Глава 14

На рассвете, пока я правил край кожаного футляра для очередной пластины, у меня нарисовался Фигнер. У амбарной избы Беверлей отвоевывал Кульнева у старухи с косой. Толстой тем временем укатил к Витгенштейну выведывать планы генерала насчет Полоцка.

Пытаясь отвлечься от дурной идеи напроситься с партизаном за линию фронта, я спросил, как продвигается подготовка к вылазке. Вместо ответа Фигнер положил на мой ящик сложенный лист и выудил из-за пазухи медную застежку от лекарского чемоданчика. Изувечили ее знатно, аж петлю перекосило, винт вырвали с мясом так, что об острый край вполне можно было располосовать руку.

— Есть выход к французскому хозяйственному двору, — сказал он. — Планирую направиться туда, где принимают товар.

— И что там?

— Берут полотно, свечи, овес, сухари, ремни, спирт, пряжки, крючки для портупей, колесное железо. После наших налетов французы охотно «приторговывают».

Легенда у него вырисовывалась складная, будет польским подрядчиком. Бумаги частично настоящие, частично липа, но караульный писарь не станет читать такие мелочи, разве что от тоски. Телега, возчик, мешки, ящики, немного барахла для лекарей и обозных, хозяйственный двор тем и хорош, что там постоянно стоит ор и торгуются до хрипоты. При этом они легко пропускают тех, кто привез дефицитную мелочевку.

Поддев сорванный винт тонким шилом, я вывернул остаток резьбы и выпалил, не глядя на Фигнера.

— Возьмите меня.

Боковым зрением я заметил как он окатил меня удивленным взглядом. Уж лучше бы наорал. Какого лешего я лезу в пасть к французам? Интуиция, а старый ювелир привык ей доверять, буквально вопила, что мне туда надо. Может, сказывалась усталость, а может, от местной специфики окончательно поехала крыша.

— Толстой велел сидеть здесь.

— Я могу быть полезен.

Я сосредоточился на металле, прохаживаясь надфилем по краю. Фигнер поджал губы. Я решил надавить логикой.

— Вы отыграете поставщика, драть глотку за каждый су вы умеете получше моего. Но если офицер сунет вам под нос товар, одной польской руганью не отмашетесь. Человек с инструментом при подрядчике не вызывает вопросов. Я буду полезен.

Фигнер подался вперед.

— Предлагаете мне тащить к обозным Саламандру ради правдоподобия?

— Нет. Вы берете молодого мастерового при товаре. Внешне я ровно так и выгляжу. Седины нет, солидной бороды тоже. За старого мэтра меня никто не примет, зато рукам поверят моментально.

Я поднял руку и пошевелил пальцами. Потом вместо вырванного винта я всадил крошечную проволочную скобу, поджал петлю щипцами и защелкнул механизм. Вроде держит. Правда для парадной вещи это халтура и позор, но для госпитального чемоданчика на пару дней сойдет.

Фигнер проверил ремонт большим пальцем.

— Шустро.

— Пустяковая поломка. У госпитального двора таких наберется с десяток. На каждой меня можно стопорить на пару минут, и никто не обратит внимания, почему подмастерье пялится на столы, ремни, лошадей, футляры и морды вокруг.

— Меня интересуют люди.

— А мне интересны следы, выдающие этих людей. У старших чинов вещи другие. Зачастую тоньше, индивидуальнее. Печать штабного разительно отличается от обозной. Футляр для секретных депеш чинят иначе, чем ящик с галетами. Рядовых раненых везут скопом, ради важной птицы держат отдельную повозку и свежих лошадей. Вы смотрите на лица, а я на металл.

Фигнер задумался. Из амбара выскочил лекарь с ведром красноватой воды, сунул его казаку и погнал того к колодцу. Я упорно гипнотизировал взглядом медную застежку. За дощатой стеной лежал человек, ради которого стоило рискнуть головой.

