Глава 4

К середине следующего дня наконец-то выстроился порядок, правда люди Якунчикова держались особняком. К «Аврорам» новичкам соваться запрещалось. Антипка, правда, уже расхаживал по лагерю с таким видом, будто принимал хозяйство в наследство, зато Лукьян Лукьянович вел себя тише воды и старался не попадаться на глаза.

Обойдя навесы, я проверил чехлы и стряс с мастеров отчет по машинам. Вчерашний урок Толстого даром не прошел: в мундире я путался меньше, хотя воротник все еще впивался в шею.

Толстой выцепил меня у навеса во время перекладки запасных ободов. Рядом с ним, быстро печатая шаг, шел молодой штабной офицер. С праздным любопытством такие визитеры не заявляются.

— Григорий Пантелеевич, — кивнул Толстой. — Из штаба графа Витгенштейна. По делу.

Офицер затараторил:

— Меня прислал господин Дибич. Он желает узнать, может ли Мастер осмотреть походную печать.

Повернув голову ко мне, Толстой заявил:

— При Отряде состоит портупей-прапорщик Григорий Пантелеевич. Он же мастер. Какая беда с печатью?

Поправку штабной принял, умеют, когда припечет, соблюдать субординацию.

— Оттиск испорчен. Рукоять расшаталась, резная часть сидит криво, сургуч ложится грязно. Сегодня уходят срочные письма. Господин Дибич велел узнать, можно ли исправить.

— Запасной нет? — встрял Толстой.

— Имеется, господин граф. Однако она оставляет иной след. Пустим ее в ход — придется рассылать предупреждения по всем постам. Где-то письмо дойдет быстро, а где-то дежурный заупрямится и пошлет курьера обратно за подтверждением. Потеряем время.

Просьба имела смысл. Старую печать адресаты знали досконально. Если завтра появится на пакете чужой оттиск, бдительный караульный обязательно задаст лишние вопросы. И будет прав, война толком не началась, а шпионов и паникеров кругом навалом.

— Почему ко мне? — поинтересовался я. — В штабе наверняка найдется оружейник или просто мужик с прямыми руками.

Офицер ответил без обиняков:

— Укрепить рукоять — невелика наука. Резную часть запорет каждый второй. Господин Дибич сказал, что у графа Толстого служит ювелир, умеющий обращаться с тонким металлом. Искать иного мастера сейчас некогда.

Ответ мне понравился, наверное из-за отсутствия од «редкому таланту» и «славе Саламандры». Все по делу: нужен спец, сроки горят.

Граф посмотрел на меня.

— У нас своих забот хватает. Машины, караулы. Надолго это?

— Не скажу пока не посмотрю. Если резьбу не сбили, а только посадка поехала — управлюсь быстро. Если кто-то уже ковырялся, надолго застряну.

Офицер скривился:

— Вчера ее пытались укрепить в дороге.

— Чем?

— По словам писаря, ножом и медной проволокой.

Я мысленно выругался. Нож и проволока против тонкой резьбы, русское авось, помноженное на отчаяние.

— Ясно, — вздохнул я. — Заранее предупреждаю: новую резать не возьмусь, старый рисунок менять нельзя. Если герб выжил, верну все на место и вычищу линии. Если металл уже содрали — извините. Тогда сразу вводите запасную.

— Так и передам, — кивнул штабной. — Надобно сохранить старый оттиск, если это вообще возможно.

Толстой окинул взглядом лагерь. У машин топтался караульный, возле спирта под присмотром старшего возился мастеровой, у коновязи маячил Ваня.

— Иди, — бросил граф. — Час Отряд без тебя не развалится.

— Вряд ли управлюсь.

Штабные дела касались всех — завтра с этими же пакетами поскачут наши люди. Толстой мог ворчать на любую мелочь, однако реальную пользу чуял сходу.

Оставив офицера ждать, мы с графом двинулись к моей палатке. Я раскатал по столу кожаный сверток с инструментом. Знакомый вид штихелей успокоил нервы. Здесь не требовалось гадать о штабных интригах или вычислять распускающих слухи у костров. Металл прост, либо держит линию, либо плывет. Рука либо помнит ремесло, либо пора на пенсию. Именно этим меня привлекает моя профессия, тут все просто.

Я выложил лупу, два микрорезца, надфиль, зажим, иглу, полированную пластинку и крохотные щипцы. Бросил сверху кусок чистой замши. Грязь из забитых линий придется вытягивать ювелирно, не снимая лишней стружки. Портить оттиск нельзя.

