Глава 15

Еловые лапы сомкнулись за Пахомовым. У «Авроры» словно стало легче дышать, хотя ушло-то всего ничего людей.

Я взвесилна ладони серебряную пластину. Вчерашний разнос Толстого загнал меня в угол: сиди, наблюдай, под руку не лезь. И Ванькино сопение за спиной только подтверждало приказ.

От штаба вынырнул казак. Прямо с седла бросил:

— К Федору Иванычу просят.

Спрятав профиль, я отошел от дерева.

У карты теперь творилось черт знает что. Суета, грязь, отрывистые команды. Мимо амбара Беверлея волокли окровавленных людей. Сам Беверлей с закатанными рукавами грудью стоял в дверях, отпихивая зевак. И офицеры отступали.

— Потом, господа! Дайте пройти!

Граф голоса не повышал. Нависнув над столом, он выжимал из очередного запыхавшегося гонца суть и гнал прочь. Лицо разглядел? Жандармы где шли? Сам коней видел или брешут? Повозка лекарская была? В этой суматохе Толстой отрезал слухи.

Фигнер плел свою сеть грамотно, избегая скученности. На каждой узловой дороге сидела тройка: первый пас главную колею, второй контролировал обочину, третий стерег лошадей. При смене позиции двое оставались на стреме, один гнал с донесением. На стол Толстому ложились живые куски мозаики: батарейная дорога, мосты, лекарские дворы, проселок у старой вырубки, низина возле оврага.

С батарейной дороги прискакал молодой «фигнеровец», весь в пыли, на сапогах пуды глины, шнурок с биркой съехал под воротник.

— Там все же маршал, — выдохнул парень. — Точно он, профиль сверили. Свита при нем: жандармы впереди, пара адъютантов, лекарь. Наши лягушатников у дороги прижали, те уж пятиться начали. Так Удино сам примчался. Орал, развернул их обратно к батарее.

Толстой глянул на меня.

— Сходится?

— Вполне. Летит «латать дыры».

Связной сглотнул ком в горле:

— Ребята там остались. Меня к вам погнали.

Тройка отработала как надо, не бросила позицию ради галочки в докладе. Удино мог сорваться в любую минуту, и оставшиеся «фигнеровцы» должны были засечь, куда именно.

Вскоре доложили от мостов. Там тоже заметили маршальскую суету. Рожи из-за порохового дыма и мешанины телег разглядеть не вышло, зато жандармы яростно расчищали проход, у обочины маячили сменные лошади. Удино рвался везде поспеть. В истории полководцы именно так и ловили пули: мотаясь по передовой, пытаясь своим горбом разгрузить все проблемы тактики.

Пахомов тем временем вышел на рубеж. Его тройка закрепилась у лесной дороги между болотом и оврагом — именно там намечался проезд маршала. Наблюдатель выжидал профиль, запасной стрелок страховал, третий обеспечивал связку с Лукьяном. Сам Лукьян на пару с Антипкой перекрывали отходы к «Авроре» и в чащу. Фигуры расставили. Только бой начал обгонять наши расчеты. Было такой ощущение, что началась какая-то глобальная шахматная партия, в которой надо короля-Удино загнать в ловушку.

Гонцы пошли сплошным потоком. Один клялся, что французы тянут резервы из второй линии к мостам. Другой божился насчет закрытой повозки у лекарского двора. А еще один притащил весть от Давыдова: казаки навели шороху у старого мостика, заставив неприятеля срочно перебросить туда конных. Граф фильтровал эту кашу.

— Карету своими глазами видел? — насел Толстой на очередного посыльного.

— Крышу закрытую приметил. А чья — бес ее знает.

— Лицо?

— Не разглядел.

— Значит, просто крытая повозка. Свободен.

Вот так, никаких домыслов.

Тяжелее всего дался доклад связного с двойной зарубкой на серебре. Эту метку я приметил на груди парня еще на подходе — утром именно он получил пластину с поворотом лица.

