Глава 13

После Клястиц люди на стоянке Отряда работали молча и зло. У амбарной избы, где Беверлей держал Кульнева, казаки меняли ведра, Иван с мастерами разбирал задний борт санитарной «Авроры». У каждого нашлось дело, а я стоял у телеги и ловил себя на том, что только мешаю.

Я давно знал за собой эту беду, пока руки пусты, мозги съедают себя. Раньше я спасался ремеслом. Заказчик приносил камень с трещиной и требовал невозможного, бухгалтерия показывала дыру, мастер уходил в запой перед важной сдачей, а я садился за стол, брал штихель и выводил линию. Рука делает точное движение, дыхание становится ровнее, лишние мысли уходят.

Я достал из походного ящика кожаный пенал. Варвара весной смеялась над ним, говорила, что я и на пожар приду с лупой и надфилем. В пенале лежали два штихеля, маленькие тисочки, щетка, надфили, кусок воска, сажа, серебряные пластинки и лупа в складной оправе.

Рядом были завернуты снятые с Кульнева знаки, их принесли из амбара. Один офицер принес их мне, потому что у застежки погнулась лапка. Люди всегда цепляются за такие мелочи, когда все в руках у Бога. Я развернул платок, взял знак, подправил лапку щипцами, пригладил край на малой наковаленке и проверил застежку ногтем. Теперь знак снова можно было приколоть к мундиру.

Я завернул знак обратно и вынул тонкую серебряную пластину. На обороте я еще раньше нацарапал три буквы: «Н. Ш. У.» Никола Шарль Удино. Имя в русском лагере произносили по-разному, а в лицо никто толком его и не знал. Гравированные листы с французскими маршалами я собирал давно. Часть привозили из Петербурга, часть доставали через Варшаву. В Архангельском много таких изображений — Юсупов в свое время по моему списку собрал огромную коллекцию, чтобы «штаб» знал врага в лицо. Для многих это выглядело так, будто мастер собирал лица знаменитых людей ради медальонов и памятных миниатюр.

У Наполеона были пушки, полки и золото. Самое опасное у него сидело в людях, которых он умел выбирать. Он умел подбирать кадры. Маршал, начальник штаба, быстрый адъютант, толковый артиллерист, крепкий командир дивизии — все они превращали приказ императора в движение тысяч людей.

Пневматические винтовки я начинал делать именно из-за этих кадров. Отряд тоже рождался не для парадов и княжеских разговоров о чуде Саламандры, нужен был инструмент для точного удара по тем, кто управляет войной. После шинели с Кульневым я намеренно все это повторял себе, чтобы напомнить мозгам что происходит.

Я закрепил пластину в тисочках, подложил под нее кусок кожи и развернул маленький гравированный лист. Копировать портрет мне не надо, ведь стрелку нужна память на несколько главных черт: линия носа, тяжелый лоб, посадка головы, край мундира, орденская лента, две-три насечки у воротника. Я вел штихель короткими проходами, снимал серебро тонкой стружкой, втирал сажу в прорезанные линии и протирал поверхность мягкой кожей. При слабом свете черный рез помогал сразу отделить глаз, нос и край воротника.

Когда я правил орденскую ленту подошел Толстой. Он остановился у ящика и сперва посмотрел на платок со знаками Кульнева.

— Застежку сделали?

— Да. Передай Давыдову. Пусть хранит.

— А это что за работа?

Я повернул пластину к свече.

— Удино. Для стрелка или наблюдателя.

Толстой открыл рот, словно хотел что-то произнести, но сдержался, а после осторожно взял пластину, двумя пальцами за край.

— Ты хочешь искать его самого.

— Да. Курьеры и адъютанты тоже важны, только маршал важнее.

Толстой вернул пластину на кожу и потер ладонью переносицу.

— Ладно, рассказывай, что задумал.

Я убрал стружку щеткой.

— Удино после Клястиц обязан собрать корпус. Ему нужно вернуть офицерам уверенность, проверить батареи, переправы, дороги к Полоцку, места для отхода. Он не сможет сидеть далеко, когда мы снова начнем давить. Его надо искать там, где французам станет больно.

— Ты предлагаешь выстрел по маршалу из укрытия.

— Если Фигнер подтвердит вероятность его нахождения на доступном нам месте, а Пахомов увидит его лицо.

— Вчера я бы тебе сразу отказал.

Я вздохнул, не понимая глаз от пластины. Федор Иванович посмотрел на амбарную избу. У двери казак принял у лекаря пустое ведро и пошел к колодцу. За амбарной дощатой стеной Беверлей кому-то приказал держать плечо. Толстой дождался, пока казак прошел мимо нас обратно.