Штабной дожидался нас у дорожки. Заметив инструмент, он почтительно отступил на шаг. Иван у коновязи проводил нас взглядом.

Перехватив поудобнее трость в одной руке и сверток в другой, я мысленно прикинул фронт работ. Генералы могут двигать корпуса и с умным видом спорить о переправах, но исход дела часто висит на волоске вроде кривого сургучного пятна. Моя задача сводилась к элементарному, вернуть матрице первозданный вид. Пожалуй, самая понятная задача за последние сумасшедшие дни.

Возле штаба Витгенштейна пахло бумагой. У крыльца непрерывно тасовались курьеры; какой-то офицер скороговоркой диктовал писарю списки лошадей. Прилипший к стене денщик с подносом терпеливо ждал, пока старшие чины наговорятся над картой. Разговоры велись вполголоса и отрывисто, время тут ценили.

Адъютант завел нас с Толстым в боковую комнатуху, заставленную столами. На одном громоздились карты, другой был отдан под письменные принадлежности, сургуч, шнуры, печати. У окна, спиной к свету, стоял молодой поджарый офицер в темном мундире. Черкнув короткую пометку на полях какого-то документа, он повернулся.

— Граф Толстой?

— Так точно, Иван Иванович.

Фамилия «Дибич» показалась смутно знакомой, я с усилием, но вспомнил несколько интересных деталей. Будущий Забалканский фельдмаршал, исторические портреты, сухие абзацы из энциклопедий… На меня смотрел живой штабист, которому позарез требовалось отправить почту. Наполеон еще только стягивал войска к границам, а эти люди уже деловито проводили расчеты.

— Григорий Пантелеевич, — подал голос Толстой. — При моем Отряде. Мастер по тонкому металлу.

Дибич скользнул по мне оценивающим взглядом, изучил лицо, задержался на свертке с инструментом, перевел глаза обратно на графа.

— Благодарю за скорость, беда с виду плевая, но мне нужен точный ответ: восстановим старую печать или запускаем в ход запасную?

— Покажите старый оттиск, — попросил я.

Дибич жестом отправил писаря к папкам, тот выложил на стол лист с красными сургучными нашлепками, а рядом пристроил саму виновницу торжества — затертая деревянная рукоять, латунная матрица и уродливая намотка из медной проволоки на стыке. Руки бы оторвать таким помощникам. Поломка — полбеды, а вот торопливый «ремонт» всегда выходит боком.

Штабной коротко обрисовал ситуацию, матрицей штампуют срочные пакеты, глаз у принимающих на постах замылен именно на этот рисунок. Введем запасную, придется рассылать курьеров с предупреждениями. Кто-то примет новые вводные, а кто-то из дежурных упрется рогом и задержит пакет до выяснения, он уверен в этом.

Говорил Дибич по-деловому раскладывая последствия по полочкам. Смазанный край на сургуче для него превращался в потерянные на дороге часы.

— Выходит, моя задача — просто спасти оттиск, — подытожил я, опираясь на трость.

— Именно.

— Дайте взглянуть.

Писарь дернулся было подать печать голой рукой, но я уже разворачивал свой инструмент. Бросив на стол лоскут мягкой кожи, велел:

— Сюда кладите.

Взяв латунь через подкладку, я поднес ее к свету. Толстой встал чуть позади. Его присутствие работало как щит от лишних советов.

Сначала — оттиски. Самый ранний радовал глаз четкостью: ровный ободок, герб, читаемые буквы. Следующий уже поплыл с одного края. А последний был в виде грязной кляксы, низ герба начисто сожрало. Прими курьер такой пакет где-нибудь в сумерках у костра — допрос с пристрастием гарантирован. Устав пишется кровью, бдительность на постах еще никто не отменял.

— Чье творчество? — я кивнул на проволоку.

— Вчера в дороге рукоять зашаталась, — потупился писарь, покосившись на начальство. — Попросили обозного мастерового. Он проволокой стянул, а край ножичком подправил.

— Ножичком. Замечательно.

Я не сдержался от ворчания. В дороге, понятно, ковыряют тем, что Бог послал. Обидно то, что ювелирная латунь грубой силы не прощает.

Вооружившись лупой и тонкой иглой, я попросил придвинуть свечу. Писарь выполнил, Дибич сгреб бумаги, освобождая плацдарм.