Добежав до стола, парень согнулся пополам, уперев руки в колени, и жадно глотал воздух. Толстой сунул ему кружку. Тот сделал большой глоток, утерся грязным рукавом.

— Ранили Удино. В плечо. И это не Отрядные стрелки. Он сам нарвался на выстрел. Наши чуть не в упор видели. Кровь на мундире, лекарь к нему прямо у обочины кинулся… В седле он еще подержался, потом стащили. Адъютант орал, что Сен-Сир командует теперь.

Над столом стало тихо. На секунду стало слышно лишь Беверлея за амбаром, распекавшего своего подчиненного.

— Живой? — глухо спросил граф.

— Живой. Злой как черт. Рука висит.

— Попятился француз?

— Никак нет. Сен-Сир их взял. Жандармы ходы к штабу перекрыли. Адъютанты во все стороны брызнули. Не бегут они, ваше сиятельство. Строй держат.

Дрянное дело, корпус выдержал потерю командира, а Сен-Сир перехватил вожжи.

Взгляд сам упал на разложенную бумагу. Раненый маршал — уже не всадник со свитой. Правила поменялись, теперь это обуза. Его будут увозить скрытно, прятать от чужих и своих, чтобы не ломать боевой дух армии.

Толстой стукнул костяшкой по лесной дороге Пахомова.

— Фигнер его здесь караулит?

— Да, — кивнул связной. — Жандармы тропу к лесу чистят. У лекарей с повозкой суетятся. Правда, после ранения они заметались, сразу две дороги щупают.

— Передай Пахомову: ждать. Будут сомнения — сидеть тихо.

Парень отлип от стола и захромал прочь. Толстой уставился в меня.

— Что не так?

Я ответил не сразу. На бумаге всё сходилось, Давыдов отвлекает, Фигнер перекрыл узлы, а Пахомов караулит эскорт. Слишком гладко, я давно не верю в такие вещи.

Концом трости я обвел пустоту западнее города.

— Вот здесь дыра.

— Второстепенный тракт.

— Утром — да. Пока он мотался между батареей и мостами. Сейчас ему нужен тихий двор и лекари. И желательно без свидетелей.

Толстой уставился на карту. Я прикусил язык, чтобы не ляпнуть лишнего — ведь знал про ранение, вот только надеялся что мои снайперы поучаствуют в этом, а оно вон как вышло. История.

— Фигнер кроет главные пути, — процедил граф.

— С простреленным плечом им теперь не главные пути нужны.

К вечеру приволокли записку от Фигнера. Посыльный был вымазан в грязи, на виске запеклась кровь.

«Маршала готовят к вывозу маршала. Направление мутное. Пока главный след ведет к дороге Пахомова. Оставил там своих, ушел щупать остальные направления».

Граф пробежал глазами каракули и скомкал бумагу.

— Значит, ждем, пока точно опознают лицо.

Известие о ранении Удино приглушило гомон у штабного стола. Одно дело выслеживать маршала на коне, окруженного свитой, и совсем другое — искать искалеченного врага. Теперь его могли тащить на носилках, прятать в наглухо закрытой повозке, накинув поверх окровавленных эполет чужую шинель. Лицо, ради которого Пахомов морозил стрелков у лесной дороги, могло исчезнуть за дверцей экипажа.

От мостов повалила толпа очевидцев. Рваные куски боя сыпались на стол Толстого. Каждый гонец свято верил, что притащил разгадку. Я в какой-то момент сам утал этого всего. Не так я представлял себе сводки с фронта.

Но по настоящему важную зацепку приволок егерь с пробитым бедром. Беверлей зажимал ему рану, пока тот, кривясь, докладывал:

— У мостов французов давят. Важных шишек заворачивают к садам. Своими глазами видел, жандарм возчика плетью перетянул, дорогу чистил.

Толстой поднял от карты тяжелый взгляд:

— К каким садам?

Егерь ткнул грязным пальцем. И не в пахомовскую лесную просеку, а левее. Аккурат в тонкую линию, что вела к усадьбе.

