Глава 3

— Идем, — бросил Толстой.

Выбравшись наружу следом за ним и Фигнером, я потянулся к портупее. Дневные придирки Федора Ивановича к моей выправке не прошли даром, едва коснувшись ремня, я тут же одернул руку и расправил плечи. Забавная ситуация.

Фигнер вышагивал в полном безмолвии. И все же странно, о людях Якунчикова штаб знал заранее. Тем не менее Александр Самойлович тормознул их на подступах словно бродяг.

— Что ты там углядел? — вполголоса поинтересовался я.

— Увидите, — вздохнул Фигнер.

На языке вертелась едкая шутка, но с другой стороны, Фигнер никогда от скуки не цеплялся. Уж если его напрягло что-то, то это неспроста.

За спинами наших казаков, ближе к тракту, маячили прибывшие. Порода угадывалась с первого взгляда — тертые жизнью бойцы. Держались они кучно, сохраняя при этом дистанцию. Пара подвод стояла в готовности сорваться с места по первому окрику, верховые грамотно сместились на фланг. Пешие находились в спокойном ожидании, оттягивая плечи тяжелыми подсумками на широких ремнях. Короткоствольные ружья, несколько длинных стволов, часть арсенала аккуратно упакована в чехлы.

Уставшие с дороги мужики обычно стреляют глазами по лагерю, высматривают кухню, клянчат воду, тянут шеи к навесам, а эти стояли истуканами в ожидании командира.

Остановившись перед строем, Толстой гаркнул:

— Старший кто?

Из толпы шагнул парнишка. Вместо кряжистого приказчика пред нами предстал юнец. Осунувшийся, затянутый в простой темный кафтан с широким кушаком. Смуглые, совсем мальчишеские щеки и подбородок контрастировали с «нахмуренными» бровями, из-за которых парень выглядел угрюмым.

Сдернув шапку, он произнес:

— Старший я, ваше благородие.

Низкий и певучий баритон с легкой московской ленцой не вязался с пацанским лицом. Я даже перестал рассматривать его экипировку. В его тоне отсутствовала угодливость, уж слишком уверенным он выглядел. А еще, каким-то знакомым, будто я его уже видел.

Бок о бок с ним топтался жилистый сероусый мужичок в перепачканных грязью сапогах и заношенном армяке — классический дядька-пестун. Его имя, кажется, было Антипка, все время был возле купца Якунчикова. Руки покоятся у пояса, цепкий взгляд осматривает начальство. Толстому досталась доля уважения, Фигнеру — недоверие, а меня дед обдал любопытством. При этом старик грамотно перекрывал траекторию, готовясь в любую секунду заслонить своего молодого хозяина.

— Имя? — потребовал Толстой.

— Лукьян Лукьянович Якунчиков.

Кто? Может оговорка. Купец носил точно такое же имя. У него, конечно, имелся наследник-тезка, вот только тот сгинул во время турецкой кампании, о чем мы с Фигнером прекрасно знали.

Толстой переглянулся с Фигнером.

— Повтори.

Парень еще больше нахмурился.

— Лукьян Лукьянович Якунчиков. Сын Лукьяна Лукьяновича. Из Москвы. От отца.

Антипка тут же влез поперед батьки:

— Он самый, ваше благородие. Барчук наш.

Наткнувшись на прищур Толстого, мужичок осекся.

— Спрошу — ответишь.

Юноша безэмоциональным голосом пояснил:

— Антипка при мне с младенчества. Привычка говорить за меня у него в крови.

— При Отряде выбьем эту дурь, коли потребуется, — отрезал Толстой. — Людей сколько?

— Двадцать семь, исключая меня. Шесть верховых. Две подводы.

— Что везете?

— Оружие, сухари, свинец, холст, обувь. Полная опись в письме отца к Григорию Пантелеевичу.

— Бумаги.

