Глава 12

Утром нас с Толстым дернули к Витгенштейну. Я успел лишь плеснуть в лицо ледяной колодезной водой и перехватить полкружки вчерашнего кислого пива.

В штабной избе окна квартирмейстер расстилал свежую карту, какой-то чин торопливо сортировал стопки донесений на сундуке. Витгенштейн ждал у стола, воткнув в Толстого требовательный взгляд. Пакет от Барклая он получил еще вчера, теперь генералу требовались факты по нашей последней операции.

— Слушаю вас, Федор Иванович.

Толстой подобрался, от вчерашней усталой улыбки и костровых посиделок не осталось и следа. Голос звучал безэмоционально.

— Медицинский обоз доктора Беверлея вытащили из окружения. Попытка перехвата французскими уланами пресечена. В качестве приманки использован фальшивый обоз. Давыдов успешно увел конвой преследования, «саламандровы» стрелки показали себя в лучшем виде. Тяжелораненые выведены окружным проселком. Санитарная «Аврора» использовлась для вытаскивания двух подвод.

Он перевернул замусоленный лист рапорта.

— Потери: двое убитых, шестеро раненых, три лошади. Израсходована большая часть корпии и спирта. Две телеги требуют ремонта осей, санитарная машина нуждается в «ремонте», как это называет Григорий Пантелеевич. Противник, потеряв до десятка человек убитыми, отошел западнее.

От ночной костровой романтики с фальшивым сапогом Антипки и переругиваниями доктора не осталось и следа, в сухом остатке порванные рессоры и израсходованные медикаменты. Вот такая канцелярская выжимка.

Витгенштейн пожевав губы спросил:

— Тяжелых сколько?

— Девять. Трое критических.

— «Авроры» на марш готовы?

— Механик просит минимум полдня. Но есть еще семь в строю, для лекарей.

— Давыдов?

— Ушел на связь с авангардом.

Генерал удовлетворенно махнул головой. Мне нравился его подход, он подсчитывал наличный ресурс. Постучав пальцем по вчерашнему пакету от Барклая, Витгенштейн подозвал меня к карте.

— Ваши приложения я изучил, Григорий Пантелеевич. Барклай выгадал сутки благодаря вам. Мне нужен аналогичный результат, но с другими исходными условиями.

Квартирмейстер пододвинул карту. Палец генерала прочертил линию у Клястиц, там, куда давил корпус маршала Удино.

— Барклай спасает армию для соединения. Моя задача перекрыть дорогу на Петербург. Для этого мне нужна маневренность. Быстрый удар, отход. Что конкретно из ваших игрушек вы можете бросить на этот участок?

Я ответил в тон Толстому, безэмоционально и по делу.

— Санитарную «Аврору» нужно держать на твердом грунте, поближе к передовой. Грузовую пускать для переброски групп стрелков вдоль линии соприкосновения с врагом. Самих стрелков посадить на переправы.

— «Авроры» в распутицу потянут? — прищурился Витгенштейн.

— Если только гати мостить и лошадьми страховать, — отрезал я.

Генерал перевел взгляд на Толстого, тот молча подтвердил.

Писарь споро заскрипел пером, Витгенштейн раскидывал мои силы по ключевым точкам. Радовало, что он не приказывал, а предлагал позиции и принимал мои доводы о целесообразности. Грамотный он все же человек, понимает, что руководству Отряда действительно лучше знать насколько вероятно выполнить боевые задачи.

Я тупо пялился на линию, тянущуюся к Клястицам. Я знал, чем это кончится. Яков Петрович Кульнев закусит удила, увлечется преследованием бегущего врага и выведет свой авангард прямо под жерла французских батарей.

Остановить старого вояку прямым приказом не получится. Единственный способ сломать ход истории, подстелить соломку там, где он гарантированно сорвется. Бросить ему за спину Давыдова для связи, Пахомова с винтовками, чтобы выиграть драгоценные минуты, и Беверлея с хирургическим набором — штопать то, что останется от авангарда.

— Долго рассматриваете это место, — заметил Витгенштейн, проследив за моим взглядом.

