давление? — процедил Пахомов.

Я схватил баллон. Мишка успел высадить почти все. Клапан еле открылся.

— Пустой. Меняю.

Я сгреб запасной цилиндр, который притащил Иван. Пальцы одеревенели от адреналина, они были перемазаны чужой кровью, я дернул крепление и заклинил резьбу.

— Не рви, — одернул Пахомов. — Пол-оборота назад. Теперь снимай, прокладку не зажуй.

Старый баллон едва не выскользнул в траву, но Иван, подползший вплотную, перехватил его. Французы остервенело лупили по березе. Наш стрелок у плетня огрызнулся выстрелом, и в эту секунду Ваня рванул к Мишке, выдернул из-под мертвого тела второй запасной баллон, переждал пулю, ударившую в грязь перед носом, и ужом скользнул обратно под прикрытие могучих корней.

Я вкручивал новый цилиндр. Снова криво.

— Назад, — даже не глядя на меня, приказал Пахомов. — Мягко должно идти.

А нервишки-то шалят. Я выдохнул. Повернул еще раз. Резьба пошла, машинально прощупал прокладку, прижал приклад и сделал пробный взвод.

— Готово.

Французы очухались. Жандармы встали у дверцы. Вольтижер ушел за каменную кладку и лупил оттуда. Кучер, бросив поводья, остервенело пилил ножом ремни павшей коренной, пытаясь освободить вторую лошадь. Если срежет — вытянут экипаж на одном животном.

Я взял кучера на мушку. Потом передумал и перевел ствол на жандарма, который его прикрывал. Один жандарм резко развернулся к окну, второй вскинул ствол в нашу сторону. Изнутри кто-то с силой толкнул дверь. Французы попытались ее удержать, но удар повторился. В образовавшуюся щель высунулась рука в темном рукаве — и тут же пропала.

Я вцепился в винтовку, удерживая прицел на дороге.

Жандарм навалился плечом, пытаясь захлопнуть дверцу обратно, он рявкнул что-то в салон и шарахнулся в сторону. Из темного провала вынырнула рука, сжимающая пистолет.

— Маршала надо брать живым! — выплюнул я.

Я дернул ствол к дверце, но слева послышался звук. Наш выживший у плетня боец дождался своего мига, жандарм подавился воздухом и кулем свалился под колесо.

Французы огрызнулись, свинец вновь защелкал по кустам. Одна пуля со смачным стуком впилась в ствол надо мной, вторая взрыла грязь в миллиметре от моего лица.

Жандарм не удержал створку и Удино вывалился наружу грубо отшвырнув воина здоровым плечом.

Вот он, седая прядь, массивный лоб, перекошенный от боли рот. Правая сторона мундира залита кровью, под ней бугрится тугая перевязь. Простреленной рукой он сжимал пистолет и пытался вскинуть ствол, но разорванные мышцы не пустили, оружие бессильно смотрело в землю.

— Рука не рабочая, выше не вскинет, — задумчиво прошептал Пахомов. — Держи тех, кто за ним!

Я поймал в прицел последнего жандарма у заднего колеса. Тот отчаянно дергал карабин, разрываясь между нами и маршалом. У кареты творился хаос: кучер пилил постромки, лекарь висел на подножке.

Иван ударил в эту суматоху. Пока я пытался понять что делать дальше, этот богатырь умудрился проползти вдоль канавы, откуда его не видно было.

Он скользнул над землей, прямо через труп лошади. Жандарм дернулся к нему, я вжал спуск, но слева снова щелкнуло. Француз сложился пополам и осел на ступицу.

Иван с ходу впечатался плечом в грудь Удино. Пистолетная рука маршала мотнулась, Ваня рубанул по запястью, выбив оружие в грязь, и тут же наступил на него сапогом.

Удино грязно выругался. В этом рыке слышалась власть, но сейчас обладатель этого голоса лежал мордой в грязь, а русский сапог топтал его пистолет. Маршал видать хотел вырвать простреленное плечо и с шипением втянул воздух. Иван намертво зафиксировал его за здоровую руку.

— Вяжи, — бросил Пахомов. — Рану не рви.

Я швырнул винтовку на кормовую попону и бросился к Ване, выхватил узкий ремень, вощеный шнур, нож.

Иван рывком перевернул маршала на бок. Я пропустил ремень ниже локтей, аккуратно обошел залитое кровью плечо и стянул кисти. В мастерской таким узлом я фиксировал хрупкие оправы.

— Ниже бери, — контролировал Пахомов. — Теперь шнур кидай поверх.

Я сдержал желание огрызнуться. Учить старого ювелира вязать узлы, все равно что учить рыбу плавать. Но я затянул шнур. Яйцо курицу не учит, сейчас курица предпочитала не выпендриваться.

Удино сверкнул глазами. Видать понял, что его бережно пеленают и от этого взбесился еще сильнее. Он выплюнул презрительную фразу.

— Пусть гавкает, — отрезал Пахомов. — Дышит, и ладно.

Из-за садовой стены бесшумной тенью вынырнул Фигнер. Зашел с тыла, его боец волок за шиворот адъютанта, прижимающего к груди кожаный портфель.

— Бумаги у него, — кивнул Фигнер.

Тут жандарм дернулся и из-под его ног с подножки рухнул в грязь дорожный ящик. Крышка отлетела. В лужу брызнули бумаги, обломки сургуча и узкий футляр с золотым тиснением. Футляр раскрылся.

На мокрую глину выкатился маршальский жезл.

Я подцепил жезл двумя пальцами и мазнул взглядом по березе, Мишка так и лежал в траве. «Вернемся за тобой», — мелькнула и тут же пропала глупая мысль. Война не дает отсрочек на похороны.

Из-за садовой стены донеслись новые команды. Перестук копыт по твердому тракту. Треск выстрела. Ответный крик.

К французам подошла строевая кавалерия.

Иван схватился за рычаги привода, разворачивая «Аврору». Лошади всхрапнули, колеса вязли на краю канавы. Под попоной валялся маршальский жезл, рядом хрипел связанный Удино.

Французские конники уже входили в проезд и нам предстояло гнать на них.