В ответ на протянутую руку барчука Антипка извлек кожаный тубус и вложил в хозяйскую ладонь. Субординация соблюдалась, посланник передал документ Федору Ивановичу. Александр Самойлович этот мелкий штрих однозначно засек.

— Раненые есть? — для проформы спросил Толстой.

— Один. Плечо. Дурачье сверзилось с лошади.

— Почему к лекарю не отправили?

Антипка снова дернулся, однако благоразумно захлопнул рот.

— Требовалось сперва доложиться, — отозвался Лукьян. — Теперь дозвольте определить его в лазарет.

Федор Иванович расслабился, адекватная просьба и без гонора.

— Веди.

Короткий жест молодого командира, и двое бойцов вывели пострадавшего из строя. Наш казак тут же подхватил раненого под здоровую руку и потащил в сторону госпиталя. Отряд лишь проводил товарища суровыми взглядами, сохранив идеальный строй. Никаких причитаний или топтания на месте.

— Вот это тоже примечательно, — чуть слышно сказал мне Фигнер.

Возразить было нечего, выучка впечатляла.

Вскрыв тубус, Толстой пробежался глазами по строчкам, мазнул взглядом по сургучу и поинтересовался:

— Написано, что именовать вас надобно стрельцами, — хмыкнул граф.

— Стрельцы, да.

От этого архаизма повеяло стариной. В современной армии подобными титулами просто так не разбрасываются.

— С чего вдруг? — нахмурился Фигнер.

— Отцовский наказ. Он рассудил так: раз уж отряд отправляется к барону Саламандре, пускай носят гордое звание, соответствующее ремеслу.

Тут уж я не выдержал:

— Прямо так и сказал?

Парень впервые удостоил меня пристального внимания. Глаза у него оказались цепкими, он явно пытался понять кто перед ним. Он резко опустил глаза и чуть наклонился.

— Вы — Григорий Пантелеевич?

— Собственной персоной.

— Отец советовал в первую очередь увидеться с вами, выказать уважение вам.

— Он добр.

— Батюшка никогда не забывает друзей, — кивнул юноша.

От этого уютного слова «батюшка» повеяло спокойствием. Обычный самозванец или натасканный лицедей так не скажет. За этим словом стояли годы реальных ссор и примирений.

Фигнер, тем временем, перешел к главной проблеме:

— Помнится, Лукьян Лукьянович Якунчиков пал в турецкую кампанию.

— Было дело, — парень перевел взгляд на Александра Самойловича.

— Как же так?

— Этого не опишешь в двух словах.

— Полно вам, Александр Самойлович, душу тянуть, — встрял Антипка. — Барин-отец лично его снарядил, бумаги выправил и людей отобрать помог.

— Антипка.

Короткого замечания хватило, чтобы старик замолчал. За показной ворчливостью была заметна собачья преданность, голос молодого хозяина был авторитетен.

Толстой закрыл тубус.

— Долгие разговоры оставим для штабной палатки, Лукьян Лукьянович. Пока располагайтесь. Оружие сдавать под опись. Людей расквартировать по соседству с казачьей сотней. Телеги перегнать к дальним навесам. К технике близко не подходить до моего особого распоряжения. Раненого берет на себя лазарет.

— Слушаюсь.

Вновь безэмоциональный тон. Похвальная выдержка.

Глядя на покрытого дорожной пылью мальчишку, я прокручивал в голове наши московские беседы с купцом Якунчиковым. О сыне тот упоминал вскользь, рублеными фразами. Казалось, старик выжег в себе эту боль, прикрыв зияющую пустоту толстым панцирем из векселей.

И вдруг — чудесное воскрешение. Стоит передо мной, сверкает глазищами из-под бровей, гудит своим певучим баритоном, приведя за собой целую банду ряженых стрельцов.

Толстой распоряжался буднично, сначала водопой и стоянка, следом кормежка, под конец — сдача арсенала и проверка подорожных. Обошлось без конвойных замашек, однако иерархию Федор Иванович обозначил. Хозяин здесь он, командир Отряда. Точка.