— Слишком рискованный участок.

Генерал внимательнее вгляделся в этот квадрат.

— Неожиданно.

Я вопросительно посмотрел на генерала.

— Не ожидал такого понимания карты от столичного ювелираю

Толстой не удержался и хмыкнул, дескать, наш пострел и не такое могёт.

Витгенштейн подписал приказ по нашему Отряду, писарь сунул копии ординарцам, Толстой забрал свой экземпляр.

К грузовой «Авроре» мы подошли вместе с Толстым. Хмурый Ваня контролировал погрузку. Какой-то новобранец с размаху шваркнул ящик на борт. Наш богатырь сгреб парня за шиворот, ткнул носом в его ошибку и красноречиво насупил брови. Солдат побледнел, следующий ящик он ставил нежнее, чем младенца в люльку.

У санитарной машины нас ждал Беверлей. На импровизированном столе из дверной доски были разложены скальпели и иглы. Рядом переминался возничий, доктор доходчиво объяснил ему «правила дорожного движения».

— Идете в хвосте за Иваном, — скомандовал Беверлей вознице. — Малейшая тряска и остановка. Раненных гружу я.

Вот и вся полевая медицина, руки по локоть в крови и приказ ехать так, чтобы раненые не окочурились.

К полудню Витгенштейн погнал войска к переправе. Началась обычная армейская мясорубка. Саперы по колено в грязи мостили гати, артиллеристы надрывали жилы, вытаскивая застрявшие передки. Ошалевшие вестовые метались в поисках пропавших командиров, а Толстой хладнокровно курсировал в этой сутолоке, разруливая заторы.

Стрелков Пахомова подбросили на передовую вторым рейсом. На том берегу французы развернули наблюдателей. Один пасся у кривой ивы, второй строчил в бумажку на валуне, а еще один посылал ординарцев к батарее. Фиксировали все: где мы копим резерв, куда тащим пушки, где разворачиваем лазарет.

Пахомов залег за кустом, прильнул к оптике.

— Первый у ивы, второй писарь на камне, третий распоряжается. Жду, пока наши не выкатят орудие, — негромко доложил он Толстому.

— Береги давление.

— Слушаюсь, вашбродь.

Цель у ивы перекрыл вражеский кирасир. Пахомов притаился, я присел в двух шагах, понимая, какой выдержки стоит этот отказ от верного выстрела. Через полминуты наблюдатель отошел в сторону. Послышался щелчок пневматики. Француз у ивы схватился за горло и осел в траву. Второй щелчок — писарь выронил блокнот. Третьим сняли распоряженца у телеги. Послышались крики французов: «Лещий, лещий».

Обезглавленное командование начало пороть горячку, посыльные неслись с опозданием, орудия били по площадям, где наших уже и след простыл. Выигранные минуты позволили русским пушкарям выкатиться на прямую наводку.

Людей Лукьяна дернули к узкому коридору между дворами, у нашей пушки в щепки разнесло колесо. Двое из расчета убиты, лошади бьются в постромках, поручик срывает голос, пытаясь собрать все это в кучу. Французы, заметив затор, погнали к повороту застрельщиков.

— Сколько? — крикнул Лукьян артиллеристу.

— Четверть часа!

— Даю половину этого времни. Время пошло.

Якунчиков раскидал людей. Приказ — бить только по головным, никаких перестрелок с пустотой. Антипка метался между якунчиковскими стрелками, загоняя особо любопытных за укрытия матом.

Первые французы выскочили как на парад. Их встретил скупой залп дымным порохом и тихий плевок из пневматики, выбивший унтера. Враг откатился, начал перестраиваться. Лукьян короткими взмахами руки показывал: ждать.

Артиллеристы тем временем сдернули разбитое колесо, воткнули запаску. Один солдат упал с простреленным боком, напарник волоком утащил его за стену. Поручик выволок пушку за угол на девятой минуте, утирая со лба грязный пот.

— Задержались на минуту, — бросил Лукьян, уводя людей.

— И так жилы рвали, — огрызнулся артиллерист, но швырнул ему свою флягу с водой.