Диагноз я назначил быстро: горе-ремонтники перекосили матрицу, набили в щель сургучной крошки с пылью, а лезвием срезали микроскопическую стружку с ободка. Слава богу, сам герб уцелел, нижнюю линию просто забило грязью.

— Пациент скорее жив, — буркнул я тихо. И добавил чуть громче, — Рисунок цел. Сбита посадка, край замят, одна линия закрыта сургучом. Аккуратная чистка вернет старый след.

Дибич уставился на меня:

— Принимающий на посту подвоха не заметит?

— Глазом — нет. Я вычищу линии и выровняю посадку. Там, где ваш умелец прошелся ножом, вытяну соседнюю кромку. Оттиск совпадет с оригиналом.

— Сроки?

— К утру сделаю. Можно и быстрее, если вам нужна только видимость работы, а не результат.

Штабного такая прямота не покоробила, наоборот, он воспринял ее с интересом.

— Раз беретесь вернуть старый след — работаем прежней печатью.

— Тогда мне потребуется отдельный стол, хороший свет, пробный сургуч и крепкая водка для промывки, — перечислил я. — Еще ветошь. И чтобы кто-нибудь принес все это и сразу испарился.

Писарь нервно моргнул. Заметив, как Толстой предупреждающе повел плечом, я чуть сбавил обороты:

— Прошу простить, Иван Иванович. Просто когда над маленькой резьбой сопят трое советчиков, рука невольно дергается. Предпочитаю работать без зрителей.

Лицо Дибича смягчилось, для него это, видимо, заменяло улыбку.

— Справедливо. Будете работать в малой каморке за канцелярией, там обычно складируют почту. Писарь все обеспечит.

— И лучший старый оттиск мне тоже оставьте. Для сверки.

Переведя взгляд на графа, Дибич уточнил:

— Ваше сиятельство, ручаетесь за мастера?

— Головой, — отрезал Толстой. — И за то, что его нельзя дергать во время работы — тоже.

Штабной без лишних эмоций, отдал распоряжения. Писарь заскрипел пером, фиксируя передачу казенного имущества портупей-прапорщику под поручительство графа.

Я снова взял печать, прикидывая объем возни. Сперва аккуратно скусить проволоку. Если пропитанное сургучом дерево треснет, придется мастырить временную обойму.

— Не сломана? — перехватил мой взгляд Дибич.

— Замучена. Главное, чтобы рукоять не развалилась при снятии стяжки.

— Делайте как считаете нужным.

От начальства такой карт-бланш редко услышишь. Как правило требуют дешево, крепко и желательно еще вчера.

Получив от писаря ключ, я свернул инструменты. Больше меня не волновали генеральские планы в соседней комнате и надвигающаяся тень французской армады. Передо мной лежали кусок латуни и кривая деревяшка. Нужно было просто сделать свое дело чисто.

Тесную комнатуху освободили за канцелярией. Один писарь вымел папки со шнурами, другой накинул на стол чистую ткань. Пристроив трость в угол, я попросил сдвинуть стол к окну, а свечи расставить по бокам. Прямой свет сейчас — враг, он дает плоскую картинку. Зато косой луч выхватывает халтуру, где металл замяли, грязь набилась, либо лезвием прошлись.

Толстой стянул перчатки, бросил их на подоконник и привалился к косяку. На стол легли лупа, микрорезец, малый надфиль, гладилка, щетинная кисть, лоскут замши, деревянная лопаточка, костяной стек и узкие пинцеты. Писарь с бутылем спирта и ветошью откровенно пялился на мой арсенал. Если бы я свой перстень-лупу развернул бы, то он и вовсе в обморок упал бы наверное.

— Свободен, позову, — кивнул я ему.

Парень вопросительно зыркнул на Дибича.

— Выполнять указания Григория Пантелеевича, — отрезал штабной.

Увидев, что все сделано, Дибич ушел.

Разложив перед собой эталонный оттиск, свежий брак и саму печать, я начал с сургуча. На оригинале нижняя дуга герба шла изящной тонкой паутинкой. На испорченном — слипалась в уродливую кляксу. Плюс правый край выпирал жирнее левого. Нажимали явно кособоко.

Эх, не хватает как Прошки. Я зыркнул на графа. Давненько он не смотрел на меня в работе. Видать, хочет отвлечься от всех этих проблем, тут ведь что-то новое, не столь привычное, целую печать ремонтировать. Я сдержал смешок.