— Это не бой у заставы, Гриша. После такого Пахомова станут либо презирать, либо использовать также еще не единожды.

— Не за что его презирать. Он не бесчестен. Просто мы все это называем иначе, чем возможные недовольные рожи.

— А ты как называешь?

— Работой против тех, кто ведет корпуса на Россию.

Да, просто работа. Толстого не надо было убеждать красивой фразой. Он сам видел Кульнева на шинели. Французы выбрали место и ударили из пушек. Они не спорили о чести с русским генералом, который шел впереди своих людей. Чем они лучше?

Толстой сел на край подводы. Некоторое время он смотрел, как я углубляю линию воротника.

— Что тебе нужно?

— Малый круг людей. Фигнера надо отправить, чтобы найти признаки появления Удино. Пахомову дать задание найти удобные места для удачной стрельбы.

— В первый ряд тебя не пущу.

— Я и не настаиваю.

— Эти слова я запомню.

Я впервые за вечер почти усмехнулся. Толстой взял пластину и поднес ближе к свече. Потом прикрыл пальцем нижнюю часть мундира, оставив только голову и воротник.

— Узнать можно.

— Это радует, значит рука еще не отучилась творить.

— Ладно, приказ на выстрел дам я или тот, кого назначу. Цель подтверждают двое. При сомнении стрелок ждет.

— Принято.

— И еще. Это не месть за Якова Петровича.

Я опустил штихель.

— Нет. Хотя без него я бы сказал это позже.

Толстой не стал превращать разговор в проповедь. У нас обоих руки давно были в крови, каждый по своей части.

Я довел орденскую ленту, добавил три короткие насечки у воротника, снова втер сажу и протер серебро. По маленькому черненому профилю уже можно было узнать Удино, причем достаточно ясно. Это важно для цели, которую стрелок должен увидеть за несколько секунд.

Я вынул пластину из тисочков и протянул Толстому. Он положил ее в кожаный футляр.

— Завтра покажем стрелкам, — сказал он.

Я убрал штихель в пенал. На подушечке большого пальца осталась черная сажа, такая же полоса темнела под ногтем. Я потер ее кожей, добился только того, что пятно стало шире. Глупая ассоциация возникла — будто руки пачкаются в крови.

К утру Толстой велел мою телегу поставить ближе к штабной избе. Мастера подложили под колесо чурбак, я снял с походного ящика крышку и устроил на ней рабочее место. На кожу положил карту, рядом разложил две мягкие отожженные пластинки, промасленную бумагу, лупу, штихель, надфили, кусок воска, сажу в маленькой коробочке и тонкие полоски кожи для футляров.

У амбарной избы Беверлей уже поднял на ноги половину стоянки. Через Давыдова он передал Толстому требование: людей к Кульневу не пускать. Я услышал это и подумал, что доктору сейчас легче командовать генералом без сознания, чем здоровыми офицерами.

Толстой собрал малый круг у моего ящика. Фигнер пришел с записной книжкой и сразу встал так, чтобы видеть двор. Давыдов и Пахомов стояли возле Лукьяна, который держался рядом с Антипкой. Тот с утра смотрел на всех косо. Иван пришел последним, вытер руки ветошью и отодвинул свечу от края карты.

— Итак, — сказал Толстой. — Григорий Пантелеевич создает образы, которых нужно устранить. Приказ отдаю я. Пока готовим место. Выстрел только по подтвержденной цели.

Он положил серебряный профиль в середину карты, рядом с дорогами к Полоцку. Я поблагодарил и начал инструктаж.

— Это Удино. Портреты взяты с французских гравюр. Фигнеру понадобится пластина, Пахомову — оттиск и второй вид, с поворотом лица. Сделаю прямо здесь.

Фигнер взял пластину за край и поднес к свече. Потом прикрыл пальцем мундир, оставил голову и воротник.

У меня возникла мысль улучшить изображение. Я взял промасленную бумагу, приложил ее к серебру и тупой иглой прошел по главным линиям. На обратную сторону втер сажу с воском, перевернул бумагу на вторую пластину и провел костяной гладилкой. На серебре остался темный след. Я закрепил пластину в тисочках и несколькими короткими резами дал нос, лоб, воротник, край ленты. Настоящего чернения в поле не сделать, здесь хватало сажи в риске: провести кожей по поверхности, и темное остается только там, где штихель взял металл.