Я сдержал радостный возглас. Вскоре из конской свалки вынырнул казак от Давыдова. Лицо в саже, над бровью запеклась кровь. С седла он сполз с тяжелым стоном.

— Денис Васильевич по повозке вдарил у старого хода, — прохрипел он. — Охрана злая. Верх крытый, лекарь у дверцы трется, офицеры впереди. Наши им зад отсекли, двоих конных свалили, экипаж застопорили.

Толстой рубанул:

— Лицо видели?

— Куда там. Полотнищем затянули, жандармы кольцом прут. Денис Васильевич рассудил, что упускать нельзя.

От нарисовавшейся картинки запах пороха будто ударил в нос. Давыдов засек идеальную мишень: суета, лекарь, эскорт.

— Что дальше? — бросил граф.

— Французы к своим отбились, наши у моста снова бучу подняли. Денис Васильевич велели передать: ежели это маршал был, то далеко он с такой раной не уйдет.

Казак умолк, уставившись на карту в поисках ответов. Толстой махнул рукой, отправляя его к водовозам, и приказал выдать свежую лошадь.

Следом нарисовался пахомовский человек, из тех, кто сутками врастает в мох и открывает рот только по делу.

— Пахомов давыдовский налет наблюдал, — доложил он. — Своим бить запретил.

Толстой вскинул голову.

— Причина?

— Профиль не срисовали. Свита по всем приметам маршальская, охрана. Но наблюдатель добро не дал. Пахомов стрелков придержал.

В груди немного отпустило. У Давыдова задача простая — навести шороху, отсечь эскорт и заставить французов вскрыть карты. Палить просто так Пахомову не дозволялось.

— Кого тащили? — спросил Толстой.

Связной размазал грязь по щеке.

— Деруа. Баварского генерала. Тяжелый. Лекарь при нем, охрана злая. Вот и спутать немудрено.

Я вспомнил давешний французский хозяйственный двор, где баварец у карты суетился, а ряом мельтешили штабные и жандармы. Теперь этого генерала эвакуировали с той же помпой, что и маршала.

Толстой провел ладонью по лицу.

— Давыдов купился на эскорт.

— Пахомов так и рассудил, — кивнул связной. — Под такие приметы кого угодно подвести можно. Лишь отсутствие лица спасло от пальбы.

Французы наверняка сообразили, что их «важные экипажи» превратились в мишени. Жди теперь смены тактики.

От Фигнера притащился очередной гонец, передавал на словах. То ли бумага закончилась, то ли боялись перехвата.

— Экипажи дробят, — выдохнул он. — От мостов один ушел, от лекарей второй, к садам третий. Жандармы обозных пинками разгоняют заранее. Сменных лошадей растащили, адъютанты разлетаются веером. Александр Самойлович велели передать: Деруа мог быть обманкой. Или просто под руку подвернулся.

Граф сквозь зубы выругался.

— Сам Фигнер где?

— На мостах сидит. На батарейной и у лекарей людей оставил. На запад двоих кинул, третьего не сыскали пока.

Мой палец, поглаживавший саламандру на трости, остановился. На запад ушли только двое, нет ни запасного коня для гонца, ни страховки с фланга. Фигнеровская сеть трещала по швам под напором этого боя.

У штабного стола наступил самый паскудный час, когда информации полно, а толку ноль. Казак божился, что Удино труп у мостов. Пленный француз бормотал про лазарет. Пехотинцы приволокли обозного, травившего байки про маршальскую карету.

Из словесного мусора на стол ложились редкие крупицы правды.

Ближе к сумеркам приволокся последний пахомовский человек, шел пешком. Рукав в клочья, на щеке кровавая борозда от щепы.

— Лесную дорогу накрывают, — доложил он. — Пахомов дает откат к «Аврорам».

Толстой подался вперед:

— Удино мимо них прошел?

— Глухо. Ни лица, ни охраны. Давыдовский Деруа — и всё. Пахомов отводит тройку, люди целы. Ждет отмашки, если цель ушла западнее.