— Гляди, — я ткнул в бумагу кончиком деревянной лопатки, привлекая внимание графа.

Толстой приблизился.

— Давят сверху, а матрица едет вправо, — пояснил я. — Сургуч режется неравномерно. Знакомый с оригиналом часовой эту кривизну заметит.

Граф понятливо хмыкнул.

Взяв печать через замшу, я принялся изучать бандаж. Крепко затянул медную проволоку местный кулибин, от души. Виток к витку, концы аж в дерево впились. Силушки богатырские, ума бы еще к ним в придачу. Эта стяжка просто перекорежила посадку и увела латунь в сторону, усугубил все дело. Подцепив конец иглой, я начал ювелирно ослаблять витки. Одно резкое движение и рассохшаяся рукоять даст трещину.

За стенкой кто-то бубнил списки курьеров, но этот шум быстро отошел на задний план.

Скинув медную удавку на стол, я приступил к очистке матрицы от налипшего мусора. Слегка прогрел латунь сбоку над свечой, чтобы красные крошки поплыли, и деревянной лопаткой выскреб крупные куски. Сталью лезть туда нельзя, дрогнет рука и оставит лишнюю борозду. По узким местам прошелся костяным стеком, вымел остатки жесткой кистью и щедро протер спиртом.

Толстой следил за процессом не отрываясь. Я все больше убеждаюсь, что он сейчас просто отвлекается от горьких дум.

— Почему деревяшкой? — бросил он вполголоса. — Железкой же сподручнее.

— Быстрее. Да, — отозвался я. — Только потом замучаешься объяснять происхождение свежих царапин на гербе. Сургуч мягче дерева, дерево мягче латуни. Элементарно.

Граф чуть заметно улыбнулся.

Вооружившись лупой, я полез высматривать причину кляксы внизу герба. Так и есть: старый воск въелся в рельеф. Обозный мастер явно ковырнул тут ножом, резанув со всей пролетарской ненавистью и вывернув наружу микроскопический заусенец. При штамповке этот задир цеплял сургуч, утаскивая его за собой. Отсюда и комок.

— Жить будет, — хмыкнул я. — Заусенец подняли, благо металл не сняли. Сейчас загладим.

В дело пошла гладилка — стальной полированный стержень, похожий на тупой резец. Отличная штука, чтобы аккуратно вдавливать замятый край обратно на место. Уперев локти в стол и поймав нужный угол, я в несколько проходов с нажимом прогладил ободок. Проверил в лупу. Повторил.

Поймав взгляд Толстого, я усмехнулся про себя. Вчера же граф гонял меня по премудростям ношения портупеи и жесткого воротника, а сейчас с явным интересом наблюдал за моей личной «строевой».

— Всегда считал, что ювелир — это про красивульки, — буркнул Толстой.

— Красивульки — это финал. Предварительно мы выгребаем кучу дерьма, о котором заказчику знать не полагается.

— В армии так же.

— Вот и терплю твой мундир.

Граф хохотнул.

Выровняв кромку, я переключился на посадку. Вычистил из паза застарелую пыль пополам с сургучом, прикинул латунь по месту. Сверившись с оригиналом, нашел правильное положение верха герба. Раньше матрица гуляла, и писарь ставил штамп как бог на душу положит.

— Надо добыть кусок латуни. — Вслух заявил я, разговаривая сам с собой. — От старой застежки, накладки, без разницы. Шириной с ноготь.

Оказалось в этот момент зашел Дибич, который все расслышал, он сразу скомандовал в коридор.

— Зачем? — поинтересовался он уже после.

— Сделаю обойму вокруг посадочного места. Опояшет дерево, не даст матрице заваливаться набок. И накину маленький упор на саму деревяшку под большой палец. Писарь будет шлепать печать правильной стороной.

Штабной напрягся:

— Оттиск не пострадает?

— На бумаге останется только герб. Упор только для пальца.

Застежку от какого-то футляра притащили споро. Отрезав нужную полосу, я выгнул ее на обухе ножа по форме рукояти. Села грубовато. Прошелся надфилем по краям, сгладил фаски. В своей мастерской я бы запаял это дело намертво, но в походных условиях требовалась модульная конструкция: прочно, но с возможностью разборки.