— Толстой с меня шкуру спустит, — бросил Фигнер.

Возражать тут было глупо. А чего спорить-то? Он прав, Федор Иванович спросит и с него, и с меня.

— У нас пара часов до его возвращения, — продолжил партизан.

— Выходит, на решаться на вылазку сейчас…

Он воровато огляделся. Мог бы взять любого мастерового вместо меня, но уж он-то знал, что мой ювелирный глаз мог заметить то, что проморгают иные.

— Условия такие: в штабной двор ни ногой. Возле часовых не крутиться. Пока я их забалтываю, вы ковыряетесь в железках, ноете о цене или вообще помалкиваете. По моему знаку бросаете весь хлам и идете к телеге. Возражения не принимаются.

— Что за знак?

— Услышите «пан мастер с лидской дороги» — работаете дальше, значит все в порядке — это если возникнет опасная ситуация. Скажу «виленская цена» — сворачиваетесь и уходите к возчику. Хоть бы перед вами стоял сам маршал Удино с оторванной пуговицей.

— Принято.

— Оружие выложить. Оставляете только инструмент. Пластины Удино, бирки Отряда, оттиски — все вытряхиваете из ящика.

— Уже.

Откинув крышку большого походного ящика, я рассовал серебряные бирки, бумажные копии и пластины Удино по кожаным мешкам, сдав все это казаку Толстого под роспись писаря. В рабочий сундучок полетели два надфиля, штихель без моей фирменной тайной метки, щипцы, малые тиски, тонкая проволока, вощеная нить, иглы, обрезки кожи, часовое стекло, медный лом и старая цепочка с треснувшей крышкой от брегета. Для массовки докинул три гнутых колечка и пару топорных застежек. Пусть французы видят, что парень работает руками.

Наблюдая за моими сборами, Фигнер уточнил:

— По-польски кумекаете?

— Нахватался от подрядчиков. На рынке сориентируюсь. Ругаться точно смогу, но не рассчитывайте на хорошую игру в этом деле, пара фраз и ругань — мой предел.

— Отборный мат там сейчас полезнее, сойдет.

Он раздобыл заношенный кафтан, жилет и шапку, типичный прикид бродяги где-нибудь между Вильно и Полоцком. Я переоделся, мундир и чистую рубаху утрамбовал на дно мешка. Щедро втер в руки сало пополам с сажей, а затем тщательно вытер подушечки пальцев. Колесный мастер вечно сверкает грязными ладонями, а вот ювелир бережет пальцы.

Фигнер оценил маневр:

— Годится. Грязь под ногтями, подушечки чистые.

Внутри меня сидел матерый ювелир, но для посторонних я превратился в сопляка-подмастерье. Идеальное прикрытие. Такого проще шугануть, обматерить и выкинуть из головы. Свою трость я не прихватил, слишком заметная. Да и не нужна она мне, это больше антураж уже.

Обозная телега дожидалась нас неподалеку, человек Фигнера удивился, что так неожиданно все переиграли, видать только веером планировалась вылазка. Возчик Фигнера угрюмо пялился в землю, лениво перебирая поводья. На мой вопрос о цене овса он огрызнулся, без заминки. Отлично, мужик вжился в роль.

Заперев сундучок на примитивный крючок, мудреный замок привлек бы лишнее внимание, я зажал его между коленями поверх мешка с холстом и набросил сверху драную попону.

На выезде из лагеря казак окликнул нас, требуя пароль. Фигнер сообщил и рявкнул на него по-польски с искренней злобой, часовой сплюнул и отвернулся. Видимо это для того чтобы вжиться в роль — маленькие секреты большого человека.

Телега скрипнула, переваливаясь по сырой земле. Под попоной звякала старая цепочка о крышку часов. Назад я старался не смотреть. Казалось, что там Федор Иванович бежит с моей тростью и гневными криками. Паранойя, она такая, да.

