Глава 5

Неман, лагерь французов.

23 июня 1812 г.

К вечеру душная жара спала, от Немана потянул влажный воздух. Осадив коня на песчаном подъеме, Наполеон долго вглядывался в восточный берег. За изгибом реки, прячась за тонкой дымкой у камышей и дальними кустами, начиналась Россия. Расстояние — меньше пушечного выстрела.

За спиной тянулся лагерь Великой армии, в сумерках солдаты уже разводили костры, ездовые в артиллерийских парках гремели цепями, успокаивая бьющих копытами лошадей. Французская, польская, немецкая, итальянская речь сливалась в сплошной гомон. Штабные на ходу переводили приказы, сержанты коверкали непривычные фамилии, благо ругательства все усваивали довольно быстро. На разъезженных дорогах, ожидая сигнала двигаться к воде, топтались пехотные колонны.

На картах в ставке все казалось простым, а на местности все не так радужно. Чтобы спустить понтон, нужны лошади, а им подавай фураж. С виду крепкая дорога легко пропустит пехоту, зато под первой же тяжелой батареей увязнет как в болоте. Ради этих подробностей император и приехал. Выслушивая рапорты маршалов о корпусах и доклады интендантов об обозах, он искал узкое место, эдакую точку, где единственная задержка потянет за собой остальные.

Польский мундир безбожно жал в плечах, высокий воротник раздражал. Нацепить «это» пришлось из-за русских дозоров на противоположном берегу. И хотя идею с переодеванием Наполеон подал лично, сейчас она вызывала раздражение.

Держась чуть позади Коленкура, ехал Бертье. Инженер и местный поляк-проводник жались поближе, тогда как остальная свита растянулась вдоль склона.

— Где мерили глубину?

Инженер указал на узкую песчаную косу внизу.

— В двух местах выше по течению и здесь, ваше императорское величество. У середины около шести футов, дно твердое. На восточном берегу имеется удобный выезд к дороге.

— А после дождя?

— Верхний слой размокнет, но под ним песок.

Оценив уходящую к перелеску колею, Наполеон нахмурился. Ширины для батальонной колонны хватит, однако артиллерия быстро разобьет этот подъем. На вопрос о запасных путях проводник забормотал про южный проселок, обмолвившись о глубокой низине.

— Туда пустить только легкие повозки, — задумчиво заявил Наполеон. — Основной обоз оставить на западном берегу до утра. Сначала идет пехота, затем орудия первой линии.

Чтобы писарь успел занести распоряжение в журнал, Бертье громко продублировал приказ.

У самой воды воняло тиной. Конь ступал осторожно, выбирая место для поступи. Пригнувшись к шее животного, император вслушался в плеск — течение оказалось сильнее, чем выглядело изначально.

Пока инженер докладывал про наводку мостов, объясняя, почему нижний переход лучше сместить южнее ради свободного разворота колонн, из травы у самой тропы выскочил заяц.

Испуганно всхрапнув, конь резко подался влево. Задние подковы заскользили по влажному склону. Потеряв стремя, Наполеон тяжело упал на бок. Приложившись бедром о землю, он клацнул зубами так, что на языке выступила кровь.

Зашуршала трава, подбежали люди. Оттолкнув протянутую руку Коленкура, Наполеон поднялся сам. Ногу обожгло болью. Опираясь на луку седла, он переждал спазм и оглядел свиту. Польский проводник судорожно крестился, кто-то из офицеров тихо произнес несколько слов о дурном предзнаменовании.

— Лошадь испугалась зверька, — недовольно сказал Наполеон. — Продолжим осмотр.

Позволив своему телохранителю Рустаму стряхнуть грязь с рукава, он снова сел в седло. Ушибленное бедро отзывалось при каждом шаге, заставляя удерживать внимание на дороге. Разговоры о знаках за спиной стихли.

Возле крайнего спуска саперы уже ждали с шестами и промерной веревкой. Один из них, зайдя в воду, проверял глубину и искал место для крепления каната. Пока Наполеон задавал вопросы, в его голове сложилась картина переправы: три моста, раздельные подходы, площадки для накопления батальонов, посты жандармерии у развилок и еще запасные понтоны выше по течению.

