Глава 10

На следующий день я подошел к «Авроре», разглядывая Ваню хмуро пытающегося провести своеобразный техосмотр машины. «Арору» мы спрятали за штабным двором, у длинного сарая. Мастеровые подложили брусья, Иван поднял корму и велел сдернуть колесо. Мужики тащили его с мерзким скрежетом, кто-то глухо выматерился, но мой механик даже ухом не повел.

Перемазанная грязью после ночного марш-броска, «Аврора» смахивала на загнанную клячу. Ваня тыкнул пальцем на что-то. На металле светился свежий излом.

Видимо, на подъеме доломали, вряд ли еще один перегон выдержит.

Я наклонился и поскреб ногтем дорожную грязь у скола. Внутри блестела голая сталь. Мы выпотрошили из машины весь ресурс.

— Менять рессору, править крепление, щупать всю раму, — перечислил я. — Если запасная деталь встанет нормально — хорошо. Придется ковать по месту — дольше провозимся, значит.

Полдня я провел со своим молчаливым соратником. Пока мы с Ване ковырялись в машине, явился посыльный от Барклая. Главнокомандующий требовал путевой журнал. Михаила Богдановича интересовали цифры: часы, люди, грунт, поломки.

Устроившись за хлипким походным столиком прямо у сарая, я достал авторучку. Я фиксировал все подряд. Участки на конной тяге, отрезки, где ползли на малом давлении, потерянное время на кордонах и поиск проводников. Из этих мелочей и складывалась реальная скорость.

Интересно, что в лагере Барклая не было нашего Отряда, он квартировал немного дальше. В штаб нас с Фигнером вызвали ближе к вечеру. Я прихватил журнал, в горнице офицеры сидели над картами, стол был завален бумагами. Барклай вытянул у меня из рук листок, просмотрел начало и передал квартирмейстеру.

Тот долго вчитывался, его лицо было изможденным.

— Скажу прямо, Григорий Пантелеевич, — произнес он. — Ради одного пакета вы подняли плотников, пехоту, проводников. Загнали коней. Проще было отправить надежного верхового.

Я покосился на офицера.

— На чистой дороге верховой хорош. Беда в том, что сейчас таких дорог нет. Французы контролируют главный тракт. На почтовых станциях выгребли всех лошадей. Переправы перекрыты.

Я недовольно посмотрел на Барклая. Они пытаются занизить значение того, что именно я притащил это донесение?

— Мы сунулись туда, где нас не ждали. Бурелом прошли на конной тяге, тихо. А когда выскочили на твердый грунт и пустили в ход движитель. Пеший курьер прошел бы незаметнее. Только принес бы он письмо, когда приказы уже отдали. Кони, знаете ли, не столь выносливы.

Офицер перевел взгляд на Барклая, затем снова на меня.

Барклай слушал повернулся к дежурному:

— Вести о первом курьере князя Багратиона есть?

— Никак нет, ваше превосходительство.

Нас не отпустили. Штабные еще час вытягивали из нас детали: где можно повторить маневр с просекой, сколько мужиков надо держать в мостовой команде, как затыкать рты местным зевакам. Я отвечал односложно, но писарь записывал каждое слово.

Штабных все же удалось убедить, что маршал Даву крепко держит Могилевское направление. Князь Багратион готовит проверку боем, но уже прокладывает южный маршрут. Старая точка сбора армий отменяется.

Барклай подошел к карте. Он вызвал адъютанта и продиктовал приказы соседям. Южный маневр Багратиона преподносился как тактическая необходимость из-за французов у Могилева, чтобы пресечь любые слухи о потере связи.

Глядя на карту, я прокручивал в голове все что помнил об этом времени. К сожалению подробностей я не помнил. Единственное, что точно знал, так это факт мучительного поиска друг друга, аж до самого Смоленска. Штабы грызлись, а курьеры вечно опаздывали. Здесь мы выиграли для Барклая почти двое суток. Даву никуда не делся. Раевскому, с которым я успел познакомиться и который был знаком с доктриной Архангельского, все равно придется умыться кровью под Салтановкой. Но теперь главнокомандующий двигал полки не вслепую, а по точным данным от Багратиона.

— Прежнее направление соединения иметь ввиду, но, — диктовал Барклай. — южный ход князя Багратиона учесть. Вестовых к смежным частям выслать сейчас.

Адъютанты вышли во двор. Заскрипели седла, кто-то гаркнул, требуя свежих лошадей. Писарь потянулся за новым листом, штабная работа во всей красе.