Капнув на лоскут плотной бумаги местного канцелярского клея, я сделал уплотняющую прокладку и вогнал ее в посадочное место. Втиснул латунь ровно по оси, плотно обжал самодельной обоймой. Верх герба смотрел точно на упор.

— Пробуем? — подался вперед Толстой.

— Тестовый прогон.

Я взял сургучную палочку. Разогревать ее надо с умом — закипит, пойдет пузырями, и весь оттиск насмарку. Доведя массу до пластичного состояния, посадил каплю на черновик. Выждал пару секунд и вертикально приложил печать, придерживая деревяшку. Оторвал.

Все трое синхронно склонились над столом. Ободок лег ровно, шрифт читался изумительно, герб отцентрован.

— Расслабляться рано, — осадил я восторги, придвигая эталон. — Смотрим сюда.

Я недовольно нахмурился, Дибич прищурился.

— Нижняя черта?

— Да, на оригинале она чистая. Здесь все еще вылезает довольно заметный комок. Убрал верхушку айсберга, а в глубине остался воск. Опытный глаз зацепится моментально.

Писарь, выглядывающий из-за спины своего командира, робко пожал плечами:

— Да вроде и так отлично, ваше благородие…

Дибич глянул на него так, что бедолага врос в пол.

— Продолжайте, Григорий Пантелеевич, — спокойно велел штабной и удалился.

Граф подхватил перчатки.

— Пожалуй пойду, мешать не буду.

— Да ты особо и не отсвечивал.

— Ценю комплимент, — усмехнулся Толстой, прикрывая за собой дверь.

Писарь воткнул на стол дополнительную свечу и растворился в воздухе. Вновь разобрав конструкцию, я вернулся к нижней дуге. Пошел на микрохирургию, точечный нагрев, деликатное выскребание размягченного воска костью, приглаживание сталью. Резец пустил в ход только в самом финале, чтобы смахнуть невидимую глазу металлическую пылинку, цепляющую сургуч.

От окна потянуло ночным сквозняком.

Ближе к полуночи оригинальный рельеф уверенно проступал. С бумажными уплотнителями пришлось попотеть. Первый вырезал слишком толсто — латунь вылезла из паза. Второй идеально лег по ширине, но выдал перекос на правом фланге. Третий вкладыш я сбрил лезвием до состояния паутины, прогладил костью и вогнал насухую. Держать конструкцию должен был наружный бандаж, бумага гасила микроскопический люфт между металлом и рассохшимся деревом.

С подгонкой латунной обоймы тоже повозился на славу. К рассвету затекла спина. От мерцания свечей резало глаза, руки покрылись въевшейся латунной пылью и красными крошками. Промыв матрицу спиртом и отполировав ее замшей, я приготовился к финальному тесту.

Накапав свежего сургуча на черновик, я перехватил рукоять за новый упор. Поставил печать ровно по оси. Нажал с усилием и отвел руку.

Чисто. Долго гонял взгляд между эталоном и свежим следом. Правый край больше не жирнил, злосчастная нижняя дуга герба вывелась тонко, шрифт читался изумительно. Разница крылась лишь в плотности нажима, но это неизбежная погрешность любой ручной штамповки.

Я позвал писаря, показывая результат. Перевернув печать, я продемонстрировал латунный бандаж.

— Вот здесь. Упор под палец. При плохом освещении не получится шлепнуть печать боком или вверх ногами. Рука сама найдет правильное положение.

Писарь бережно взял деревяшку, примерился. Хмыкнул.

— Изящно.

— Берите за упор, — подсказал я, подсовывая ему картонку с расплавленной каплей. — Без фанатизма, всем плечом давить не надо. Поставили, прижали, сняли.

Парень сглотнул и выполнил инструкцию. След вышел чуть глубже моего, но герб стоял как надо. Канцелярист шумно, с присвистом выдохнул.

Упаковав штихели и надфили в кожаный сверток, я сгреб мусор. От пальцев разило спиртом и дымным сургучом. За ночь мундир превратился в испанский сапог, воротник натер шею до красноты.

Когда я вывалился на крыльцо штаба, небо уже заливало рассветными лучами. Во дворе денщики выводили лошадей для курьеров.

На душе было так спокойно, работа меня умиротворяла.

Оглянувшись на штабные избы, я усмехнулся. Дело сделано. Можно и поспать.

Я медленно направился в сторону своей палатки. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что-то очень важное. Но я так устал, что хотелось быстрее лечь на свой тюфяк и проспать сутки.