Глава 11

Давыдов всучил мне кружку с изрядной вмятиной у края. От первого же глотка свело скулы. В прошлом-будущем за такое мутное, отдающее кислятиной, пойло бармену свернули бы шею. Но после всех последних событий эта дрянь проскочила в горло как к себе домой.

— Ну как? — ухмыльнулся гусар, будто угощал меня «Вдовой Клико».

— Сразу понятно, почему пехота с таким остервенением берет штурмом винные склады.

Сидевшие у соседнего костерка казаки заржали, Давыдов довольно поднял свою кружку:

— Слыхали? Саламандра одобряет!

Беверлей подошел к огню прямо после операции. Закатанные рукава рубахи промокли от крови до самых локтей. От стиснутых ладоней несло спиртом. Опустившись на корточки у котелка, шотландец протянул руки к огню и тут же дернул головой в сторону телег — там кто-то глухо, протяжно застонал. Один из лекарей успел вскочить первым. Беверлей остался сидеть, позволив себе ровно три глубоких вдоха.

Костер развели в глубокой яме, забросав сверху сырым лапником. Пламя еле тлело, скрывая стоянку от чужих глаз за опушкой. Подводы с ранеными загнали глубже в ельник. Санитарную «Аврору» оттащили к краю проселка и укрыли холстом. Возле заднего колеса сидел Иван. Он изредка прихлебывал из фляги, не отрывая взгляда от искореженных креплений. Он переживал за машину, как хирург за располосованного пациента.

Вокруг огня собрались уцелевшие. Толстой грел руки о кружку, растеряв всю свою важность, а Фигнер слился с тенью, бесшумно ломая в пальцах сухую ветку.

Смех здесь звучал коротко, как выстрел. Ржали над грязью и кислятиной в кружках, над дырявыми сапогами, лишь бы чем-то занять руки и подольше смотреть на живых, потому что в десяти шагах лежали те, кому шутки уже не понадобятся.

Толстой вытянул из-за обшлага сложенный вчетверо лист.

— Раз уж ты добрался доложу по форме.

Давыдов мгновенно подобрался:

— Федор Иванович, вашей формой можно насмерть заскучать неприятеля.

Штабной окинул его долгим взглядом.

— Денис Васильевич, сидели бы вы тихо, как мыши в обозе.

— Обидно слышать от человека, который сегодня сам мышкой по кустам ползал, — ничуть не смутился гусар.

Казаки снова заржали.

— Вы только убитых в рассказе прибавляйте по чуть-чуть, — буркнул Беверлей, не отрывая глаз от котелка. — На всех выдуманных героев у меня корпии не напасешься.

— И французских уланов считайте по головам, Денис Васильевич, — подал голос Пахомов из темноты. — В прошлый раз ваш разъезд к концу байки в кавалерийский корпус разросся.

Давыдов отмахнулся, а Толстой спрятал усмешку в воротник и начал.

На след медицинского обоза он вышел к вечеру. Поисковый урядник приволок обрывки постромок и чудом выжившего казака. Прямой тракт перекрыла французская кавалерия, Толстой собрал стрелков, подтянул людей Лукьяна и рванул в обход, боковым проселком через старую вырубку.

— Там такая дорога была, — сплюнул в огонь казак напротив, — что сам черт бы ноги переломал.

— Вот туда и сунулись, — оскалился Давыдов. — Черт ногу сломит, а казак нет.

— Казак и с чертом сторгуется, если у того лошадь справная, — проворчал Антипка.

Лукьян сидел у костра и клевал носом, устал юноша.

Обогнув низину, отряд вывалился к конвою с фланга, из старого оврага. Дорогу к переправе уже заняли передовые части Мюрата.

Фигнер перестал ломать ветку и ткнул огрызком в нацарапанную на земле схему:

— Польские уланы.

Беверлея Толстой нашел у второй подводы. Шотландец стоял в крови по самые локти. Зажав в зубах корпию, он крыл трехэтажным матом ездового, пытавшегося тащить раненого за плечи. Оси трех телег уже стянули сыромятными ремнями, а четвертую сбросили в канаву. Тяжелых рассовали под навесы, легкораненых припахали таскать воду.

— Физиономия у доктора была такая, что я решил «начать издалека», — хмыкнул Толстой.

— И правильно сделали, — кивнул Беверлей.

Давыдов открыл было рот для колкости, но покосился на телеги и промолчал. Есть черта, за которую даже гусары не лезут.

— Подошел я к нему, — продолжил Толстой, — и спрашиваю: кого грузим?

Беверлей тяжело поднял голову от огня.

