Глава 2

Один вид Зимнего дворца мог вытянуть из человека остатки внутренней энергии. Внутри, разумеется, было хуже. Малую парадную залу заливал свет, тысячи восковых свечей плавились в громоздких хрустальных люстрах и слепили глаза.

Посреди всего этого архитектурного великолепия торчала исполинская ель. Здешние обитатели с моей подачи переняли заморскую моду, и теперь на зеленых ветках мерцали прошлогодние украшения. Вдовствующая императрица вообще обладала редким даром оборачивать мои успехи себе на пользу.

Едва переступив порог, я ощутил мандраж, как всегда бывает при сдаче заказа. Запас сил мой организм промотал еще к ноябрю, ночные бдения у плавильного горна, кислоты, ядовитые пары, бесконечная возня с металлом и стеклом выжгли меня.

От сверкающей золотой лепнины слезились глаза. Парадный фрак кое-как скрывал потерю веса, правда от дворцовых зеркал я все равно отворачивался. Любоваться собственной заострившейся физиономией — то еще удовольствие.

Впереди нашей странной процессии шел Федор Толстой. Его широченные плечи работали вместо придворного церемониймейстера, фрейлины, сановники и дипломаты отступали. Граф вел взглядом по толпе с таким выражением, будто уже выбрал место, где закопает того кто вздумает задержать наш ход. Желающих связываться с главным бретером империи не нашлось.

За спиной натужно выли усиленные оси. Шестеро крепких мастеровых, пропотевших в праздничных кафтанах, вкатывали в залу громадину под тяжелым темным бархатом. Под колесами тележек жалобно трещал наборный паркет. Об этом конечно я не подумал. Но что поделать, потом сами отполируют пол, у меня задача — дотащить проект до главной залы.

Замыкающим плелся Прошка. Лицом пацан сровнялся с накрахмаленной манишкой, пальцы вцепились в деревянную шкатулку с ключами завода. Дворцовая роскошь давила его, правда спасала выучка, вбитая за месяцы каторжной работы. Бедняга предпочитал изучать тележку. Зато без суеты. Почти образцовый ученик, если не считать вида утопленника.

На хорах музыканты опустили смычки. Придворная элита стянулась плотным кольцом вокруг центра залы. Государь Александр Павлович стоял среди генералитета с выражением мягкого интереса. Рядом скучал великий князь Константин, которому вся эта затянувшаяся пауза явно раззадорила любопытство. Я даже Катишь заметил, она была неподалеку, блики люстр играли на ее парадном личнике, сестра императора с моего ракурса походила на языческое божество. Я отвесил церемониальный поклон и начал сборку.

Цену вопроса присутствующие знали прекрасно, двести тысяч казенных рублей. Сумма приятно щекотала воображение высшего света. Бюджет приличной военной кампании или стоимость усадьбы с тысячами крепостных душ ушли на фантазию одного сумасшедшего ювелира. Аристократия ждала гор бриллиантов, пудов золота и ослепительной роскоши в духе индийских раджей. Ну конечно, чем еще заняться человеку с двумя сотнями тысяч, кроме как навалить золота до потолка?

Установка заняла несколько томительных минут, мастеровые стыковали секции, забивали стопоры, ловили равновесие, малейший перекос пустил бы по хрупкой конструкции смертельную трещину. Толстой тем временем взял под охрану круг вокруг механизма. Какой-то услужливый лакей дернулся к чехлу, поймал свирепый взгляд Федора Ивановича и тому пришлось спешно ретироваться. Посторонним прикасаться к проекту я запретил.

Когда база наконец встала ровно, я вновь отвесил поклон Государю. Ответный жест последовал сразу, после этого я повернулся к Марии Федоровне.

Вдовствующая императрица наблюдала за мной с лучшего места в зале. Материнская теплота, благосклонность, чуть заметная улыбка — все на месте. Наше негласное пари решится сегодня. Я буквально видел как она представляет, что под бархатом окажется музыкальная шкатулка или часы с заводными человечками — и все, моей независимости конец. Гениальному мастеру похлопают по плечу, похвалят, потом аккуратно накинут брачный хомут и встроят в дворцовую иерархию под присмотром нужных людей.

Я выдержал ее взгляд и дважды ударил тростью о паркет.

Мастеровые сдернули тяжелую ткань и отступили, шеи в толпе вытянулись.