К французским постам мы подкатили за полдень. Телега тащилась еле-еле, возчик берег мешки от тряски на колдобинах. Рядом Фигнер крыл отборным польским матом колеи, казаков, цены на овес, да и местных писарей. Я упер взгляд в борт. Молодой мастеровой при солидном подрядчике должен смотреть в пол, иначе его быстро запомнят. Адреналин зашкаливал. Но где-то инстинктивно я понимал, что все это правильно. Такое иногда бывает, когда думаешь, что вроде не самый разумный поступок, но в душе ощущение правильности.

У низкой изгороди нас тормознул патруль, Фигнер сунул бумаги под нос сержанту еще до того, как тот успел открыть рот.

— Полотно для лекарей, свечи, ремни, овес, колесное железо, — затараторил он на дикой смеси польского и французского. — Третий день везу, второй раз гоните с места на место! Раненые стонут, зато ваши крючкотворы из-за каждой печати пререкаются.

Вызванный сержантом обозный писарь, с неизменным гусиным пером за ухом, брезгливо окинул взглядом телегу, Фигнера, а затем уставился на меня. Ткнул пальцем в сундучок:

— Что у него?

— Мастеровой, — отмахнулся будущий партизан. — Часы, пряжки, застежки, крючки. Должен мне денег, вот и отрабатывает долг ремонтом.

Писарь швырнул мне часы с отломанной крышкой. О как. Нежиданно. Неплохой тест на профпригодность. Поддев металл, я оценил масштабы бедствия: выскочила ось. В ход пошли щипцы, надфиль и тонкая проволока. Выровняв петлю, я всадил самодельную ось и намертво поджал концы. Щелкнул закрытой крышкой и будто получил пропуск. Писарь мазнул пальцем по краю и тут же потерял ко мне интерес.

Очень странно, что у какого-то сержанта были часы, которые стоили безумных денег. Вероятно это трофей, который он не светил. Но писарь же видел, может в доле. Я выкинул из своей головы эти мысли, наполеоновская армия — то еще сборище.

Пока Фигнер с пеной у рта выбивал оплату, я сканировал взглядом территорию. Вдали виднелся двор с лекарскими фургонами, справа — навес со свежими лошадьми, а чуть поодаль жандарм свирепо отгонял двух обозников от проселка.

Нас пропустили на внутреннюю территорию. Стоял сплошной гвалт, интенданты требовали счета, поляки ныли из-за реквизиций, какой-то литовский возчик до хрипоты грызся с баварцем из-за сломанной оси. Фигнер же скандалил, требовал расписок и грозился увезти свечи обратно. Он уступал ровно настолько, чтобы прослыть скандальным жлобом, отодвинув любые подозрения. Благо, сержант не хотел привлекать шума к своим трофеям, поэтому замяли этот вопрос.

Меня приткнули к какой-то бочке под навесом. Более того, «сарафанное радио» сыграло злую шутку, работа пошла потоком. Сначала притащили погнутую пряжку от медицинского ящика, пришлось выправлять язычок, снимать заусенец и ставить медную накладку. Следом офицер-обозник сунул треснувший футляр для бумаг. Шов лопнул, обнажив внутри аккуратную шелковую подкладку. На клапане красовался след от добротной печати. С такими игрушками ходит штабная элита, простым обозникам они без надобности. Прошив край вощеной нитью, я краем глаза заметил, как писарь передал этот футляр адъютанту у крыльца.

Следом нарисовался сопливый лейтенант со сломанной цепочкой. Вставив новое колечко из проволоки и закусив край щипцами, я получил монету. Попробовав ее на зуб и царапнув гурт ногтем, я скривился: паршивое нынче серебро у Бонапарта. Лейтенант юмора не оценил, зато стоявший рядом поляк заржал.

Руки делали свое дело, а мозг фиксировал детали. Носильщики толпились исключительно у медицинских повозок. У отдельной избы конюхи намывали лошадей тщательнее прочих, явно для важной птицы. Двое жандармов фильтровали поток, пропуская туда только доверенных людей.