К сараю я вернулся в темноте, Ваня сидел на корточках возле снятого колеса, разглядывая новую рессору из запасов.

К утру возле сарая воткнули второго часового — один явно не справлялся. Стоило солдату шугануть от повозки штабного адъютанта, как с другого бока лезли то писарь, то обозный, то казак. Вся эта публика внезапно находила срочные дела именно рядом с разобранной «Авророй», вытягивая шеи в попытках разглядеть снятое колесо и рессору. Я сначала не понял в чем проблема. Неужели у них дел нет?

У коновязи солдатское радио работало на полную катушку:

— Братцы, драгуны французские ее в кольцо взяли, а она прям сквозь них проехалась!

— Брешешь. Там под тканью пушечка спрятана.

— Какая пушечка, дурень? Она железом обшита, пули так и отскакивают.

— А мой денщик божится, будто эта телега и по болотам шастает.

Слушая эти байки, я наблюдал, как Ваня выбивает молотком засохшую грязь из креплений. С каждой сплетней наша повозка тяжелела на пуд-другой.

— Слыхал? Нас броней обшили, — хмыкнул я.

Иван хмыкнул.

— И пушечку добавили.

Ваня даже не оторвался от работы.

К полудню меня дернули к дежурному генералу. Барклай спустил приказ: составить инструкцию по использованию «Аврор» в курьерской службе. Главнокомандующему требовался регламент в каких случаях выводить машину и сколько придавать сопровождения.

В штабной избе уже собрался целый консилиум. Местный полковник лучился энтузиазмом. Интендантский чиновник приготовился строчить в тетрадь. Артиллерийский подполковник скептически изучал мою дефектную ведомость. Был еще какой-то генерал у окна — этот предпочитал помалкивать, зато внимательно грел уши.

Штабной полковник взял быка за рога:

— Григорий Пантелеевич, подобные экипажи нужны в каждой армии. Ваш Отряд необходимо расширять: выделим мастеровых, средства. Людей нужно представить к наградам.

Он рассуждал горячо и искренне. В кои-то веки кадровый военный уловил суть, что дело было в комплексе из механики, разведки и логистики.

— От орденов они крепче не станут, — устало отозвался я. — Будет завтра хоть тысяча машин без толковых механиков, так через неделю получите груду металла на обочинах. Расширяться можно только создавая ремонтную базу. Обычный возница убьет этот двигатель за два перегона.

Интендант заинтересовался:

— Вот именно поэтому производство необходимо передать казенным заводам. Армейские нужды не могут зависеть от купеческих прихотей. Государство выстроит учет, назначит инспекторов, утвердит штатные ведомости.

Я едва не поморщился. Сначала инспекторы, потом комиссии, следом ведомственные правки, и в итоге на свет родится уродливый аппарат, запчасти к которому придется выписывать через Петербург. Но потом я расслабился, как только представил как такой хлыщ подойдет к Катишь у Тверского завода.

Артиллерист тоже вставил свои пять копеек:

— Войскам требуются разные телеги. Пушкарям — усиленные. Лекарям — санитарные.

— Тогда в первом же походе мы встанем, — улыбнулся я. — Если каждый начнет перекраивать колею и оси под свои нужды, мы не сможем перекидывать запчасти с убитой повозки на целую. База должна оставаться единой. Менять можно кузов, но никак не ходовую. И не забывайте, что проходимость «Аврор» как понятие существует в хорошую погоду.

Чиновник усердно скрипел пером. Я прекрасно понимал: сейчас они подгонят мои слова под нужные резолюции, а расхлебывать придется Екатерине. «Авроры» выезжали из цехов на ее нервах, а теперь господа с печатями хотят забрать всё под свой контроль. Я представил как они это сделают и еле сдержал веселую улыбку.

Молчавший до сих пор генерал отлепился от окна:

— Григорий Пантелеевич, я вижу частное лицо, вокруг которого склады, вооруженные люди, разведка.

О как. Сами, значит, меня в мундир воткнули, а теперь рассуждают как о частном человеке. Или я чего-то не понимаю?

— Как только подпишут мир, я сам с радостью вернусь к ювелирному верстаку, — безэмоционально ответил я. — Заказчики с бриллиантами мне милее. Но пока мы воюем.

— С применением бесшумных ружей? — прищурился генерал.