К главной квартире вернулись после заката. Под штаб заняли усадебный дом недалеко от реки. Семейные портреты прежних хозяев на стенах закрыли картами Литвы и западных губерний. В большой комнате сдвинули два длинных стола, выставив у дверей адъютантов.

В каморке Рустам помог императору снять польский мундир. На левом боку проступал темный след от падения, локоть был содран. Стерпев промывку раны, Наполеон сразу позвал Бертье.

С кипой бумаг в руках появился начальник штаба.

— Даву готов выводить головные дивизии к реке, сир. У Нея еще подтягивается артиллерия. Понтонный парк Эбле растянулся на марше.

— Сильно?

— Замыкающие отстают почти на лье, им преградил путь гвардейский обоз.

Подойдя к столу с картами, Наполеон поморщился, при переносе веса на левую ногу прострелило ушибленное бедро. Отыскав маршрут понтонеров, он велел Бертье назвать ближайшую развилку.

— Гвардейские повозки спихнуть на северный проселок, понтонный парк пропустить первым. Выставить на перекрестке жандармов, пусть разворачивают обозников.

Писарь торопливо заскрипел пером, внося приказ в журнал.

— Даву выводит первую дивизию на рубеж, — чеканил Наполеон. — Пехоту спускать к воде по отмашке саперов. Артиллерию пока придержать на высотах. К нижнему мосту прикомандировать штабного офицера со списками частей.

Сверившись со своими записями, Бертье доложил:

— Удино запрашивает разрешение на досрочный марш.

— Оставить на позициях. Если выдвинется раньше, то перемешается с кавалерией на узком тракте.

Бертье скрылся в соседней комнате, откуда доносился шорох копируемых приказов.

К десяти часам Наполеон вернулся к переправе. В темноте восточный берег пропал из виду, русло реки освещали смоляные факелы инженерных команд. Чертыхаясь по пояс в ледяной воде, саперы стаскивали с подвод тяжелые понтоны, гнали их на стрежень и вязали попарно. Офицеры, оскальзываясь на глине, метались вдоль кромки, проверяя узлы и крепления.

У первого спуска императора дождался генерал Эбле. Полы его мундира и ботфорты покрывала корка засохшей грязи.

— Головной переход сведем к полуночи, государь. Ниже по течению пришлось перебрасывать пару якорей.

— Людей хватает?

— Выпросил две роты у Даву. Уже подходят.

— Отлично. Как закрепите первый мост, беритесь за третий. К рассвету по всем настилам должны идти войска.

Козырнув, Эбле зашагал обратно к понтонерам.

Наполеон задержался на берегу. Из мрака выхватывались только мокрые спины инженеров, шум стоял оглушительный — ругань, да стук кувалд. Стоило быстрой воде вывернуть очередной понтон из линии, как солдаты впрягались в канаты, на одних жилах возвращая неуклюжее судно в створ. Фиксируя малейшие заминки, император поминутно сверялся с часами.

Тем временем на лодках грузились передовые отряды. Их задача была в том, чтобы зацепиться за противоположный берег, отогнать русские разъезды и дать саперам спокойно работать. Оттолкнувшись шестами от песчаной отмели, первый ялик растворился во мраке. Спустя томительное ожидание с той стороны мигнул условный сигнал.

Ближе к полуночи деревянный настил перешагнул середину Немана. Выслушав доклад запыхавшегося офицера о пробитом понтоне и сроках его замены, Наполеон повернул коня обратно к ставке. В усадьбе скопилась кипа бумаг, рапорты корпусных командиров, сводки по артиллерийским упряжкам и раздраженная записка Мюрата с требованием расширить коридор для кавалерии.

Залпом выпив остывший кофе, император зарылся в документы. Данные не сходились. Интендантская ведомость давала двадцать четыре эскадрона у дороги, тогда как дежурный адъютант божился, что насчитал тридцать. Наполеон потребовал немедленно выяснить причину. Через четверть часа оказалось, что шесть конных полков влезли на чужой маршрут, закупорив площадку пехотинцев Даву.

— Вышвырнуть их на северную дорогу, — бросил он. — Командиру передать что следующая ошибка задержит весь его корпус.

Бертье устало потер переносицу.

— При такой тесноте путаница неизбежна.

— Для того мы и поставили штабных на каждом перекрестке. Пусть читают списки, а не гадают по мундирам.