В палатку набилось пять человек: мы втроем, Лукьян и Антипка. Часовой задернул полог, отсекая нас от суматохи лагеря.

Швырнув тубус с документами на походный стол, Толстой бросил:

— Александр Самойлович, прошу.

Фигнер грамотно занял позицию сбоку, держа в поле зрения обоих москвичей.

— Дата выезда из первопрестольной?

— Семнадцать дней назад, — отозвался Лукьян.

Даже в тесном пространстве палатки его грудной, раскатистый баритон звучал на удивление мягко. Пламя свечи выхватывало из полумрака совсем еще мальчишеские черты: густые ресницы, тонкая линия губ, упрямый излом бровей. Парень отвечал по-военному четко.

— В родительском доме гостили?

— Так точно.

— Долго?

— Пять суток.

Антипка шумно втянул воздух, собираясь уточнить, но смолчал под резким взглядом Лукьяна.

— Батюшка вас видел? — продолжил допрос Фигнер.

Впервые во взгляде парня мелькнул холодок.

— Да.

— Кто составлял письмо?

— Домовый писарь Гаврила Матвеич. Батюшка диктовали. Итог писали собственноручно.

Я взглянул на послание, оно пестрело знакомым почерком старого Якунчикова. Буквы вдавлены в бумагу с яростным нажимом. Последние две строчки прыгали. Я пробежался по ним глазами. Он требовал использовать парня в защите Саламандры, не давать поблажек.

Фигнер мазнул взглядом по приписке, вернул лист Федору Ивановичу и продолжил:

— Отряд кто составлял?

— Отец. Десяток доверенных людей он назвал лично, остальных добирал Антипка.

Тут деда снова прорвало:

— Брали самых годных! Егерей, конюшенных. Кое-кто с барином еще в прежние походы хаживал. Молодняк тоже проверенный.

Толстой пригвоздил его взглядом:

— Антипка.

— Молчу, вашбродь.

— Сильно сомневаюсь.

Старик надулся, засверкав глазами из-под кустистых бровей. Лукьян примирительно добавил:

— Отец ручается за каждого. Случайных людей в отряде нет.

Фигнер спросил словно нехотя:

— Каким образом отец позволил вам уехать?

Хороший вопрос. Я покрепче перехватил набалдашник трости. Вопрос-то с двойным дном. За формулировкой пряталась целая семейная драма: сломленный горем старик, однажды уже схоронивший наследника, и этот упрямый юнец, снова лезущий в пекло.

Ответ прозвучал после заминки:

— Я настоял.

— Батюшка одобрили?

— Отнюдь.

— Тем не менее вы здесь.

— В конечном итоге он выдал подорожную.

— Причина?

Дед снова вклинился, опережая хозяина:

— Да потому как барчук наш все едино бы сбег! Барин-отец трое суток его под замком морил. Рвал и метал. Орал: «Вновь панихиду по тебе служить не намерен!». А на четвертые сутки заперся в кабинете, сделал бумагу, собрал людей и вызвал меня. «Поедешь с ним, — говорит. — Не убережешь — на глаза не показывайся».

— Антипка, — с нажимом произнес Лукьян.

— Да что Антипка-то? Баре спрашивают — я докладываю.

На сей раз Толстой пропустил нарушение субординации мимо ушей. Фигнер тоже не стал затыкать этот фонтан, ведь старый слуга вываливает наружу больше полезной информации, чем осторожный хозяин.

— Выходит, Лукьян-старший противился, — подытожил Александр Самойлович.

— Совершенно верно.

— Но в итоге сдался.

— Осознал, что одними замками да решетками сына не удержать.

Антипка демонстративно отвернулся к тканевой стене. Я принялся усиленно изучать заклепки на тубусе. Федор Иванович сохранял каменное выражение лица, однако фразу парня явно взял на карандаш.

— Кто в первопрестольной в курсе вашего чудесного воскрешения? — не унимался Фигнер.