Я перевел взгляд на усадебную дорогу. Граф смотрел туда же.

— Пахомову уходить к «Аврорам», людей беречь, — задумчиво заявил Толстой. — Давыдову продолжать шум у старого тракта.

Связной растворился в сумерках.

Шахматная партия проигрывалась, вся наша красивая схема летела к чертям, если санитарная карета прямо сейчас катила огородами мимо усадьбы.

Конвойные приволокли к Толстому незнакомого вестового, простого казака из обозного охранения. Парень едва стоял на ногах, тараторя без умолку из страха быть перебитым:

— Ваше сиятельство, на западе от города карета богатая прошла, занавешенная. Конвой при ней крепкий.

Ни один мускул на лице графа не дрогнул.

— Экипажей нынче как грязи. Сам что разглядел?

— Огородами шли, к усадьбе. Обозных плетьми в сторону спихнули заранее. Жандармы — двое в авангарде, остальные по бокам рыскают. Кони свежие. Впереди пара офицеров с сумками. Как наш разъезд из-за кустов вынырнул, конвой только ходу наддал, да жандарма в тыл оттянул.

Вынырнув из своих мыслей, я встрял в допрос:

— Огнем обменялись?

— Француз один было карабин вскинул, так офицер его матом крыть начал. Спешили они. Им бы проскочить по-тихому.

Нависнув над картой, граф буркнул:

— Где?

Со слов кзака выходило, что это где-то левее пахомовских позиций, к усадебной нитки, мозолившей мне глаза.

— Рожу точно не видел?

— Шторки задернуты-с. Никого не разглядел. Потому и докладываю: экипаж, конвой. А кто там внутри трясется — один Бог ведает.

Отсутствие выдумок подкупало. Толстой медленно повернул ко мне голову.

— Что думаешь?

— Вполне вероятно — наш.

— С тем же успехом — очередной Деруа.

— Баварца уже эвакуировали с помпой. Франки быстро учатся на таких проколах. Настоящего туза они потащат подальше от канонады.

Граф снова уставился на западный маршрут, хмуро прикидывая в уме резервы.

— Профиля-то не имеем.

— Зато антураж маршальский. Свежие кони, зачистка авангардом, уклонение от боя. Обычного полковника так вылизывать не станут. Здесь явная попытка спрятать первое лицо. И от нас, и от собственной армии. Либо это наша цель, либо кто-то рангом выше.

— Наполеон? — граф хмыкнул.

Стало тихо, писарь остановился с занесенным пером. Вестовой переводил взгляд с меня на графа.

Стиснув трость, я выдавил главное:

— Я сам могу разведать. Естесственно, в сопровождении стрелков Отряда, выйти к нашим позициям и посмотреть на месте.

Толстой хотел, аверное разразиться гневной тирадой, но быстро собрался. Он явно понял, что мои «выходки» все равно на пользу, а опекать меня как барышню он не может вечно, несмотря на то, что это его основная задача. Вот только Сперанского как начальства уже нет. Диллема.

Он ворчливо ответил:?

— С Иваном берете одну «Аврору». Мой человек идет с вами для связи. Пахомова нагоните — цеплять к себе. Фигнера найдете — разведку берет он. Огневой контакт на Пахомове. Механика на Ваньке. Ваша задача — углядеть профиль. И никакого командования.

Не знаю что руководило моим товарищем, но он впервые дал добро на риск. Все же это война, сидет в тылу меня не прельщало, поэтому он решил, наверное, что лучше отпустит с «конвоем», сем как получилось с Фигнером — тайно и без прикрытия.

— Так точно, — сдерживая улыбку, рявкнул я.

— В авантюры людей не втягивать.

Я кивнул.

Толстой переключился на вестового:

— Протащишь их до своей развилки. Оттуда ко мне.

Парню подвели свежего, дерганого от грохота мерина. В седло он ввалился со стоном, однако повод намотал на кулак намертво.