Я углубил линию. Серебро шло мягко, штихель не рвал край. Эту малость я любил в ремесле, если заранее хорошо отжег металл, полевая работа спорилась.

Толстой повернулся к Фигнеру.

— Александр Самойлович, ваша задача — обнаружить признаки старшего начальства, маршал должен объехать округу и лично все осмотреть, он это дело любит.

Фигнер убрал пластину в кожаный футляр.

— Француз о начальстве говорит осторожно.

— Нам нужно знать порядок движения, — добавил Толстой.

— Понял.

Пахомову я передал оттиск на бумаге и вторую пластину. Он положил их рядом, сравнил через стекло, затем указал ногтем на линию воротника.

— Стрелок должен видеть лицо. Маршальская охрана примет первый хлопок: офицеры закроют его, люди ударят к кустам, кто-то поведет коня или экипаж в сторону. Нужен главный стрелок, запасной и наблюдатель.

Фигнер провел пальцем по боковой дороге к батарее.

— Сильный налет сразу покажет, что мы ищем крупную голову. Тогда маршала уберут глубже, а к нам пришлют крупные силы.

Толстой посмотрел на Давыдова.

— Денис Васильевич, нужен шум обычной казачьей работы. Курьерская линия, малый обоз, разъезд, дорога к батарее.

Давыдов принял это без упрямства.

— Значит, ударить так, чтобы им стало досадно.

— Да, — сказал Толстой. — Подберете людей сами.

В этот момент заговорил Лукьян.

— Отход стрелков беру на себя. Шестеро. Проверю место, где люди с винтовками сядут в машину.

Антипка резко повернулся к нему.

— Снова в щель? После Клястиц других умных голов не нашлось?

Лукьян ответил спокойно:

— Нашлись, вот и возьму только шестерых.

Антипка посмотрел на него исподлобья.

Фигнер задумчиво протянул:

— Нельзя «Аврору» у самой дороги ставить. Следы увидят. Поставьте у старой вырубки. До сухой полосы через кусты можно добраться на лошадях. У машины нужны возчик, я, два мастера, четыре человека для борта и двое с лошадьми. Это если все будет где-то поблизости от места вчерашней бойни.

Пока он говорил, я взял серебряные обрезки. Для украшений такие кусочки шли бы на припой или мелкую накладку. Сегодня я резал из них пропускные метки. Ювелирными ножницами нарезал пять узких пластинок, положил каждую на деревянную дощечку, пробил отверстие малым пробойником, снял заусенец надфилем. На первой поставил один косой рез, на второй — два, на третьей — крест, на четвертой — колесо, на пятой — точку с чертой.

Рука по привычке хотела выровнять края красивее, сделать вещь приятной глазу. Но я оставил форму грубее. Люди должны были отличать метку на ощупь, а не жалеть ее как награду. Я сам закрыл глаза и провел подушечкой пальца по каждой насечке. Крест цеплялся сразу, колесо требовало глубины. Я углубил дугу, снова проверил пальцем и только после этого разложил пластинки перед людьми.

— Фигнер, Пахомов, Давыдов и Лукьян получат по метке. Будете подтверждать цель своих троек.

Лукьян взял пластинку с колесом, закрыл глаза и провел по ней большим пальцем.

Антипка посмотрел на Лукьяна и тихо сказал:

— Хоть серебро у тебя теперь будет.

Лукьян фыркнул.

— Вернем хозяину после дела.

— Потеряете — сделаю еще, — сказал я.

Толстой обвел всех взглядом и закончил совещание:

— До доклада Фигнера никто не ищет маршала.

Люди стали расходиться. После совещания Толстой оставил меня у телеги. Рядом он поставил писаря, двух посыльных и казака при лошадях. Я отвечал за карту, копии лица и мелкие знаки для своих. Приказы Федор Иванович отдавал сам, и это меня устраивало. Война терпит мастера у ящика, а командовать людьми должен тот, кого они считают начальником.

Фигнер унес первую серебряную пластину. Пахомов забрал бумажный оттиск. Я вырезал еще одну копию и теперь правил третий вид, с поворотом лица. В строгом профиле Удино легче узнавать.

Я закрепил мягкую отожженную пластинку в тисочках, подложил под нее кожу и провел тупой иглой по темному следу, перенесенному с промасленной бумаги. Я углублял нос, лоб и воротник, чтобы стрелок узнал человека за несколько секунд.

Пришел человек от Фигнера. Он был в чужой серой шинели и с грязной повязкой на рукаве. Казак Толстого подвел его к телеге. Тот снял шапку и передал сложенный лист.