К вечеру на передовой нарисовался Кульнев. Осадил коня у казачьих пикетов, перекинулся парой слов с Давыдовым, принял депешу от Витгенштейна и оглушительно расхохотался. В этом старом рубаке было столько энергии, что никаким штабным циркуляром ее не удержать. Солдаты пожирали его глазами, а офицеры инстинктивно вытягивались.

Давыдов крутился рядом, как мы и договаривались, в качестве офицера связи. Кульнев слушал его вполуха, рубил приказы и снова вглядывался во французские позиции, ища слабину.

Опираясь на трость у пустой телеги, я смотрел на Якова Петровича. Остановить его нереально, удержит только смерть. Приказ не лезть на рожон его бы только раззадорил. Спасти его могли только люди за спиной.

Французы понемногу оттягивались назад, сначала организованно, потом с явной ленцой, почти вразнобой. У наших загорелись глаза: казаки подтягивали подпруги, артиллеристы требовали подать передки. Вокруг висело осязаемое желание ударить вдогонку, на плечах отступающих ворваться в деревню, пока Удино не успел развернуть батареи.

На острие этого движения гарцевал Кульнев. Он бросал злые фразы Давыдову, его конь нетерпеливо рыл копытом землю. Яков Петрович хлестал стеком по голенищу, указывая на отходящие французские цепи. Вся его фигура и каждый жест кричали о немедленной атаке, люди вокруг заводились от этой энергии как порох от искры.

Я вдруг действительно понял что из себя представляет настоящий русский офицер. Он просто был маяком для воли всех воинов вокруг него. А ведь там еще и Беверлей стоял и озирался. Он был «прикомандирован» к месту, где мог оказать помощь раненным лично, но сдерживался, только командовал. Я его проинструктировал, он все время посматривал в мою сторону, явно не поминая меня добрым словом.

Толстой осадил коня рядом со мной, за его спиной маячили двое казаков. Он проследил за моим взглядом.

— Давыдов при нем, Беверлей с «Авророй» на твердом грунте. Стрелки держат переправу.

— Еще одну записку Денису, — глухо отозвался я. — На всякий случай.

Схватил лист бумаги, я пристроил ее на колесе пустой подводы и быстро набросал: «Отход слишком легкий. Держи казаков впритирку к Якову Петровичу. При появлении артиллерии — эвакуация командования с открытого места немедленно. Г. С.»

Палец дернулся дописать явно что-то лишнее из послезнания, но сдержался. Денис Васильевич длинные инструкции под огнем не успеет прочитать.

— В руки Давыдову, — сунул я бумагу курьеру.

Казак приник к конской гриве и рванул напрямик через кусты. Я проводил его взглядом. Поздно. Кульнев уже взмахнул саблей, и передовая линия сорвалась с места. Посыльный еще только пробирался сквозь заторы обоза, а авангард уже уходил в смертельную ловушку.

От передовых прискакал взмыленный ординарец. Французская кавалерия дрогнула и потянулась к лесу, орудия спешно снимают с позиций. Штабные услышали в этом панику. Кульнев увидел в этом шанс на полный разгром.

Я видел, как Давыдов подскочил к генералу почти вплотную. Ветер донес обрывки фразы:

— Яков Петрович… фланг голый… подтянуть резерв…

Кульнев отмахнулся, как от назойливой мухи.

— Дашь им час — засядут! Потом зубами не выгрызешь. Они на ходу, Денис!

— Казаки идут рядом.

— Вот и славно. Следи за опушкой, чтоб француз из леса не ударил.

Давыдов сделал единственное, что мог: рассыпал своих казаков веером, прикрывая фланги, и буркнул что-то к Беверлею, видимо, быть наготове.

Я забрал двух сопровождающих и погнал к санитарной стоянке. Напоследок Толстой бросил мне в спину:

— От Беверлея не отходи. На линию огня не суйся.

Я вздохнул. Хотелось рвануть за авангардом, но графт был прав, под пулями от Саламандры толку ноль.

На твердом проселке возница уже держал вожжи санитарной «Авроры» натянутыми. Лекари работали. После прошлой мясорубки здесь все работало как часы.