— Батюшка. Домочадцы. Узкий круг доверенных лиц. Мою личность отец планировал раскрыть в отдельном послании.

Я вскинул брови:

— Выходит, Варвара Павловна понятия не имела, кто командует отрядом?

— Ни малейшего. Мне поручили представиться вам лично.

Вот почему параноик Фигнер тормознул подкрепление на дальних подступах. Бумаги подлинные, бойцы якунчиковские, зато командир — ходячий сюрприз.

— и зачем все это? — прищурился Фигнер.

Лукьян встретил его взгляд, не моргая.

— Отец желал сперва доставить меня в расположение барона Саламандры, минуя столичные сплетни.

— Слухи все равно поползут.

— Разумеется.

— И весьма стремительно. Армейская среда обожает подобные байки.

Щелкнул замок тубуса — Толстой буркнул:

— До рассвета стоите особняком.

— Будет исполнено, — отозвался Лукьян.

— Антипка. С моими казаками не конфликтовать.

Дед исподлобья зыркнул на командира:

— А ежели они первые полезут?

— Тогда прямиком ко мне. Драки пресеку на корню.

— Тяжко будет.

— Уверен справишься.

Старик забормотал себе под нос какие-то проклятия, однако под тяжелым взглядом Лукьяна сдался:

— Будет исполнено.

Федор Иванович посмотрел на москвича и все же решился на вопрос, который всех нас мучил.

— Потрудитесь объяснить историю вашей официальной кончины.

Лукьян опустил глаза.

— Стычка с турками, — его певучий голос звучал обыденно и без трагизма. — Кавалерия прорвалась вперед, пехота застряла, началась неразбериха. Рванула повозка с боезапасом. Меня зацепило — удар в плечо, упал. Очнулся уже связанным. Свои меня спутали с мертвецом. Лицо снесено картечью, мундир в клочья. Комплекция моя. При убитом обнаружили мой шейный платок и нож.

Антипка не преминул вставить свои пять копеек:

— С костяной рукоятью тесак-то. Я сам лезвие правил и в путь благословил.

Лукьян не стал осаживать старика и продолжил:

— За минуту до взрыва я перевязывал раненого. Отдал ему платок, а ножом сунул разрезать амуницию. В кровавой каше потом никто разбираться не стал. Опознали по вещам. Письмом сообщили о смерти, как потом выяснилось.

Доклад звучал так, словно зачитывали казенную реляцию. Перед глазами нарисовалась картинка, в которой Якунчикову-старшему вручают страшную бумагу. Тело изуродовано, опознано по вещам, подписи свидетелей прилагаются. Чужого клинка в чужой мертвой руке вполне достаточно, чтобы оформить тебе официальный билет на тот свет.

— Кто вас удерживал? — спросил Толстой.

— Сперва османские регулярные части. Следом обозники. Позже перекупил один делец в провинциальном городишке. Надеялись содрать хороший куш.

— Французы мелькали? — прищурился Фигнер.

— Никак нет.

Фигнер принял ответ благосклонно. Для него плен был личной трагедией офицера и что самое важное, это мутный канал, через который к человеку могли прилипнуть чужие интересы.

— Каким ветром занесло обратно? — поинтересовался Толстой.

Скользнув взглядом по Антипке, Лукьян снова повернулся к нам:

— Один грек взялся переправить меня через границу за приличную сумму. Врал на каждом шагу, однако пару раз и вправду вытащил с того света. До сих пор не пойму, чего в нем было больше, корысти или порядочности.

— Имя?

— Николо.

— До столицы добирались вместе с ним? — продолжал копать Фигнер.

— Нет. Только до наших. Дальше передавали по инстанциям.

— Батюшка был извещен о вашем визите?

— Нет.

Антипка демонстративно уставился в пол. Самая тяжелая часть истории явно была впереди. Перехватив поудобнее трость, я спросил:

— И как вас встретили дома?

Пауза затянулась.