— А я ответил: этих — прямо сейчас. Вон тех — только после обработки. Тронете тяжелых без моей команды — прирежу скальпелем. Кто остается с ними, тот остается. Точка.

— На что я резонно заметил, — Толстой посмотрел в кружку, — что доктор решает, кого везти. А я решаю, как выжить.

И люди начали работать. Беверлей сортировал живое мясо, Толстой расставлял стрелков и носильщиков. Неплохо проявил себя Лукьян, отбирал самых крепких для переноски. Пахомов и Давыдов готовились в любую секунду защититься от атаки.

Я влил в себя остатки пива. Вкус дрянь.

От крайней телеги отчаянно замахали окровавленной тряпкой. Беверлей тяжело поднялся, хрустнув коленями, и ушел в темноту.

Пока шотландец штопал мясо у крайней телеги, слово взял Муравьев-Апостол. Он рассказывал про стертые в кровь руки и скользкие древки носилок.

Пестель что-то писал в темноте, черкая в замусоленной тетрадке. Педантичный штабист считал минуты и подводы.

— Перегрузка обоза превысила расчетное время на сорок минут, — констатировал Пестель, не отрывая взгляда от записей.

Муравьев-Апостол криво усмехнулся, баюкая перебинтованную кисть. Штабная арифметика не учитывала простого факта, обезумевший от боли человек не лежит смирно по команде, он цепляется за рукав, умоляет прикончить на месте, а потом истошно визжит, требуя его не бросать. Люди у костра помрачнели, перед глазами у каждого стояли те самые вцепившиеся в шинели пальцы.

Мне было морально тяжело смотреть на этих людей. Я мог быть с ними, но не был.

Толстой допил кислое пиво и продолжил рассказывать.

Французские разъезды прочесывали дорогу к переправе, а по их следам в любую минуту могли выйти охотники, наткнувшиеся на первую разбитую телегу. У Беверлея на руках тяжелые неходячие. У казаков — загнанные в мыло лошади, у машины — перегруженная тяга и лопнувшая рама. Переть напролом сквозь мюратовскую кавалерию не решались.

Именно тогда Толстой приказал располовинить конвой. Одной части надо было превратиться в наживку для французов, другой — вытащить недорезанных хирургом счастливчиков.

— Тут-то и началась моя блистательная карьера при соломе, — хмыкнул Давыдов. — Впервые командовал обозом, где воины дисциплинированнее моих гусар. Лежат тихо, приказы не обсуждают, воды не клянчат.

— Солома, почитай, и жалованья не требует, — буркнул из темноты казак.

— Хорошие подчиненные, Денис Васильевич, — поддержал немудреную шутку Толстой.

Фальшивый обоз сбили на скорую руку. Казаки натолкали в пустые телеги грязную солому, обломки носилок, пустые ящики и рваное тряпье. Сверху набросили серые солдатские шинели, подперев их жердями для объема. А из-под тряпья живописно торчал сапог.

— Чей башмак? — прищурился Давыдов.

— Антипкин, — хором сдали хозяина казаки.

Антипка завозился у котелка.

— Я его во временное пользование выделил. Для военной хитрости.

— Сапог справный, — оценил гусар. — Француз на такой клюнет, да.

— Французу по боку с кого обувку снимать, живого или мертвого, — огрызнулся Антип. — Потому слезная просьба вернуть имущество.

Мужики вновь заржали, а Антипка, сохраняя серьезность, поплелся поправлять носок сапога, раз уж тот отправился служить Отечеству отдельно от владельца.

Погрузкой настоящих раненных руководил Лукьян. Сорвав с носильщиков лишнюю амуницию, он разбил людей на пары. Здоровых бугаев поставил к тяжелым, ловких — к полостным, чтобы не сдвинули повязки на кочках. Двоих отправил держать колеса, остальным всучил рычаги для прохождения грязи. Юноша командовал так, что спорить никому в голову не приходило.

Муравьев-Апостол кивнул на свою перемотанную руку.

— Гренадер в меня вцепился мертвой хваткой. Доктор потом поинтересовался, под чью саблю я успел сунуться. Сказал ему — под спасаемого.

— Гренадера загрузили за четыре минуты, — сверился с тетрадью Пестель.

Хуже всего пришлось у подводы с развороченной осью. Раненый с раздробленным бедром, зажатым в деревянные лубки, лежал в луже собственного пота. Молодой обозный уставился на кровавое месиво и заблеял, что покойника до утра тащить нет смысла.