Произнеся это, Наполеон уже вчитывался в следующую бумагу.

В начале второго ночи прискакал вестовой с заречной стороны. Русский конный дозор напоролся на высадившихся французских стрелков, обменялся неприцельными залпами и ушел в направлении Ковно. Передовой отряд отделался легкими ранениями. Изучив по карте маршрут отхода казаков, Наполеон приказал выдвинуть секреты вдоль ковенского тракта.

За тонкой стеной слуги тихо разбирали багаж, расставляя ящики с серебром, походной канцелярией и личными вещами императора. Среди прочей поклажи выделялся массивный черный футляр с русским двуглавым орлом на замке.

Разминая затекшую ногу у окна, Наполеон наткнулся на него взглядом.

Четыре года назад в Эрфурте Александр открыл этот цветок, сыграв три ноты на флейте. В сердцевине пряталась золотая пчела. При свечах лепестки казались налитыми кровью, а царь следил за реакцией гостя с мягкой улыбкой.

«Улей» для Наполеона стал символом того, что он хочет получить от русской земли — огромные территории под властью его знака — пчелы и, что уж говорить, ему нужны эти подданные. А еще эта безделушка напоминала о временах, когда Александр сам искал французского союза и соглашался поддерживать порядок после Тильзита. Взяв новую столицу, Наполеон намеревался вернуть вещь владельцу прямо на личной встрече. Заставить царя снова запустить механизм и поинтересоваться — не поменял ли камень свой цвет после очередного договора.

От этих Наполеон усмехнулся. Отогнав воспоминания, он вернулся к столу, где Бертье уже раскладывал свежую диспозицию марша.

К двум часам ночи по первому мосту пустили пехоту. Стягиваясь к реке, головные батальоны Даву шли строго соблюдая дистанцию. Стоящие у спусков офицеры сверяли номера полков, дозируя поток людей. Саперы тем временем заканчивали второй настил и только разворачивали работы на третьем.

Вновь выехав к обрыву, император остановился чуть выше переправы. На востоке небо начало сереть, бесконечная змея войск вползала на настилы. Под весом тысяч солдатских сапог дерево угрожающе трещало, понтоны оседали в воду, заставляя инженеров изо всех сил следить за скрипящими канатами.

Ушибленное бедро отбивало всякую охоту возвращаться в дом. Игнорируя боль, Наполеон продолжал сыпать вопросами: сколько людей перебросили, каков резерв у спуска, когда очистят дорогу для следующей дивизии. С каждым докладом цифры росли, а хвост ожидающих на западном берегу таял.

В саму ставку вернулись перед самым рассветом. На столах оплыли свечи. С тяжелым вздохом опустившись в кресло, Наполеон пододвинул карту и пометил у изгиба реки время прохождения первого батальона.

До утра требовалось прогнать по настилам максимум пехоты, а затем открыть коридор для тяжелых пушек. В приоткрытое окно с востока доносился бесконечный гул. Первые французские полки уже топтали русскую землю.

Рассвет Наполеон встретил на высоком берегу Немана. Ночной туман над водой рассеялся, обнажив зубчатый край леса. За несколько часов армия перекроила ландшафт, там теперь кипело варево из пехотных колонн и артиллерийских упряжек. У трех понтонных мостов ругались жандармы, разводя людские потоки по нужным трактам.

Два северных моста находились чуть левее, третий упирался в берег почти напротив ставки. Ближний настил отдали пехоте. Саперы дозировали поток: батальоны вступали на доски с равными интервалами, перебирались на ту сторону и скрывались за низиной для перестроения. По среднему переходу пушкари тянули легкую артиллерию. Ездовые брали коней под уздцы, канониры шагали вплотную к колесам, не пуская следующую упряжку, пока предыдущая не съедет на твердую землю. Южный мост оставили кавалерии и обозам.

Идеальный порядок обходился дорого. Внизу кони шарахались от черной воды, пушечные колеса срывались с настилов, а заблудившиеся повозки влезали прямо в маршевые колонны. Офицеры кордона выхватывали каждую задержку, передавая команды по цепочке. Стоило людской реке чуть замедлить ход, и Наполеон без подзорной трубы понимал, что на спуске очередная свалка.