Фигнер довольно быстро сделал свои дела. Я насмотрелся на окружающих, не сказать, что увидел что-то полезное, но все равно полезно было посмотреть на врага так близко.

Во дворе возникла заминка, сержант собирался махнуть нам рукой, когда из-за воза с сухарями вырулил солдат с перебинтованной головой. Пошатываясь, словно после дешевого пойла, он тыкал в нашу сторону пальцем.

— Русский! Я его у русских видел!

Двор затих, головы обозных повернулись к нам. Тело инстинктивно подобралось. Глаза сами выцепили ближайший проход между телегами, но я заставил себя остаться у бочки. Фигнер продолжал меланхолично пересчитывать медяки на ладони. Затем тяжело вздохнул и поднял глаза на сержанта.

— Опять началось, — устало протянул он. — Говорил же вашему писарю: держите больных у лекаря. Ему после плена в каждом усатом поляке казак мерещится.

Солдат шатнулся ближе.

— Это он. Точно он…

Фигнер включил режим взбешенного коммерсанта, которому срывают выгодную сделку.

— Один пан вчера моего возчика за русского генерала принял, сегодня меня этот в русские записал. Завтра вашего капитана московитом назовет!

В толпе обозников раздались смешки. Свидетельские показания контуженого превратились для сержанта в назойливую проблему. Сержант грязно выругался, послал контуженого к лекарям и отмахнулся от нас, как от назойливых мух. Фигнер всем своим видом демонстрировал оскорбленную добродетель торговца.

Мне до одури хотелось прибить говорливого. Вместо этого я лениво распихал инструмент по ячейкам: шило — влево, надфиль — вправо, нить — под крышку.

Пока наш возчик копошился с мешками у дальнего выезда, Фигнер снова затеял нудный спор. В этот момент со стороны батарейной дороги нарисовалась кавалькада. Впереди гарцевал генерал с адъютантом в сопровождении двух жандармов. К сожалению, не маршал Удино. По знакомым мне гравюрам я опознал баварца Деруа.

При его появлении двор подобрался. Писарь шустро спрятал листы. Жандарм расчистил проход у проселка, врач с рулоном полотна вжался в стену. Адъютант ловко развернул карту прямо на крышке ящика, и двое офицеров начали тыкать пальцами в сторону батарейной дороги и переправы через ручей. Деруа отрывисто бросил несколько фраз по-немецки. До меня долетели обрывки: «лошади», «дорога», «артиллерия».

Проводив взглядом штабную суету, Фигнер буркнул:

— Пан мастер с лидской дороги.

Кодовая фраза, значит, сидим и работаем. Я сделал вид, что увлечен сломанным крючком на ремне. Мое внимание было приковано к рукам адъютанта, футляру с остатками сургуча, лошадям под навесом и оцеплению у проселка. Складывалось ощущение, что французское командование лично инспектировало проблемные участки, стягивая силы. Маршала Удино мы не вычислили, зато увидели реакцию их тыла на угрозу.

Выбив наконец какую-то расписку и обматерив для проформы интенданта, Фигнер махнул возчику. Нас выпустили через тот же пост.

Оказавшись за оградой, телега заметно прибавила ходу. Фигнер молчал до самого поворота. Лишь скрывшись из виду, он стянул шапку и пятерней взъерошил волосы.

Сжимая коленями сундучок, я прокручивал в голове все что видел, лекарские фургоны, свежие кони под навесом, жандармский кордон у проселка, писарь, генерал Деруа у карты. Французы перебрасывали госпитали, а старшие чины лично мотались туда, где требовалось навести порядок. Удино среди них не светился.

Фигнер повернулся ко мне.

— Надо торопиться, пан мастер. Пока Федор Иванович не вернулся и не устроил нам обоим веселую жизнь.