— Александр Самойлович велел отдать Федору Ивановичу.

Толстой прочел лист и протянул мне. Фигнер писал что французы после наших тревог стали менять перевязочные места. Утром возчики увели лекарские повозки из одной деревни к другому двору. Жандармы отгоняли обозных от проселка, который вчера никого не интересовал. У крайней избы держали свежих лошадей. Курьеры чаще ездили к передовой батарее. Капитан артиллерии требовал очистить проезд и ругался с пехотным офицером, потому что ожидал начальника.

— Самого Удино? — спросил Толстой.

Вестовой покачал головой.

— Господин Фигнер сравнивал через вашу пластинку. Похожего лица пока не видел. Свита там есть, да ниже маршальской.

Я положил лист рядом с картой. По бумаге нельзя было подтвердить лицо, зато по тому, как французы ставили людей и лошадей, уже видна была разница. Старших людей берегли иначе. Там, где заранее чистили проезд и держали свежих коней, стоило ставить Фигнера.

Толстой быстро настрочил ответ.

Я взял полоску тонкой кожи, сложил ее вокруг третьей пластины и проколол край шилом. Кожа была сыровата, и я тянул вощеную нить медленно, с усилием. Шов вышел редким. При досмотре такой футляр сошел бы за ювелирную заготовку для табакерки, но в темноте человек удержит пластину даже мокрой рукой.

К полудню прискакал казак Давыдова. Он привез записку и кусок французской ременной пряжки, снятой у разъезда. Давыдов нашел старый мостик возле низины, где курьеры ходили к батарее. Французский разъезд вел себя уверенно, люди часто менялись, рядом шла тропа, которую казаки могли перерезать малым ударом. Денис Васильевич предлагал отогнать коней, взять одного-двух курьеров и уйти.

Толстой спросил у казака:

— Место для отхода есть?

— Низина есть. Грязь тяжелая. Налегке уйдем, с добычей хуже. Денис Васильевич велел сказать, де шум поднимет, цели нашей не покажет.

Толстой провел пальцем тонкую черту у мостика.

— Передайте: готовить людей и ждать знака от Фигнера. В драку ради трофея не входить.

Казак ушел.

Пахомов пришел ближе к вечеру. Он поставил у карты три сосновые иголки, чтобы не пачкать бумагу пальцами.

— Первый поворот. Если жандармы пойдут там, лицо можно взять. Наблюдатель выше, стрелок ниже, запасной справа у плетня. Отход к канаве и дальше к Лукьяну. Второе место заманчивое, толку мало: далеко, свиту видно плохо. Убьем важного француза и сами не поймем был ли маршал. Третье место хуже для отхода, зато людей при нем видно лучше.

Лукьян и Антипка явились в сумерках. Они доложили, что якунчиковские стрельцы нашли два двора у края деревни, канаву за плетнем и тропу к лесу.

Антипка перебил его один раз:

— У второго двора пес. Хозяин держит его на цепи, а цепь длинная. Ночью поднимет всех. И местный мальчишка там крутится. Любопытный.

Толстой посмотрел на Лукьяна.

— Уберете?

— Пса накормит Антипка. Мальчишку отведем к обозу за хлебом.

Антипка выдохнул через нос.

Я дошил футляр, вложил в него очередной профиль и затянул клапан. У края кожи лежала собранная серебряная стружка, рядом темнели сажа и воск.

Я всем раздал пластины.

А сам Фигнер пришел ближе к ночи. Я в это время снова возился с ногтем: сажа забилась под край. Фигнер положил на ящик футляр с первой пластиной Удино, сложенный лист и попросил воды.

Фигнер развернул свой лист и провел пальцем по трем местам.

— Постоянного пути к Удино я не нашел. Французы каждый раз меняют порядок. Утром лекарей держали у одной деревни, к вечеру возчики увели повозки к другому двору. У проселка сперва поставили жандармов, потом сняли. Курьеров пустили разными тропами.

— А сам маршал?

— Похожего лица по пластине я не видел. Видел старшего офицера, возможно генерала, а не Удино. Свита серьезная, да ниже маршальской.

Я посмотрел на отметку Полоцка. Фигнер подвинул лист ближе к Толстому.

В итоге мы определились с несколькими точками, но все же решили, что Фигнеру нужно чуть больше времени, он решил сходить в тыл к врагу. Толстой предложил ему обрядиться поставщиком. Фигнер задумчиво махнул головой, соглашаясь.

У меня родилась безумная идея составить ему компанию.