От долгого сидения в седле нога деревенела, из-за чего император то и дело пускал коня шагом вдоль обрыва. Вчерашний инцидент с зайцем уже забылся, зато суеверный шепот свиты все так же вызывал раздражение. Лошадь просто поскользнулась на мокрой глине, но штабным бездельникам вечно подавай дурные предзнаменования.

Поднявшийся на высоту инженерный офицер отрапортовал по мостам. На северном переходе только что подтянули расшатавшиеся крепления, центральный уже принял артиллерию, а вот въезд на южный придется укреплять еще около часа.

— Сколько войск на том берегу? — перебил Наполеон.

Выслушав цифры, он приказал подавать сводку по переброшенным частям каждый час. Козырнув, сапер бросился обратно к реке, а император приник к подзорной трубе.

Противоположный берег казался вымершим. Сразу за цепью французских секретов вилась пыльная дорога на Ковно, теряясь среди холмов и перелесков. О недавнем присутствии русских напоминали только вытоптанная трава, да глубокие колеи. Редкие казачьи разъезды маячили на горизонте и растворялись в лесу, стоило французской легкой коннице взять рысь. Не было ни редутов, ни засадных батарей.

Ночной бросок увенчался успехом, саперы отработали как следует, мосты держали нагрузку, а пехота занимала плацдарм. Но пустой горизонт не давал покоя, русские сдали Неман без единого выстрела и это беспокоила императора Франции.

Подъехавший Бертье привез донесения от авангарда. Противник откатывался к Вильно, заранее отправив обозы. Показания пленных и крестьян противоречили друг другу, одни твердили о крупных силах, кавалеристы же докладывали о жидких колоннах и столбах пыли на тракте.

Глядя на восток, Наполеон мысленно разворачивал карту. Барклай и Багратион все еще отрезаны друг от друга — ради этой бреши и затевался форсированный марш. Если корпуса не сбавят темп, клин войдет точно между русскими армиями. Один удар отбросит Барклая на север, второй захлопнет ловушку для Багратиона.

— Где их главные силы?

— Точного ответа нет, сир, — развел руками начальник штаба. — Разведка подтверждает отход на Вильно, вестовые с юга запаздывают.

— Мюрату выслать разъезды по всем трактам. Даву по завершении переправы бросает авангард на Ковно, остальным колоннам держать темп марша.

Набросав приказ на планшете, Бертье сунул листок адъютанту. Император продержал начальника штаба еще четверть часа, контролируя графики подхода свежих дивизий, после чего отправил обратно к переправе.

Снова глянув вниз, он увидел забившуюся не на свой мост батарею. Командир упряжек вовремя осознал ошибку и остановил пушки у самого спуска, пропуская пехоту. Убедившись, что затор рассосался, Наполеон потерял интерес к мостам. Переправа шла своим чередом. Теперь он мысленно гнал колонны дальше по пыльным литовским дорогам.

Солнце вынырнуло из-за леса, нагрев воздух. Желтая пыль скрипела на зубах, забивая пересохшее горло. Вокруг кипела штабная рутина, вестовые меняли взмыленных лошадей, денщики таскали воду, на раскладных столах шелестели карты. Пока Бертье монотонно бубнил очередную сводку, Наполеон машинально жевал холодное мясо. Оно казалось безвкусным, остывший кофе отдавал гарью, но после бессонной ночи разум оставался ясным.

Подтягивались все новые эшелоны. Французские синие мундиры сменялись польскими конфедератками, следом шли куртки германских контингентов и итальянцев. Вавилонское столпотворение языков нисколько не мешало. Оглядывая эту пеструю массу, Наполеон видел единый кулак, собранный для одного смертельного удара.

Зрелище откровенно льстило. Только он один во всей Европе мог стянуть к берегам крошечной реки такую армаду и заставить ее двигаться по часам. Эти люди вливались в Россию через три узких деревянных горлышка. Их национальности и полковые традиции сейчас не значили ровным счетом ничего. На расстеленной перед императором карте они превратились в корпуса.

Однако зрелище мощи омрачалось раздражением. Русские ломали привычный уклад. Наполеон привык выигрывать войну в первые недели: форсированный марш, маневр, прижатая к реке армия противника, капитуляция столицы. Александр же отвечал пустотой. Этот отход лишал французов генерального сражения.