Наша телега наконец вползла на стоянку. Фигнер спрыгнул на ходу и сразу направился к моему рабочему месту. Сгрузив с телеги ремесленный ящик, я обернулся и наткнулся на Толстого, стоявшего у штабной карты. Рядом маячили Пахомов, писарь и тот самый казак, которому я утром сдал серебряные пластины.

Федор Иванович смотрел на меня.

— Вернулись, — констатировал Фигнер. — Хозяйственный двор прощупали. Все целы.

Толстой выплюнул из себя ответ:

— Александр Самойлович, ваш доклад я выслушаю чуть позже. Сперва — Григорий Пантелеевич.

Я придвинул ящик ближе. Ой, что сейчас будет…

— Слушаю.

— Я приказал оставаться здесь.

— Так точно.

— Вы же отправились к французам.

— Да.

Голос Толстого упал до опасного полушепота.

— Григорий Пантелеевич, наверное надо тебя посадить под замок.

— Вину признаю, но вылазка дала результаты.

Фигнер принял удар на себя.

— Я взял его в качестве подмастерья. Он чинил французам вещи. После этого любые вопросы к нам отпали сами собой.

Толстой перевел взгляд на Фигнера.

Он выругался и подозвал к карте. Скинув заношенную бродяжью одежу, я наконец-то извлек свою трость. Это немного успокоило нервы. Рабочий сундучок я пристроил рядом с кожаным чехлом, где хранились наши оттиски.

Фигнер начал раскладывать диспозицию по хозяйственному двору: расположение лекарских фургонов, отдельный навес для свежих лошадей, жандармские посты у проселка. Я вклинивался, добавляя детали.

— Футляр был из штабных, — пояснил я. — Дорогая кожа, тончайший шов, на клапане следы сургуча от качественной личной печати. Писарь передал его прямо в руки адъютанту, минуя обозных.

— Что по лошадям? — бросил Толстой.

— Стояли особняком, — ответил Фигнер. — Двое жандармов в оцеплении. Пропускали только с предписаниями или в сопровождении офицеров.

— И конюхи «вылизывали» их, — добавил я. — Сбруя подогнана идеально. Ради простых лазаретных телег так не убиваются.

Когда Фигнер дошел до контуженого солдата, опознавшего его у поста, Толстой снова перевел взгляд на меня.

— Как выкрутились?

— Александр Самойлович убедил охрану, что солдат тронулся умом в плену. Сержант решил, что мы просто жадные торгаши.

— Повезло, — процедил Толстой.

— Еще бы, — хмыкнул Фигнер. — Резня на посту подняла бы на уши весь гарнизон.

Толстой присел к карте и прикрыл глаза. Фигнер продолжил.

— У батарейной дороги нарисовался баварский генерал Деруа. Обращались с ним соответственно рангу. Он осматривал проезд к батареям и переправу через ручей.

— Выходит, старшие офицеры инспектируют уязвимые точки, — резюмировал Толстой.

— Именно, — подтвердил я. — Деруа нам без надобности, но суета вокруг него показательна.

Федор Иванович посмотрел на отметку дороги к Полоцку.

— Я связывался с Петром Христиановичем. Наши части могут ударить раньше запланированного. Витгенштейн намерен давить, пока французы не очухались после Клястиц.

Он повернулся к Пахомову.

— Показывайте.

Пахомов развернул поверх карты свой чертеж, прижав углы ножом и застежкой. На бумаге значился участок лесной дороги, зажатый между болотом и глубоким оврагом.

— Вот здесь они сбавят ход, — ткнул он пальцем. — На повороте есть шанс опознать цель, если экипаж или всадники свернут к батарейной дороге. Первая позиция стрелка — наверху, в соснах. Вторая — ниже, за валежником. Третья — у старой вырубки. Оттуда удобно смотреть, если охрана дернется в сторону.

— А что по дальней точке? — спросил я.

Пахомов брезгливо колупнул пальцем край листа.

— Место шикарное, толку — ноль. Стрелять комфортно, распознать цель нереально.