Возле «Авроры» Ванька уже скинул маскировочный лапник. Он успел подтянуть задний ремень, скрутить кожаный полог в валик. Скользнув взглядом по моему ящику, он молча мотнул головой в сторону борта. Занимай, дескать, место.

Скорчившись на скамье, я берег голову от низких веток. Штабной пристроился сзади, у насоса, а вестовой рванул в авангард.

Ванька жестко выдернул машину из-под елей. Выскочив на твердый грунт, рубанул рычаг хода. «Аврору» тряхнуло. Перемалывая колесами корни, мы поперли сквозь чащу. Сидевшие в секретах стрелки провожали нас суровыми взглядами. Появление механики означало что фронт снова пришел в движение.

Вцепившись в борт, я вглядывался в мелькающие стволы. Мы ломились в слепую зону, в «ненужный» квадрат.

Осадив коня у развилки, вестовой рубанул плетью воздух в направлении боковой тропы.

— Туда сунулись. Дальше мы за кустами схоронились, пока охранение не шугануло.

Штабной махнул ему рукой — свободен. Ванька даже ход сбрасывать не стал. Едва казак освободил траекторию, машина вильнула на край низины.

Шагов через триста в подлеске зашевелились тени. Наш штабной вскинул карабин.

Из-за толстого ствола вынырнул Пахомов, с изгвазданным в глине рукавом и хвоей на макушке. Трое его ребят волокли за спинами зачехленные стволы. Суровые, физиономии выдавали недавний отход из-под плотного артиллерийского накрытия.

Ванька тормознул у сухой кромки оврага. Пахомов вплотную подошел к борту.

— Куда?

— К западной усадьбе. Залетный разъезд нашел там экипаж с конвоем.

Пахомов перевел тяжелый взгляд на запад.

— Нашу позицию миновали. Давыдов распотрошил эскорт баварца Деруа. Мои ребята огонь открывать не стали из-за отсутствия главной цели.

— Накрыли?

— Кромку леса стригут пушками. Пристрелялись от оврага и пошли лупить. Глупо было закапывать там стволы и людей ради пустой дороги. Вывел тройку к дороге, а как услышал шум Аврор, вышел.

— Грузитесь к нам. Огневая поддержка на вас.

Пахомов одним махом закинул тело на борт. Тройка посыпалась следом, зажимая драгоценные винтовки между коленями. Дорога позволяла, поэтому три лишних тела еще могли быть грузом, хотя движок начал тужится.

На крепком грунте Ванька выжимал из «Авроры» всё. Едва впереди мелькали вздыбленные корни, он вскидывал кулак, и мы дружно пригибались, спасаясь от хлещущих веток. Позади, разбиваясь на грязные фрагменты, клокотал бой. У мостов рвали воздух пушки, на старом тракте продолжали трепать французов казаки.

Вцепившись свободной рукой в борт я прятал под кафтаном футляр с серебряным профилем Удино.

Пахомов колдовал над пневматикой прямо на ходу. Откинув чехол, он проверил давление в баллоне.

— Железом не светить, — бросил он молодому стрелку с разбитой губой, поправляя тому ремень. — Стволы в землю, пока рожу не заметим.

Пацан вмял винтовку в колени. Он изо всех сил корчил из себя бывалого волка, но предательски пересохшие губы облизывал слишком часто.

Штабной казак, приставленный Толстым, пас взглядом лес. Граф дал добро на погоню, но живой поводок с моей шеи не снял.

У первой же развилки Ванька рубанул воздух ладонью и спрыгнул на землю. На мокрой обочине глубоко отпечатались продольные колеи, присыпанные свежей землей от хороших кованых подков. На кустах повисла окровавленная корпия. Диверсант на корточках изучил вытоптанный пятак.

— Карета тяжелая, — констатировал Пахомов, оказавшись рядом с Иваном. Он стер глину с пальцев. — Коней тут придерживали. Встали заранее.

— Жандармская зачистка?

— Обочину вымели.