Я загнал казаков и поднялся на ближайший пригорок. Авангард оторвался слишком далеко. Французы подозрительно ровно отступали, затягивая наших на открытое пространство. Казаки рассыпались по краям, гусары шли плотной массой за генералом. Кажется, слишком плотной и слишком на виду.

На дальнем краю поля что-то блеснуло. Французская батарея сбросила маскировку. Первый залп лег с перелетом — земля брызнула фонтанами. Кавалерия рванула в стороны. Второй залп ударил ближе. С третьим казаки горохом посыпались в придорожную канаву.

Давыдов отчаянно замахал саблей, растаскивая людей. В кустах щелкнула пневматика Пахомова, его стрелки выбивали притаившихся французских наводчиков, но они успевали среагировать лишь на следующий выстрел, а не на тот, что уже лег в ствол.

Четвертый залп накрыл центр. В эпицентре, где секунду назад гарцевал Кульнев, взметнулся фонтан грязи вперемешку с конскими внутренностями. Самого попадания я не разглядел, только бьющегося в агонии жеребца и слетевшего с седла Давыдова. Казаки сомкнулись в плотное кольцо, прикрывая место падения.

— К доктору! — заорал кто-то дурным голосом.

Беверлей сорвался с места. За ним, подхватив носилки, рванули лекари. Санитарная «Аврора» покатилась следом по обочине. Пахомов зачастил с выстрелами. Его тройки раотали слишком быстро, опустошая давление в баллонах. Кажется, они выкосили половину обслуги французской батареи, что стреляла в Кульнева. Я сел на коня, которого держал казак при мне и через пару минут спешился у канавы, возле места, где кажется погибает Кльнев. Неужели историю невозможно переписать? Неужели все старания зря?

Кульнев лежал на земле. То, что осталось от его ног ниже колен, представляло собой кровавое месиво из раздробленных костей и тканей одежды. Трава под ним чернела, офицеры стояли вокруг с пепельными лицами, растерянно комкая темляки.

Генерал был в сознании, обвел мутным взглядом Давыдова с разбитым в кровь лицом, офицера с Георгием на груди.

— Знаки… ордена… снимите, — прохрипел он. — Французу… ни к чему…

Офицер упал на колени, дрожащими пальцами отрывая эполеты и кресты. Кульнев смотрел в небо, даже сейчас он думал о том, как не отдать врагу трофеи.

В круг ворвался Беверлей.

— Жгут выше! Тяни, сука, сильнее! Корпию! Воду! Держите ему плечи!

Оцепенение спало. Кто-то сунул флягу, кто-то навалился на грудь генерала. Шотландец упал на колени прямо в кровавую лужу и начал работать скальпелем, бросая отрывистые команды только тем, кто мог помочь.

Кульнев скосил глаза. Нашел меня.

— Саламандра…

— Я здесь, Яков Петрович.

— Передайте…

— Ваше превосходительство, заткнитесь и берегите дыхание! — рявкнул Беверлей, не поднимая головы от обрубков.

Кульнев прикрыл глаза. Я пошел к «Авроре». Мешаться под руками у хирурга не стоит. У борта я скинул на землю лишний ящик, помог санитару расстелить поверх досок чистую шинель.

Вокруг продолжался бой, затаившуюся артиллерию подавили.

Беверлей скомандовал подъем, Кульнева бережно переложили на носилки и плавно занесли на «Аврору».

Давыдов остался стоять у разбитой дороги. Он смотрел в поле, где чуть дальше французские пушки продолжали обстрел. Русские полки вцепились в переправу, прикрывая отход.

Я стоял у подножки «Авроры», сжимая в кулаке окровавленный обрывок бинта. Я подстелил соломку везде, где только мог, расставил машины, снайперов и медиков. Я даже послал предупреждение и все равно опоздал.

Через десять минуь Кульнева занесли в амбар на окровавленной шинели. Беверлей шел рядом, не отпуская жгуты. На пороге шотландец резко развернулся, отсекая толпу лекарей, офицеров и казаков:

— Всем вон. Воздух нужен. Кто сунется внутрь без моего приказа — пристрелю.