— На порог не пустили, — наконец произнес Лукьян. — Завернули прямо у ворот.

— Охрана?

— Свои же, дворовые. Сперва не признали. А когда признали — едва не поседели от ужаса. Побежали за отцом.

Голос парня оставался монотонным. Я хорошо помнил старшего Якунчикова. Этот старик управлял огромным хозяйством, не позволяя себе раскисать на публике. Свое горе он переживал глубоко внутри, отчего оно становилось тяжелее. По крайней мере, я так понял со слов его дочери. Представляю, каково ему было увидеть у своих ворот ожившего покойника.

— Поверил сразу? — подался вперед Фигнер.

— Отнюдь.

Антипка резко вскинул голову:

— Да барин-то…

— Тихо, — оборвал его Лукьян, и старик послушно сник.

— Батюшка спустились во двор, — продолжил юноша. — Встали поодаль. И давай экзаменовать. Заставили прочесть колыбельную, что мне в младенчестве нянька пела. Выспросили кличку моего первого коня. Потребовали вспомнить, куда матушка прятала мои испорченные прописи, уберегая от отцовского гнева. Только выслушав ответы, вышли навстречу.

Да уж, жуткая история. Даже Фигнер не стал ломать момент очередным вопросом. Мне вообще стало паршиво от того, что я ковыряюсь в чужой семейной драме, пусть даже ради дела. Существуют границы, переступать которые банально стыдно.

Толстой сбавил тон:

— А дальше?

— Дальше — дом. Врачи. Батюшка. Антипка. Пять суток кряду.

— И пять суток непрерывного ора, — хрипло добавил дед.

— Чьего? — уточнил Федор Иванович.

— Барина. Моего. Да и всех прочих.

Лукьян впервые позволил себе подобие улыбки.

— Отец намеревался оставить меня при себе.

— Это логично, — заметил я.

Он перевел взгляд на меня:

— Именно.

Александр Самойлович явно хочет он вытрясти из парня все: имена, пароли, явки, цвет пуговиц на мундире каждого встречного. И будет абсолютно прав. Каким бы кристально честным ни вернулся пленник, вражеская агентура могла использовать его втемную. Лукьян, кажется, это прекрасно понимал.

— Я составлю подробный рапорт, — заверил он, взглянув на Фигнера. — Имена, кто за кем стоял, кому платили. Где не уверен — поставлю пометку.

— Добро, — отрезал Фигнер.

Антипка волком уставился на Александра Самойловича:

— Добро ему. Барчук с дороги ног не чует, а его тут как французского лазутчика крутят.

— Антипка.

— Молчу уж.

— Нет, уже сболтнул лишнего, — осадил его Толстой.

Старик демонстративно отвернулся к выходу. Фигнер позволил себе мимолетную ухмылку.

Я задал вопрос, который зудел у меня с самой первой минуты:

— Какого лешего вы вообще поперлись обратно? После плена, после всего этого цирка, после слез отца?

Лукьян вновь глянул на меня с еле сдерживаемым недовольством, но быстро опустил глаза.

— Дома меня обложили заботой. Чересчур. Шушукались по углам, пялились в спину, крестились тайком. Батюшка и светился от счастья, и бесился от бессилия. Я его прекрасно понимаю. Но в родных стенах я превратился в живого мертвеца.

Антипка судорожно стиснул кулаки.

— А здесь, значит, иначе? — хмыкнул я.

Юноша чуть дернул подбородком, все еще опустив глаза.

— Здесь работа. Марш. Устав. Подчиненные, которым нужен командир.

Сказано было буднично. Обрести ребенка заново и отпустить его на верную смерть через пять дней… Не от широты душевной, а от осознания, что держать человека в золотой клетке — значит похоронить его вторично, теперь уже заживо.

Снаружи продолжал жить своей жизнью лагерь: конское фырканье у коновязи, ленивая перебранка кашеваров, звяканье котелков. А в полумраке палатки переминался с ноги на ногу натуральный мертвец, по которому в столице давно отслужили панихиду. Мозг отказывался переваривать этот абсурд.