Пахомов ткнул пальцем в две расходящиеся колеи. Широкая шла прямо, узкая забирала левее, к низине и садовой кладке. Спорить никто не стал. На прямике этот экипаж теперь разве что ядром догонишь, хозяйственный проезд давал шанс срезать угол.

Взяли левее, машина кралась, Ванька филигранно обходил топкие места, оберегая колеса. Стрелки вылезли, чтобы иногда подталкивать машину. Я до боли в глазах пялился в заросли ольхи, гнилой плетень и куски каменной стены за мокрым рвом, пытаясь выцепить хоть какой-то намек на фигнеровскую сеть.

Худой мужик в серой куртке вынырнул из-за ольхи как призрак. Пахомов вскинул ладонь. Один из стрелков змеей сполз с борта, второй взял винтовку наизготовку.

Мужик, перемазанный в иле по самую поясницу, махнул рукой.

— Свои. Александр Самойлович рядом. Без шума.

Сам Фигнер обнаружился в канаве за старым плетнем. С ним дежурили двое, первый пас лошадей в глубине сада, второй прилип к амбразуре в каменной кладке.

Выбравшись к нам, «партизан» стер грязь с лица и с ходу рубанул:

— Карету засек. Пешим ходом брать бесполезно, ушли.

— Рожа? — бросил Пахомов.

— Дистанция подвела, пара адъютантов в авангарде. Дорогу жандармы вычистили. При экипаже офицер на взводе, ствол из рук не выпускает.

Пахомов подобрался:

— Куда тянут?

Фигнер прочертил пальцем кривую от тракта к усадьбе.

— Напрямую к воротам не успеем. Берут выше, вдоль сада. Там ручей и крутой изгиб, кучеру придется тормозить. Если механик протащит вас через этот проезд, ударим в бок.

Ванька уже стоял у «Авроры», оценивая расклад. Выбор между широким трактом и узким проездом очевиден. Риск завязнуть по брюхо огромен, на слепом повороте можно схлопотать пулю, зато у ручья карета сбросит ход. Иначе нам эту колымагу не достать.

Штабной натянул поводья.

— Графу нужно донести.

Фигнер кивнул:

— Передайте: цель прет к западной усадьбе, идем на перехват у стены.

Казак зыркнул на меня. Я кивнул.

Штабной подхватил коня у одного из фигнеровских и растворился в низине.

Расчет рассыпался по позициям, мы с Ваней тоже вышли из Авроры, Ваня ее начал маскировать возле деревьев. Фигнер скользнул к пролому. Его люди разделились: один к лошадям, второй к ручью. Пахомов раскидал своих стрелков вдоль хозяйственного проезда: молодого залег за пень, второго сместил к воде, третьего придержал у поворота. Нам очень повезло, что усадебная дорога шла столь удачно, почти вдоль фронта, поэтому удалось предположить место для засады.

Задолго до самой кареты из-за деревьев долетел французский мат. Окрик у ручья, лязг сбруи на повороте, фырканье уставших коней. Пахомов вжал ладонь в воздух — стрелки буквально вросли в мох.

Лягушатники пустили экипаж не через ворота, а пустили верхом, по гребню вдоль садовой стены. Мишень на такой траектории брать сложнее, зато скорость не теряется. Диверсант отреагировал взмахом перекроив расстановку. Молодой отполз правее, запасной нырнул в кусты у воды.

Из-за кладки вывалилась карета, закрытая, с комьями грязи на спицах. В упряжке били копытами свежие лошади. Впереди летел адъютант, за ним жандарм с карабином на бедре. Второй адъютант поравнялся с окном, дернул штору и сунулся внутрь, видимо хотел сообщить о том, что усадьба близко.

В узком просвете мелькнул кусок лица — скула, угол рта, седая прядь. Я дсжал саламандру.

Пахомов держал дорогу на мушке. Палец лежал на спусковом крючке, но выстрела не следовало. Он ждал.

Из тени пролома хлестко долетел шепот Фигнера:

— Он.