Давыдов качнулся вперед. Лицо серое, на ментике засохла кровь, сабля бряцает по бедру в такт нервной дрожи. Беверлей оглядел гусара и сказал потише:

— Денис Васильевич, будьте снаружи. Я позову.

Давыдов сполз по бревенчатой стене прямо в грязь. Я собирался за ним, но доктор уперся окровавленной ладонью мне в грудь.

— Григорий Пантелеевич, помогите. Кипяток, полотно, ровные скамьи. И уберите отсюда зевак.

Я развернулся и начал гонять обозных. Реквизировал чистые простыни, расставил котлы с водой, воткнул двух дюжих казаков на караул у дверей амбара. Суета спасает. Когда орешь на интенданта из-за тряпок, думать о том, что происходит внутри, просто некогда.

Через час меня выдернули в штаб Витгенштейна. В накуренной избе царила деловая скука: офицеры монотонно докладывали, что француза отбросили, тракт на Петербург перекрыт, Удино оттягивает силы, благо, не было криков «ура» и бросания чепчиков. Я слушал сводки, а перед глазами стояло кровавое месиво вместо ног Кульнева.

Витгенштейн работал у стола. Писарь скрипел пером, квартирмейстер чертил пути перемещения войск к Полоцку.

Ближе к вечеру в избу боком протиснулся Фигнер. Обогнув писаря, он выложил на стол заляпанный грязью бумажный футляр.

— Сняли с французского курьера, ваше сиятельство. Черновой перевод готов.

Витгенштейн пробежал глазами текст. Фигнер сообщил:

— Удино отходит на Полоцк. Собирается перегруппироваться и ждать соединения с баварским корпусом Сен-Сира.

Генерал ткнул кулибинской авторучкой в карту.

— Усилить разъезды на полоцком тракте

Фигнер козырнул и отошел в тень. Офицеры снова затянули нудную песню про баварцев и переправы. Витгенштейн одержал тактическую победу, остановив наступление на столицу, но мне было плевать. За амбарной дверью прямо сейчас умирал Великий человек.

Толстой подошел ко мне. На сапогах корка глины, губы потрескались.

— Мы все сделали, Григорий Пантелеич.

— Да.

— Давыдов был там, и машина была, да и Беверлей успел.

Он положил руку мне на плечо.

— Утром узнаем, хватило ли этого.

Через час на Отряд сидел возле костерка. Настроение было не ахти, в кружках что-то горячительное. Чувствовалось опустошение, эдакий адреналиновый отходняк.

Беверлей вышел в полночь, рукава рубахи насквозь мокрые, волосы слиплись, от одежды разит спиртом. Шотландец подошел к ведру и остервенело тер руки. Приняв у лекаря чистую тряпку, повернулся к нам.

— Две смены сиделок и чистое белье. Кто сунется к генералу без моего ведома — пеняйте на себя.

— Живой? — тихо спросил я.

— Пока да.

Толстой подошел вплотную.

— Как он?

— Ампутировал обе ноги выше колена. Кровопотеря. Впереди лихорадка. Если переживет ночь и не начнется гниение — вытянем.

Шотландец присел на бревно и с благодарностью принял кружку местного пойла.

Нас пустили внутрь амбара ровно на минуту. Кульнев лежал на белом полотне, укрытый по грудь. Дыхание поверхностное и рваное. Окровавленные ордена и эполеты сиротливо валялись в углу, завернутые в гусарский платок. Беверлей выждав минуту вытолкал нас взашей.

У «Авроры» за водительским креслом спал Иван. Я сел на пассажирское кресло, сумев не разбудить богатыря.

Если Кульнев переживет эту ночь…

Я не хотел думать о плохом. Он должен выжить. Нет ног? Исправим. Кулибинские шарниры, ремни, пружины, кожа. Чертежи протезов уже крутились в голове. Это было лучше, чем стоять столбом у дверей и слушать сдавленные стоны.

У костров казаки материли строптивых коней.

Надеюсь, история дала трещину.