Перед двором стоял массивный пьедестал из матового черного дерева с жесткой позолотой. На основании покоился толстый купол из горного хрусталя, внутри него находился режущий глаза хаос.

Ага, выглядит странно — стол с куполом посередине.

В прозрачной толще висели комки золотой проволоки, битое цветное стекло, грязные рубиновые пятна. При этом не наблюдались ни вензеля, ни портреты предков, ни какой-нибудь симметрии. Свет люстр вяз в камне, спотыкался о рваный металл и гас в глубине. Вся конструкция напоминала глыбу льда, в которой вмерз ювелирный мусор. Выглядело все как оплеуха ампиру.

Свита растерянно переглядывалась. Дамы прятали за веерами разочарование, некоторые мысленно хоронили казенные деньги. Государь чуть отшатнулся, кажется даже мелькнуло раздражение и тут же спряталось под вежливую маску. Великий князь Константин скривился, этот мог себе позволить открытое пренебрежение, характер такой.

У Марии Федоровны уголки губ поползли вверх, она увидела, что хваленый барон Саламандра надорвался и притащил во дворец откровенную безвкусицу

Прошка подал малый ключ.

Я вставил его в бронзовую накладку и повернул, внутри пьедестала скрипнуло, хаос под хрусталем дрогнул. Тонкие золотые жилы вытянулись в линии дорог, рубиновые пятна сложились в города, цветное стекло потянулось руслами рек. Через несколько секунд в толще купола сияла живая карта Империи. Ее заметили только те, что стояли ближе, Александр был вынужден сделать несколько шагов вперед, чтобы рассмотреть. Его мать нехотя тоже сделала шаг.

Толпа выдохнула. Воздух вокруг заискрил сдержанным восторгом. Мария Федоровна умела держать лицо. Светящаяся карта впечатляла размахом, спору нет. Для опытного политика это все равно оставалось наглядной географией, изящным реверансом в сторону императора и его министров. Дорогая кабинетная прихоть. Где память? Где семья? Где обещанная дань роду Романовых? Ее взгляд говорил почти вслух: ловко, барон, очень ловко, но не удивили.

Значит, пора. Неужели они думали, что это просто стол с куполом?

Я перенес руку ко второму ключу, более массивному, сидевшему в лицевой бронзовой панели. Этот узел был сердцем устройства, он самый сложный и капризный, даже опасный. Над его калибровкой мы бились до рези в глазах и кровавых ссадин на пальцах.

Короткий поворот. Внутри громыхнул центральный редуктор. Хрустальные диски, лежавшие до сих пор неподвижным массивом, незаметно качнулись. Потом слои пошли в движение, медленно, тягуче, в противоположных направлениях вокруг центральной оси. Светящиеся дороги, реки и города поплыли, перекрещиваясь, ломая прежний рисунок. Для публики это было магией. Я бы назвал это танец небесных сфер в стеклянной вселенной.

Мой внутренний голос криво усмехнулся.

Танец сфер? Ничего подобного. За этой красотой стоял старик Кулибин, который неделями, матерясь сквозь зубы, вытачивал планетарные передачи. Мы оба понимали, что тяжеленный горный хрусталь при малейшем перекосе сотрет золотые перегородки эмали в пыль. Кулибин добивался ничтожного люфта, ладони у него к концу работ были содраны до мяса, зато проклятая махина шла без единого рывка. Он отправил свою работу по моему техзаданию вместе с Иваном, которого мы приютили в моем поместье, куда он приехал на «Авроре».

А алмазы? Десятки крупных, чистых камней, сожравших добрую половину бюджета. Мои огранщики наверняка проклинали мое имя в трех поколениях. Стандартные фасеты для привычной игры света мне не требовались, сверкающие побрякушки для бальных декольте мне даром не сдались. Драгоценные камни пришлось точить как двояковыпуклые линзы. Законы оптики из моего родного 21 века вгонялись в ремесло начала 19 с боем и руганью. Фокусные расстояния, преломление, проклятые аберрации — все это мы считали и пересчитывали. Каждый треснувший алмаз бил по бюджету так, что у Варвары на этот проект начиналась настоящая зубная боль, потому и считала миллион разумной платой.

Хрустальные диски продолжали вращаться, светящийся хаос внутри купола обретал стройность. Линии сходились, пересекались под невозможными углами, собирали новые контуры.