Лукьян подошел тогда к парню, сгреб его за грудки и ткнул носом прямо в край окровавленной шинели. Вопрос отпал сам собой. Носилки пошли как надо, Антипка открыл было рот для комментария, но наткнулся на взгляд Лукьяна и уткнулся в котелок.

Давыдов усмехнулся в усы. Перехватив левой рукой свое правое запястье, он многозначительно потряс сжатым кулаком на уровне пояса.

— Вот такой хват у нашего Лукьяна! — гусар весело подмигнул. — Вы на лицо его безусое не смотрите. Лукьян у нас калач тертый! Вцепится — с мясом не оторвешь. С таким, с позволения сказать, несгибаемым стержнем хоть на французскую батарею, хоть к полковничьей жене под подол!

Юноша, и без того чувствовавший себя не в своей тарелке, вспыхнул маковым цветом. Он судорожно закашлялся, не зная, куда девать глаза под грубый гогот сидящих у костра.

Антипка хмуро зыркнул на Давыдова из-под кустистых бровей.

— Денис Васильевич, будет вам, — проворчал он, сплевывая в золу. — Нашли время срамные байки травить. Нечего барчука непотребством конфузить. Ему еще мамка сопли вытирала, когда вы по чужим окнам лазали.

— А я, Антипка, исключительно про воинскую твердость характера! — рассмеялся Давыдов, ничуть не обидевшись.

— Знаем мы ваш характер, — буркнул Антипка, помешивая угли. — Оставьте парня в покое.

Эта реакция только еще больше развеселило казаков.

Благо, гусар продолжил свой рассказ. Ложный обоз Давыдов погнал по самой заметной дороге, а впереди пустил дозор, за ним — телеги, набитые грязной соломой и тряпьем.

Молодой ездовой на передке крестился при каждом скрипе несмазанных осей.

— Я ему шепнул: «Крестись тише, уланы не глухие», — оскалился Давыдов.

— Окровавленная солома ночью не хуже мертвяков пугает, — буркнул ездовой от соседнего огня.

Толстой вернул разговор в деловое русло. Ему нужна была не гусарская джигитовка, а грамотная обманка. Пахомов засел в кустах на повороте. Давыдов показал уланам слабую охрану, заставляя их вытянуться в колонну вдоль телег, резерв спрятали в придорожной канаве.

Французы вынырнули из-за перелеска. Сначала дозор, следом основная партия. Заметив телеги и улепетывающих казаков, передний офицер взмахнул саблей. Всадники пришпорили коней.

— Антипкин сапог заметили, клянусь, — хохотнул Давыдов.

— Смеяться будете, когда вернете имущество, — проворчал казак, насупившись.

Один из уланов свесился с седла, пытаясь рассмотреть груз под шинелью. В этот момент хлопнула винтовка Пахомова. Офицер кулём свалился коню под копыта, уланы заорали про какого-то «русского лешего», кто-то попытался собрать строй.

— В самую пуговицу всадил, шельма, — уважительно кивнул Давыдов в сторону стрелка.

Пахомов буркнул:

— Я в грудь бил, Денис Васильевич. Мне пуговицы без надобности.

Мастер выбивал командный состав: офицера, унтера, трубача, горластого запевалу. С каждым выстрелом французы теряли драгоценные секунды.

Когда неприятель растянулся вдоль ложных подвод, Давыдов бросил казаков из засады. Ударили мелкими группами. Подлетели, пальнули почти в упор, подняли гвалт и тут же порскнули в разные стороны, утягивая за собой погоню от спасительной дороги.

— Главное было — вовремя дернуть поводья, — пояснил Давыдов. — А то наши от горячей крови чуть было в рубку не ввязались. Еле увел.

Пока французы потрошили солому, настоящий обоз продирался через гать. Муравьев-Апостол рассказывал скупо и неохотно, разминая затекшее плечо,

Беверлей работал прямо на ходу. На одной из телег, подстелив грязную шинель, он ковырялся в чужом животе, при этом Пестель держал инструменты на коленях, а Муравьев прикрывал масляный фонарь полой мундира, чтобы брызги грязи из-под колес не потушили огонь.

В воображении нарисовалась картина с мглой, хрипом лошадей, проклятий вполголоса и Беверлей, режущий по живому при свете дрожащего фонаря. Жуть.

— Теперь могу с полным правом проситься в подсвечники по военно-медицинскому ведомству, — усмехнулся Муравьев.

— Суетливый из вас Подсвечник, Сергей Иванович, — отозвался Беверлей. — Завтра гляну вашу руку, так и быть.