Первым стряхнул оцепенение Толстой. Эмоции эмоциями, а службу никто не отменял.

— Отряд принимаю, Лукьян Лукьянович. Повторю, до рассвета стоите особняком, бок о бок с казачьей сотней. Котлы общие.

Москвич кивнул. Торчавший у полога Антипка насупился.

Федор Иванович оперся о стол.

— До побудки командуете своими. Завтра поглядим на вашу дисциплину в поле.

— Слушаются они дай Боже каждому, — буркнул Антипка.

— Вот заодно и проверим.

Москвич молча согласился и готовился выйти, когда я заговориил:

— Задержитесь на минуту, Лукьян Лукьянович, — встрял я. — Антипка, погуляй снаружи.

Дед ощетинился:

— Я при барине.

— За пологом постоишь, чай не барин, — отрезал я. — Дальше двух шагов никто не гонит.

Младший Якунчиков дал знак глазами. Слуга ретировался с таким видом, будто сделал одолжение всему Генеральному штабу.

Я подошел поближе, заметив, что юноша непроизвольно сдерался от того, чтобы отступить назад. Странная реакция. Вблизи легенда обрастала деталями: въевшаяся в одежду серая пыль, выбившаяся нитка на воротнике. Обычный уставший пацан.

— Батюшка ваш настаивал, чтобы мы использовали вас в полной мере.

— Это радует.

— Я наблюдал его горе в Москве. Вполне настоящее, уж поверьте.

Парень опустил глаза.

— У отца все настоящее. И скорбь, и ярость.

— Отлично. Тогда без политесов. Упекут завтра в обоз — решите, что прячут от пули из жалости к отцу?

— Именно.

— Плен вас не сломал?

Он растерянно пустил глаза.

— Я вернулся другим.

Спокойно ответил. Я вновь не выдержал.

— И все же, на кой-вам сдалась эта война?

Москвич скосил глаза на ткань, за которым пыхтел Антипка.

— Здесь от меня будет толк.

Толстой с Фигнером красноречиво промолчали.

— Пользу придется доказывать, — предупредил я устало вздыхая.

— Я постараюсь справиться.

— А коли вручат грязную и обидную задачу.

— Значит такова судьба — справлюсь.

— А люди не взбунтуются?

— Мой приказ — закон.

— А Антипка?

Парень усмехнулся:

— Поворчит. Он по другому не умеет, бурчливая натура. Зато все сделает.

Снаружи донеслось возмущенное пыхтение:

— Слышу ведь!

Толстой не выдержал и рассмеялся:

— Вот с этим противником, Лукьян Лукьянович, вам предстоит биться больше, чем с французами.

— Я с ним с пеленок воюю, Федор Иванович. С переменным успехом.

Тут уж даже Фигнер позволил себе мимолетную ухмылку.

Я махнул рукой и отошел, отпуская парня.

Лукьян отвесил короткий поклон.

— Благодарю.

Он развернулся и нырнул за ткань. Верный дед тут же взял его в оборот:

— Ироды. Всю душу вытрясли.

Через несколько секунд откинув край полога, Толстой выглянул наружу. Я пристроился рядом. Возле дальних телег уже кипела работа. Москвичи разбивали бивак, не смешиваясь с казаками. Пострадавшего осматривал штабной лекарь.

Фигнер вынырнул из сумрака.

— Опасный он, — процедил он сквозь зубы.

— Врет? — спросил я.

— Не понятно.

Я наблюдал, как молодой командир обходит своих людей. Берет кашу последним, пересчитывает бойцов.

Вытащить единственного сына из могилы, подержать в руках пять дней — и собственным приказом отправить обратно на убой — да не может такого быть. Или я чего-то не понимаю?

От автора: Не забывайте нажимать на такой значок ❤ чтобы автор понимал наличие интереса Читателей к этой истории)))