Принцип анаморфоза. Эта мысль родилась, когда Прошка случайно сдвинул стопку черновиков и дворцовых сводок на моем столе. Разобранное изображение выглядело бессмыслицей, но при точном наложении слоев оно складывалось в цельную картину.

Тихий металлический стук стопора. По моей команде Толстой махнул слугам и часть свечей, что была на стенах, начали спешно тушить, создавая легкий полумрак.

Диски остановились. Слои витражной эмали совпали с микроскопической точностью, алмазные линзы, разбросанные в разных толщах хрусталя, встали по одной оптической оси и собрали сложнейший проекционный фонарь.

В пьедестале бил друммондов свет, кислородно-водородное пламя яростно лизало кусок извести. Технологию я собрал на коленке и, кажется, обогнал его появление лет на десять. Концентрированный луч прошил эмаль и алмазные линзы, ударил из купола вверх и в стороны, разрезав дворцовый полумрак.

Стены и высокий потолок парадной залы будто потеряли плоть, пространство раздвинулось и превратилось в огромную живую панораму.

По залу прокатился гул. Люди вжимались в кресла, хватались за подлокотники, за веера, за чужие рукава.

Поверх золоченой лепнины и шелковых обоев расцвели картины из цветного света и тени. Оптика передала изображения, спрятанные в эмалевых слоях, с такой четкостью, что меня самого удивляло то насколько это красиво вышло. Редкий случай, когда я сам был в восторге от результата.

Над головой императора проступил профиль Петра I, сотканный из янтарного и рубинового света. По правой стене плыли контуры Петропавловской крепости, слева сапфировые лучи собирали силуэт Московского Кремля.

Основной редуктор снова двинулся. Пьедестал с куполом медленно повернулся на основании, и световая панорама поплыла по стенам залы. Лица ушедших правителей сменялись архитектурными свершениями, символами побед и державной работы. Мерцание света сквозь эмаль давало картинам дыхание; казалось, еще миг — и Петр дернет щекой, крепостные стены отбрасят настоящую тень, а золоченый потолок Зимнего треснет от тесноты.

Когда купол дошел до нужного положения, луч выхватил новые контуры. Прямо напротив Марии Федоровны вспыхнули знаки ее личного наследия. Из теплого золотистого света поднялись узнаваемые очертания Воспитательных домов, Смольного института, госпиталей, благотворительных заведений — всего огромного хозяйства, на которое она тратила годы, силы и нервы.

Просто стол с куполом? Как вам? В свет, хрусталь и золото я запер то, чем Мария Федоровна дорожила сильнее всего: ее работу, власть, право считать себя матерью огромного хозяйства.

Двор оцепенел, придворные стояли внутри сияющего пантеона Романовых, внутри световой летописи, собранной из механики и преломленных драгоценных камней. Ничего подобного они в жизни не видели. Я заставил их шагнуть в будущее. Удобная упаковка, что уж там.

Цикл подошел к концу. Внутри черного дерева с тяжелым металлическим скрежетом ударил возвратный стопор. Алмазные линзы вышли из оптической оси, слои витражной эмали дрогнули и начали расходиться.

Картины на стенах дернулись, поблекли и растаяли в воздухе. Луч погас, оставив после себя резкий запах жженой извести и перегретого металла. Малая парадная зала снова провалилась в сумерки. Под хрустальным куполом тлел прежний хаотичный узор из перекрученной золотой проволоки и цветного стекла.

Вот и все. Просто стол с куполом.

Оцепенение спадало медленно. Первыми очнулись дворцовые лакеи, по паркету зашуршали подошвы, замелькали длинные лучины. Трясущимися руками прислуга зажигала свечи в ближайших канделябрах. Теплый желтый свет понемногу возвращал зале привычные очертания.

Тишина напрягала. Для столичной публики, которая привыкла заливать любую паузу светским щебетом, такая тишина была чем-то неприличным.

Люди этой эпохи знали оптические забавы вроде «волшебного фонаря», видели ярмарочные тени, слышали рассказы о фокусниках. Вот только цветные и огромные движущиеся картины такого масштаба, да еще и без смены стекол — это уже плохо укладывалось в их мир. Мой внутренний ювелир устало усмехался. Никакого волшебства, господа хорошие, всего лишь точная механика, преломление света и каторжный труд людей, которым потом еще месяц пальцы разгибать больно.