А вот оно как. Решили оружие прибрать к рукам? Если я правильно понял их логику, машины отобрать можно, если постараться, а вот с пневматикой не получится, она не числится нигде у них. Уж я постарался, перестраховался с секретностью, поэтому вместо них написаны в бумагах штуцеры.

— Мое прикрытие решало узкую задачу: оторваться от погони, — парировал я. — Оружие тут не при чем.

Тут подал голос Фигнер.

— Ваше превосходительство, пускай французы верят во что угодно, — сходу включился он. — У них там уже ползут слухи про леших и болотные огни. Солдату проще списать сбитого часового на чертовщину, чем искать грамотного стрелка.

— Александр Самойлович, вы поощряете эти басни? — нахмурился генерал.

— Суеверия работают как нельзя лучше, — пожал плечами он.

Расчет разведчика был прозрачен. Пока армия обсуждает нечистую силу, никто не лезет к клапанам и баллонам моей пневматики. Неплохая такая дымовая завеса, хоть и сулила мне новые разбирательства в будущем.

К вечеру мы родили черновик регламента. Суть сводилась к простому: машина дублирует конного на опасных направлениях. Запрещалось выпускать экипаж без запчастей и мастера. Грязь месить конной тягой, пар давать только на твердом грунте или при крайней нужде. Все это уже обсуждалось в Архангельском, поэтому я больше делал вид, чем на самом деле сочинял.

Естественно, каждый попытался впихнуть в бумагу свои интересы. Интендант тянул одеяло на казенный учет, штабной — на расширение, а артиллерист бредил модификациями. Пришлось упереться рогом: инструкция пишется для того, чтобы не угробить аппарат, остальное решается в другом месте. Дежурный генерал нехотя велел писарю вынести спорные вопросы в отдельный документ.

Барклай изучил наши вирши уже в ночи. Главнокомандующий проигнорировал пункты про заводы и штаты. Понимая факт того, что из всех гонцов Багратиона только я добрался, он принял решение:

— Технические подробности убрать. Регламент оставить. Офицеры должны четко понимать границы возможностей этой техники. Утром разошлем копии.

— Что насчет посягательств на производство? — рискнул уточнить я.

— Имперскими заводами я не распоряжаюсь. Но своим приказом запрещу армейским чинам реквизировать машины без вашего ведома, вам это уже обещали. На пока этого хватит.

Я побрел к сараю. Механики уже вкатили новую рессору и возились с рамой. От коновязи снова доносился хохот и байки про неуязвимую железную телегу.

Следующие несколько суток слились в бесконечный маршрут между дощатым сараем, штабным столом и караульным двором.

Вестовые с юга прилетали ежедневно, притаскивая на хвосте дрянные новости. Французский маршал Даву вцепился в Могилевское направление. Раевскому пришлось прощупывать неприятеля штыками. Первый внятный доклад с передовой я застал в избе Барклая.

Покрытый пылью офицер отчеканил рапорт: французы грамотно вкопали батареи, подходы к позициям адские, наши рубились отчаянно, умылись кровью, но дорогу на Могилев так и не пробили. Выслушав это с каменным лицом, главнокомандующий приказал корректировать маршруты южного отхода.

Прислонившись к бревенчатой стене, я прикрыл глаза. Вот она, граница любого послезнания. Да, мы выиграли немного времени. Обозы Второй армии уже потянулись на юг, Барклай перестал ждать Багратиона у пустого корыта. И все равно солдаты Раевского пошли на убой. В глубине души я надеялся, что до этого не дойдет, никакая гениальная депеша не покажет, где конкретно Даву расставил пушки за деревней Салтановкой. Никакой автомобиль не способен отменить эту бойню, мы лишь расчистили штабам поле для принятия решений.

На третьи сутки штаб заработал как часы. Барклай диктовал приказы смежникам, адъютанты тыкали циркулями в новые узлы связи, интенданты прокладывали обозные колеи. Армии начинают соединяться задолго до того, как авангарды увидят чужие кивера на горизонте. Все начинается с карт и мата квартирмейстеров. В оригинальной истории этот механизм запустился с опозданием. Сейчас главнокомандующий тянул щупальца к Багратиону, опираясь на четкие координаты. Хоть что-то получилось изменить.

Вечером прибыл пакет от Толстого. Федор Иванович отписывался лаконично. На севере маршал Удино наращивает давление, Витгенштейн маневрирует полками, Кульнев с авангардом лезет на рожон. Давыдов держит с ним контакт через казачью сеть, Беверлея с санитарной «Авророй» подтянули ближе к фронту — его воткнули у перевязочного пункта рядом с твердой грунтовкой, готового принимать тяжелых раненых.