Муравьев дошел в рассказе до проклятого куска низины. Колесо тяжелой повозки село в колею, двое казаков свалились в грязь, подсовывая жердь. Еще трое вцепились в тяговый канат.

— Аврора стала соломинкой, что помогла в итоге. Так и прошли, — тихо сказал Беверлей, глядя в костер.

Я оставил кружку в покое. Шутки кончились. Гренадер с раздробленным бедром, которого обозные были готовы закопать в ближайшей канаве, благим матом крыл лекаря за каждое прикосновение к лубкам. Тяжелый с раной живота с жадностью глотал теплую воду с ложки. Третий неожиданно очнулся и обложил кашевара за слишком жидкую похлебку.

— Этому горластому Лукьян пусть чарку нальет, — хмыкнул Муравьев-Апостол. — За упрямство.

Якунчиков смущенно уткнулся в котелок.

Беверлей бросил через плечо:

— Никакой водки до моего осмотра. Только вода. Фляги от подвод убрать, господа. Я не шучу.

Какой-то казак суетливо запихал манерку за пазуху и принялся с невинным видом поправлять кушак. Беверлей сделал вид, что ничего не заметил. Власти у шотландца здесь и так было больше, чем у императора.

Шотландец перешел к следующей подводе.

Федор Иванович скромно вывел себя за скобки.

— Механизм сработал штатно, — подытожил Толстой. — Пахомов выбил офицеров, Давыдов увел вражин за ложным обозом, а Лукьян протащил носилки и вытянул повозки. Доктор сделал чудо, хоть и терпеть не может этого слова.

— А про себя ты скромно умолчал, Федор Иванович, — заметил я.

Толстой пожал плечами, не отрывая взгляда от углей:

— Начальство нужно только для того, чтобы не мешать людям работать.

Возразить было нечего, мои машины и винтовки оказались инструментом. Эти люди были с колоссальной силой воли. Меня аж пробрало от осознания того, как они духом сильны.

Антипка завозился у костра, любуясь сапогом.

— В рапорт бы его внести, — подмигнул Давыдов. — За успешное введение неприятеля в заблуждение.

— Не отдам сапог в рапорт, — насупился Антипка. — Он и так крови хлебнул, пусть теперь щи хлебает.

— Тогда объявим ему устную благодарность от командования.

— Благодарность приму лично я, — отрезал Антипка. — Обужа моя грамоте не обучена.

Казаки снова заржали. Я тупо смотрел на дно пустой кружки. Столичные салоны со своими тостами за Отечество казались сейчас другой планетой. Глупая шутка с сапогом — только повод для этих людей посмеяться и выплеснуть эмоции от всего того, что с ними произошло.

Лагерь постепенно проваливался в тревожное забытье. Крики раненых стихли, сменившись глухим, изматывающим стоном. Пахло гарью и тошнотворной вонью свежей крови.

Толстой тяжело поднялся с чурбака. Не говоря ни слова, он отвернулся от костра и зашагал к кромке леса. Я поплелся следом, опираясь на трость, которая вязла во влажной земле.

В темноте под деревьями тихо всхрапывали и переступали стреноженные лошади. Оттуда же, из-за телег, доносилась яростная ругань Беверлея:

Кажется кто-то из его подчиненных пренебрег мытьем рук, что-то невнятно забормотал в свое оправдание, но шотландец рявкнул на него матом.

Толстой остановился у толстой сосны, чиркнул огнивом. Вспышка на секунду выхватила из мрака его заострившиеся скулы и ввалившиеся от усталости глаза. Он глубоко затянулся дешевым табаком из трубки. Давненько я за ним этой привычки не видел.

— Вовремя ты, Григорий Пантелеич, — выдохнул он вместе с сизым дымом.

— Донесение привез Витгенштейну от Барклая, — отозвался я, привалившись плечом к шершавому стволу. — Гнал «Аврору» так, что Иван хотел с перепугу песни петь.

Толстой криво и невесело усмехнулся. Для человека с его репутацией бретера и дуэлянта следующие слова дались непросто.

— А я, признаться, мысленно уже с жизнью попрощался. Когда французские уланы из оврага поперли… Думал, всё. Отбегался Федор. Если бы не твои железяки и не Пахомов, нас бы там втоптали.

Мы замолчали. Я смотрел на тлеющий огонек его трубки и физически ощущал, как неумолимо тикают часы. Календарь не обманешь.

— Это только начало, — я вздохнул.

— Умеешь ты утешить, Пантелеич.

Мы помолчали. Тяжелое время, не простое.

Эх, Толя, а ведь со дня на день убьют Кульнева.