Я открыто посмотрел на Романовых.

Оваций не случилось. Не знали его в эту эпоху, наверное. Да и дворцовый этикет был против театральной пошлятины, впрочем и государь до публичных рукоплесканий не опустился бы. Александр Павлович реагировал иначе.

Он подошел к пьедесталу и долго смотрел на остывающий хрустальный купол, затем протянул руку и коснулся гладкой поверхности камня кончиками пальцев.

— Диковинная вещь, барон, — сказал он. Акустика донесла каждое слово до дальних рядов. — Я ждал семейную память… Вы же показали мне державу.

Понравилось, значит. Уже хорошо. Сказано было спокойно, возможно он даже понял как использовать все это в своих целях. Уверен, что он поймал себя на этой мысли. Вот и славно.

Великий князь Константин подался вперед.

— Дьявольщина, — выдохнул он, ни к кому особенно не обращаясь. — Наводить бы так картечь в сумерках… Цены бы этой штуке не было.

Сомнительно, что такое мне под силу, но радостно, что брат императора тоже доволен. Сперанский, стоявший поодаль, промолчал. Государственный секретарь смотрел на меня внимательно. Мне не очень понравился этот взгляд, будто он уже решал куда пристроить человека с подобными навыками, как пристегнуть его к министерским делам, сколько пользы можно выжать, пока он еще дышит и не сбежал в свои ювелирные дела. Я еле сдержал движение плеч, хотелось поежиться.

За моей спиной переступил с ноги на ногу граф Толстой. Федор Иванович был доволен. Скосив глаза, заметил как Прошка вцепился в шкатулку, его трясло от нервного истощения.

Я повернулся к Марии Федоровне.

Вдовствующая императрица стояла неподвижно. Назвать этот проект забавной безделицей она уже не могла, придраться к недостатку уважения к предкам — тем более. Перед ней находилась вещь, равной которой на континенте не имелось. Отмахнись она от такой работы, и половина залы запомнила бы ее слепоту.

Мария Федоровна обвела взглядом залу, отметила реакцию сыновей и снова посмотрела на меня.

Послышался треск. Ох ты ж… Она слишком сильно сжала роскошный веер, одно перламутровое ребро лопнуло.

Только веер ее и выдал.

Наше негласное пари закончилось. Ее ультиматум, удиви меня, иначе займусь твоим домашним устройством, не сработал. Мастер, способный на такое, а я должен был удивить же, в опеке не нуждался. Я отстоял свободу. Мария Федоровна едва заметно для окружающих склонила голову. Ровно настолько, чтобы я понял.

Я отвесил зале сдержанный глубокий поклон.

Придворные видели триумф ювелира, Романовы получили великолепный памятник своей династии. Вот только один я знал настоящую цену всему этому.

Оптический ковчег «Дыхание Империи» служил ширмой. Под предлогом беспрецедентного императорского подарка, осваивая казенные деньги, я законно вытребовал из архивов карты, подробные планы мостов, дорог и переправ западных губерний.

Светящиеся дороги, которые пару минут назад восхищали окружающих, служили парадной вывеской. В моем подвале, вдали от посторонних глаз, остывал второй набор стекол — боевой. Его сделали на тех же станках, из обрезков того же горного хрусталя; внутри лежал более подробный расклад дорог, мостов, переправ и узких мест будущей войны. Да, в Архангельском был стол со своеобразной картой высот, но и этот прибор был не лишним, ускоряя просмотр нужной части карты. Казна оплатила мои опыты с оптикой, расчет линз и технологию сверхъяркого направленного света. Милое дело.

Мы положим боевой набор стекол на стол перед офицерами Отряда. Будем прокладывать маршруты снайперов, считать время переброски колонн пневматических «Аврор», искать слабые места будущего театра военных действий по светящимся артериям. Благо в соседней к «штабу» комнате уже построен куполообразный потолок, на котором будет удобнее ориентироваться на карте.

Высший свет получил дорогую забаву, я же за казенный счет снабдил свою маленькую армию почти идеальным средством для ориентирования по местности. Настольная карта «штаба» была для разработки тактики, а «Дыхание Империи» — для стратегии. Война итак дышит в затылок, осталось только сделать последние шаги для подготовки к ней.

Эх, надеюсь, хватит срабатывания «Улья» и все остальное окажется лишним.