Толстой кивнул.

Подошли Лукьян с Антипкой и парой стрельцов. Толстой приказал докладывать при всех.

— Два маршрута отхода, — начал Лукьян. — Основной — к «Авроре» через канаву, плетень и вырубку. Еще один — глубже в чащу, на случай если французская кавалерия отрежет путь. Через лес уйдем точно, но потеряем время и бросим раненых, если такие будут.

К ночи штабная карта пестрела отметками. Писарь строчил копии диспозиций для посыльных.

Толстой посмотрел на меня без прежнего бешенства.

— Ваша выходка оказалась полезной. Но впредь я обижусь Григорий Пантелеевич.

Я промолчал. Вылазка получилась хорошей, да и Фигнеру смог помочь. А еще интуиция подсказывала, что все идет как надо.

Позднее примчался курьер от Витгенштейна. Загнав лошадь в мыло, со съехавшей на затылок шапкой, он сунул Толстому пакет с измятой сургучной печатью. Пробежав глазами депешу, Федор Иванович приказал немедленно поднимать группу у старой вырубки.

— Русские части выступили раньше срока, — бросил он мне. — Петр Христианович решил дожать французов, пока те не оклемались после Клястиц.

Сводки сыпались со всех сторон. От передовых донесли: русские цепи надавили у проселка, французы спешно стягивают резервы к батарейной дороге. Люди Фигнера передали, что лазареты перебрасывают на новый двор, возчики спешно уводят обозы, а жандармы вновь расчистили площадку для сменных лошадей.

Наша аккуратная диспозиция трещала по швам. Вчера мы спокойно рисовали крестики: лазаретный двор, проселок, батарея, мостик. Сегодня эти точки превратились в кровавую кашу. Парадокс: посыльные таскали крупицы ценнейших данных, но после очередного доклада общая картина превратилась в хаос.

Вскоре из лесу вынырнул Пахомов в сопровождении пары стрелков с передовой позиции. Снайпер был неразговорчив. Свалив винтовки на попону, он перепроверил баллоны, ремни, чехлы, запасные прокладки и оптику наблюдателя. Приняв от напарника пневматику, Пахомов расчехлил ее, любовно огладил ложе, дернул крепления.

Роли распределились, теперь балом правил Пахомов. Он отправил стрелков на позиции. Сам остался дежурить у «Авроры». Логично: меньше суеты у дороги, да и оружие под рукой.

До самого полудня курьеры таскали разрозненные куски информации. У батарейной дороги плотность жандармов возросла втрое. У проселка снова появились свежие кони. Какой-то лазаретный фургон отогнали подальше от остальных. От Давыдова пришла весть, казачий налет в самом разгаре, вражеские разъезды подняты по тревоге, один курьер ушел к батареям, второй — к мосту. Позже фигнеровский человек донес, что французы в панике перебрасывают подкрепления, а на дальнем дворе носильщики с ранеными закупорили проезд обозам.

Ближе к вечеру у машины нарисовался фигнеровский связной. Пришел пешком, лошадь бросил где-то у канавы и сразу направился к Пахомову.

— Важная птица у батарейной дороги, — выдохнул он. — Лицо сверили через оптику. Сходится с пластиной. Свита по высшему разряду: жандармы расчистили тракт, сменные лошади стоят особняком, в авангарде два адъютанта, лазаретная повозка при них.

О как. По всем косвенным признакам это Удино.

Пахомов буркнул:

— Выдвигаемся.

Стрелки подхватили зачехленные стволы. Иван бесшумно отодвинул маскировочную еловую лапу у борта «Авроры» и проверил подножку.

Я остался сидеть, взвешивая на ладони серебряный профиль Удино. В тусклом свете чернели линии носа, лба, генеральского воротника и орденской ленты. Пахомов с командой уже растворились между елями.

Стукнув пальцем по пластине, я пробормотал себе под нос:

— Надеюсь, я ничего не напутал со своим послезнанием.