Очередной разъезд принес вести с ковенского тракта, там заметили глубокие следы тяжелой артиллерии и огромного обоза, снявшегося с места еще накануне. Пойманные крестьяне в один голос твердили, что русские уходили подчистую выгребая провиант. Дотошно выпытав у разведчика, насколько глубоко просела колея и успел ли остыть пепел на стоянках, император убедился, что противник начал отход задолго до появления первого французского понтона.

Объяснение напрашивалось само собой: Александр боится первого удара и бережет людей. Барклай отступает, пытаясь выиграть время для подхода резервов. Их чрезмерная осторожность — отличный шанс ворваться в Вильно раньше, чем русские успеют соединить армии. Значит, нужно взвинтить темп и заставить Барклая развернуться для защиты складов.

Ухватившись за эту мысль, Наполеон успокоился. Картина обрела стройность. Отбросив подзорную трубу, он склонился над столом. Бертье указкой прочертил рубежи развертывания для передовых частей. Внеся пару правок в интервалы марша, император приказал уплотнить кавалерийский авангард и сбрасывать обозы в кюветы при малейшем заторе. Он отдавал приказы отсчитывая минуты до первых вестей из Ковно.

К середине утра переправа бурлила. Жандармы стояли у въездов, пропуская повозки строго по расписанию.

Спустившись к воде, Наполеон проинспектировал все три точки. У орудийного спуска отчитал саперов за пропуск тяжелых гаубиц в общей колонне, у кавалерийского моста проверил крепления, у пехотного — выслушал коменданта переправы. Его интересовали только цифры, пропускная способность.

Он задержался у самой кромки. За одну ночь Неман превратился из границы в глубокий тыл. Передовые французские пикеты уже растворились в литовских лесах, а на восточном берегу накапливались ударные батальоны.

К одиннадцати часам саперы доложили, что мост для императорской свиты свободен. Пропустив хвост пехотной колонны, Наполеон направил коня к деревянному настилу. Чуть позади держались Коленкур с Дюроком и пара адъютантов.

У самого въезда он на секунду придержал поводья. Понтоны тяжело ходили под напором течения, доски прогибались почти до уровня темной воды. На том берегу, вытянувшись стояли офицеры авангарда.

Тронув лошадь шпорами, Наполеон въехал на мост. Вода с шипением протискивалась между лодками, бревна ухали под подковами. Император смотрел только вперед. Добравшись до середины реки, он позволил себе бросить взгляд через плечо.

Там, за спиной, оставалась собранная им в единый кулак Европа. Извивались колонны, ждала своей очереди артиллерия, а впереди, за узкой полоской воды, лежала империя Александра.

Ступив на твердую землю, Коленкур пробормотал что-то возвышенное, подходящее случаю. Пропустив фразу мимо ушей, Наполеон затребовал рапорты передовых постов. Квартирмейстеры указали на подготовленную под временный штаб площадку.

Внушительный шатер вместил в себя стол, походные стулья, чернильницу и часы. Следом слуги притащили личный багаж. Среди кожаных кофров и ящиков с картами темнел знакомый черный футляр с золотым двуглавым орлом.

Футляр с русским орлом стоял прямо у походных часов, пока Наполеон занимался тем, ради чего перешел Неман — перековывал тысячи людей, лошадей и повозок в единый стальной клин, нацеленный на Вильно. Снаружи непрерывно гремели колеса, ржали кони. Дверь штабной избы не закрывалась ни на минуту: прибывающие вестовые сбрасывали депеши на стол Бертье и вытягивались по струнке у стены. Начальник штаба молниеносно фильтровал бумаги, спихивая тыловую рутину интендантам и подвигая под руку императору только самое важное — сводки о русских разъездах и темпах переправы.

Первый стоящий доклад привез кавалерийский капитан от Мюрата. Сразу за Ковно авангард напоролся на два казачьих секрета. Русские в бой не ввязывались: маячили на дистанции выстрела, огрызались.

Усадив капитана к карте, Наполеон заставил его по минутам восстановить весь маршрут. Офицер отвечал то и дело заглядывая в блокнот. На одной цифре император споткнулся, названная дистанция никак не сходилась со временем возвращения.