Перечитав этот абзац, я немного расслабился. Грамотный ход. Толстой не стал привязывать британца к Кульневу в качестве персональной няньки. Санитарная машина стояла именно там, где ей положено: на удобной магистрали, в ближнем тылу, вне зоны прямого обстрела, абсолютно логичное тактическое решение.

Придвинув чистый лист, я набросал служебную записку. «Машину держать на в полной готовности. Эвакуацию через открытые поля без конвоя запрещаю. Любую информацию о легкой добыче, брошенных обозах или отступающих ляхах, проверять дважды. Давыдову максимально уплотнить контакт с Кульневым. Беверле может ехать на передовую по первому же сигналу о тяжелых потерях в авангарде».

Выведя на бумаге «Кульнева беречь любой ценой», я тут же жирно зачеркнул фразу. Федор Иванович не дурак, и так поймет.

Переписав и запечатав конверт, я всучил его нашему вестовому, лично проводил парня до коновязи и велел загонять сменных лошадей до пены, плевав на почтовые лимиты. Вернувшись к сараю, застал финал ремонта. Ваня спускал «Аврору», мужики страховали брусьями и ловили ось.

Ни на следующий день, ни к вечеру ответа с севера не поступило. Причин для тревоги пока не было, курьеры вязнут на кордонах, тракты забиты отступающими обозами. Сверяя накладные на запчасти, я то и дело косился на даты.

Глубоко за полночь прискакал заляпанный грязью казак. Заметив на сургуче личную печать Толстого, дежурные сразу потащили его ко мне. Судя по пометке на конверте, депешу отправили еще вчера утром. Моя инструкция физически не успела бы лечь на стол Толстому. Хронология трещала по швам.

Почерк внутри оказался скачущим и кривым. Писал какой-то урядник.

«Облегченная Аврора, доктор Беверлей с командой и две лазаретные фуры к точке сбора не вышли. Крайний раз замечены у съезда к старой переправе. На том берегу маячат польские уланы. Выслали конный поиск».

Гонец-казак расписал следы отхода. Команда Беверлея забрала перевязочный материал, спирт и легкую поклажу. Тяжелое бросили. У поврежденной фуры остались глубокие отпечатки от носилок — раненых перегружали в другие повозки. Саму битую телегу развернули поперек колеи, чтобы задержать конницу. Дальше по дороге валялось надрубленное дерево, которым явно пытались перегородить просеку.

— Грамотно отходили, — бросил Фигнер.

Я с шумом выдохнул. Уланы ударили с тыла, затем попытались зайти с фланга, отрезав голову колонны. В одном месте грунт был изрыт копытами — там конвой принял первый наскок. Нашли сломанную пику, два стреляных русских патрона, обрывок темляка и кровь на молодой осине.

— Сколько их было? — спросил Фигнер у посыльного.

— Больше двух десятков. После сшибки часть улан ушла наперерез.

— А за подмогой они послали?

— Казаки взяли след одиночного всадника в сторону западного тракта. Пустили за ним двоих.

Разведчик ткнул пальцем в карту западнее деревни.

— Если улан пошел за подкреплением, у графа Толстого считанные часы. Часов двенадцать при идеальном раскладе.

Казак сообщил, что граф Толстой готовил спасательную экспедицию. Прямую атаку по дороге он отмел: уланы наверняка выставят заслоны, а если их гонец привел подмогу — это верная смерть.

Толстой пускал стрелков и людей Лукьяна огородами. Они должны были найти британца, выяснить расположение раненых и открыть проход изнутри. Антипка, судя по записке, лично проверял снаряжение бойцов, ругаясь на звенящие ножны.

— Федор Иванович пойдет сам, — подытожил Фигнер.

Я вчитался в короткую приписку: «Граф Толстой выручку поведет лично. Беверлея не бросим».

Я обернулся к нашей курьерской «Авроре».

У Толстого в распоряжении оставались казаки, стрелки, разведчики и «Авроры».

Фигнер убрал тубус с картой.

— Хотите рвануть сами.

— Безумно.

— Графу сейчас там не нужна лишняя штабная единица, за которую придется нести ответственность.

Сунув бумаги в карман, я мазнул взглядом по дате на письме Толстого. Пока Федор Иванович собирал спасательную партию, а упрямый англичанин держал оборону в деревне, Кульнев со своим авангардом уже ввязывался в мясорубку.