— Вы шли рысью от самой реки?

— За второй деревней уткнулись в болото, сир. Пришлось делать крюк.

— Покажите.

Палец капитана указал на карте место севернее прямого виленского тракта. Запомнив гнилое место ради сбережения артиллерии, Наполеон с ходу спросил о мостах. Капитан замялся, первый мостик хлипкий, выдержит только легкую кавалерию, а дальше он не проверял.

— Передайте неаполитанскому королю: разъезды раскинуть по всем тропам от Ковно до тракта. Мне нужны факты, численность врага, направление отхода.

Стоило офицеру скрыться за дверью, Бертье уже передавал копию приказа эстафетному адъютанту.

Наполеон снова навис над картой. Будь на том берегу редут — все было бы ясно: подавить батарею, форсировать реку выше по течению, ударить во фланг. А пустая дорога заставляла гадать, сколько еще литовской земли Барклай готов сдать без боя.

Впрочем, логика подсказывала, что долго отступать противник не сможет. Максимум пара переходов. Вильно — узловой центр и гигантский склад. Барклаю придется либо костьми лечь за город, либо катиться дальше, бросая Багратиона на произвол судьбы. Оба расклада играли французам на руку: либо генеральное сражение, либо расчленение русских сил.

Бертье выложил на стол свежую ведомость марша. Судя по цифрам, головные батальоны Даву должны выскочить на виленский тракт раньше кавалерийских фургонов, следом подтянутся пушки со второго моста, а у Немана уже топчется на подходе свежий корпус Нея.

Сверяя время, Наполеон нахмурился: артиллерия Даву отставала от пехоты почти на час. Причину нашли в соседнем рапорте — саперы укрепляли съезд с моста, и тяжелые зарядные ящики застряли на берегу.

— Сколько стволов уже переправили?

Услышав цифру, император прикинул боезапас авангарда.

— Передовой дивизии хватит за глаза. Остальным батареям втягиваться в как указано. Главное, не останавливать пехоту у воды.

Выбрав на карте развилку у первой деревни, он приказал Бертье сбивать отставшую артиллерию в кулак именно там и выставить толкового офицера с местными проводниками. Начальник штаба крикнул вестового. Вся корректировка заняла минуты две.

Принесли завтрак: жареную пулярку, ломоть хлеба, сыр и кувшин разбавленного вина. Наполеон ел на ходу, расхаживая по комнате и отрывая мясо прямо руками. Желудок сводило от голода после бессонной ночи, хотя пережженный кофе напрочь убивал вкус. Когда Рустам собрался забрать остывшую тарелку, император отмахнулся, продолжая слушать монотонный голос Бертье.

Настала очередь тыла. Главный комиссар мялся: амбары в округе вычищены. Что не вывезли русские, то припрятали крестьяне. Кавалерии овса хватит, а вот фурштатские лошади рискуют встать через пару дней. Комиссар просил разрешения остановить часть фургонов еще на западном берегу и накормить обозников.

Выглянув в окошко палатки, Наполеон посмотрел на адъютантских коней. Жара только начиналась, а животные уже стояли в мыле; один мерин берег переднюю ногу, нервно переступая копытами.

— Кавалерия жрет первой, — отрезал император. — Обозникам выдавать по остаточному принципу. Фуражные фуры держать подальше от маршевых колонн, ближе к реке. И найдите разъездам Мюрата водопой в следующей деревне.

Разломив кусок хлеба, он брезгливо стряхнул с пальцев дорожную пыль. За окном тяжело ухала очередная батарея.

Мелкие проблемы возникали постоянно. То лопнет ось у тяжелой фуры, то заблудится конный полк, то два батальона сцепятся рогами у одного моста. Офицеры кордона растаскивали заторы сами, дергая штаб только в крайних случаях. Наполеон не нервничал. Обычная родовая травма любого большого наступления, войска только втягиваются в марш. Маховик войны раскручивался.

Выйдя во двор после завтрака, Наполеон поднялся на пригорок за штабной палаткой. С высоты Неман просматривался как на ладони. Желтая пыль шлейфами висела над трактами. Пехота, пушки, спешенные кавалеристы — три живых потока безостановочно текли по настилам. Саперы прямо под копытами меняли треснувшие бревна, жандармы дубинками отгоняли обозников к развилкам, расчищая путь боевым частям.

Перенеся вес на правую ногу, император поморщился. Ушибленное бедро мстило.

Свежую сводку от авангарда принес Коленкур. Французская конница вошла в Ковно. Город вымер, жители попрятали лошадей и заколотили лавки. На улицах мелькнуло несколько казачьих пикетов, уходящих на восток.

— Пехота? — отрывисто спросил Наполеон.

— Никаких следов, сир.

— Пушки?

— Только глубокие колеи на выезде.

Приказав передать Мюрату не втягиваться в пустые казачьи скачки, а нащупать главные силы противника, император спустился обратно.

На столе Бертье уже растянул подробную карту литовских губерний. Наполеон сразу ткнул в гиблое место, о котором докладывал капитан. Квартирмейстеры как раз прислали подтверждение, что мост на северном тракте прогнил. Пехота проскочит, а вот тяжелые батареи — провалятся.

Решение созрело сразу, южный крюк сожрет лишнюю пару лье, зато пушки не застрянут в трявесине. Оставив пехотный авангард на прямой дороге, император завернул артиллерию к южному броду. Бертье на ходу набросал диспозицию для Даву и проводников.

Тревога от вида пустых русских берегов рассеялась. Как он и думал, Барклай отступает, пытаясь выторговать время. Пусть. Сдав Ковно, русские сами открыли прямую дорогу на Вильно. А вот этот город Александр просто так не отдаст.

Русским придется остановиться и принять генеральное сражение на французских условиях. А после первого же разгрома путь к переговорам станет коротким. Наполеон слишком хорошо изучил Александра в Тильзите. Русский царь умел улыбаться и играть в дипломатию, но корону ценил выше собственного упрямства.

Распустив лишних офицеров, Наполеон склонился над столом. В кабинете остались только Бертье, Дюрок и Коленкур. Косые солнечные лучи падали на исписанные ведомости, походную песочницу и золотого орла на крышке ларца. Держать подарок заклятого «друга» среди штабной суеты первого дня кампании было своего рода злой иронией.

Постучав пальцами по столу, император потребовал от начальника штаба диспозицию головных батальонов Даву. Войска стремительно пожирали пространство.

Бертье монотонно бубнил диспозицию авангарда, Наполеон почти не вслушивался. Сводки за последнюю четверть часа ложились в штабные расчеты, дебют кампании шел без единого сбоя.

Яркое солнце из открытого окна заливало половину расстеленной карты. Вильно, Минск, дороги к Двине и южные тракты для перехвата Багратиона… Обжигаясь горячим кофе, император отставил чашку и бросил короткий вопрос о подходе свежих батарей.

— Через пятнадцать минут, сир, — Бертье скользнул взглядом по ведомости. — Головные орудия уже снялись с привала.

Стрелки на циферблате походных часов сошлись на цифре «двенадцать». Пора возвращаться к реке.

Пронзительный металлический звон оборвал начальника штаба на полуслове.

Бертье остановился с занесенным над бумагой пером. Дюрок удивленно покосился на часы. Коленкур вообще обернулся к двери, решив, что кто-то из слуг уронил серебро в соседней комнате.

Поначалу император тоже грешил на часы. Но они отбивали полдень другим звуком, треском. Этот же тон отличался чистотой, так пело дорогое стекло или сложный музыкальный механизм.

Второй удар.

Затем третий.

Четвертый.

Чашка со стуком опустилась на стол, темная жидкость плеснула на блюдце, хотя Наполеон был уверен, что рука не дрогнула.

Эрфурт. Именно эти четыре ноты выдул из флейты Александр, прежде чем лепестки разошлись и обнажили пчелу.

Только вот сейчас никакой флейты в кабинете не было.

Медленно обернувшись, Наполеон уставился на ларец. В латунных перьях русского орла на замке ярко горел солнечный блик. Проследив за взглядом патрона, Дюрок собрался идти к столику.

— Стоять, — бросил император.

Адъютант выполнил приказ недоуменно глядя на императора.

Из-под крышки футляра вдруг вспыхнуло золотое свечение, выхватывая из полумрака окованные углы. Из недр механизма донеслась серия ритмичных звуков. Отмеряя равные промежутки, внутри работал спусковой механизм.