Глава 20

Сбросив перчатки на стол, я обтер руки ветошью и раскатал по столу рабочую карту.

Тракт после хорошего ливня становился непролазной трясиной, засасывая машины по самую ось. Возле мельницы я влепил жирный крест, набросав сбоку: «ремни, холст, спирт, пара осей, верховая». Поколебавшись, приписал имя старосты.

Полог откинулся, впуская Федора Ивановича Толстого. Фуражка полетела на сундук. Граф приблизился к столу.

— Опять мельника мучаешь, Григорий Пантелеевич? — поинтересовался он, нависая над столом.

— Прикидываю, как использовать его двор.

Нащупав взглядом крест, Толстой провел ногтем до тракта:

— Пост туда ставить нельзя. Слишком на виду.

— Хотел посадить казаков у старой груши.

— С дороги увидят. Задвинь их за ольшаник. Обзор на брод и подворье там отличный, случись чужой разъезд — успеют свистнуть нашим.

Для меня карта оставалась паутиной складов, мастеров и телег. А вот Федор Иванович видел местность, видел откуда вынырнет всадник, где сдохнет конь, где укрытие не возможно.

— Завтра осмотрю этот маршрут заново, — граф придвинул табурет. — Захвачу пару казаков, за сколько минут реально доскакать от мельницы до воды.

— Возьми «Аврору», оцени проходимость для машин.

Толстой грузно опустился на сиденье, он уставился на мои отметки.

— Планы на неделю? Сколько точек закрываем?

— Пять наверняка. Семь, если люди выдержат.

— Люди выдержат. С конями беда.

— Значит, пять.

Прежняя бретерская легкость из его взгляда испарилась.

— Думаешь, скоро француз пойдет?

Острие авторучки чиркнуло вдоль русла Немана. Тонкая серая черта, за которой начиналась неизвестность.

— Уверен.

— Дни?

— Не знаю. Недели две. Может, меньше.

Я правда не помнил подробности, в голове путаница из старого и нового стилей. Июнь, Неман, Вильно, марши помню четко. Дальше — сплошные обрывки.

— Пляшем от худшего расклада, — подытожил Толстой. — Закладываем неделю.

Граф подцепил со стола авторучку, покрутил в пальцах и бросил обратно.

— Я в деле, Григорий Пантелеич. Отряд на мне, расстановку обеспечу, казаков выучу, мастеровых в обиду не дам. Тут мы солидарны.

— Но?

— Но когда начнется война, я не хочу торчать в обозе с портянками.

Прозвучало буднично. Отложив чертеж, я прислушался. Снаружи кто-то тянул упрямую кобылу к коновязи, вполголоса браня ее на чем свет стоит.

— Ты не маркитант, Федор Иванович. На тебе весь механизм.

— Знаю.

— Тогда давай без иллюзий. Сорвешься в первую же атаку — и Отряд превратится в толпу парней без командира.

Его взгляд метнулся от рабочей карты к моему лицу.

— Думаешь, я брошу дело?

Я пожал плечами.

— Как только запахнет порохом, инстинкты возьмут свое. Захочется достать саблю.

— Захочется.

— Имеешь полное право. Но мне ты нужен живым и с холодной головой.

Давить на Толстого было бесполезно, он признавал только жесткие аргументы.

— Поясни, — сказал он устало.

— У нас «Авроры», медицина, стрелки и курьерская служба. Этот табор сам собой управляться не будет. Стоит армии сняться с места, дороги переменятся за сутки. Нынешний тыловой двор окажется на передовой, свободный брод заткнут беженцы и армейские обозы. А ведь нам нужен человек, способный держать в голове всю картину, еще и умеющий отдавать приказы.

— То бишь командир.

— Верно.

— И командир должен сидеть при обозе.

— Командир должен находиться там, откуда он может управлять Отрядом.

Граф помрачнел. Обиды не было, просто проглотить такую правду боевому офицеру ох как непросто.

— А если моя сабля понадобится впереди? — процедил он.

Я снова пожал плечами.

— Твоя главная задача — выстроить все так, чтобы Отряд не рассыпался, если тебя не окажется рядом.

Мы не впервой уже заводим эту тему. Я предлагал ему самую неблагодарную форму офицерской службы, отказаться от открытой опасности ради кропотливого обустройства чужих жизней.

Склонившись над столом, мы вернулись к чертежам. Разговор пошел в деловом русле. Толстой переключился на логистику Отряда при внезапном выступлении армии.

— На этом постоялом дворе потребуются три лошади, — палец графа ткнул в перекресток. — Одна курьерская, резервная на случай погони и под лекаря. Старосте серебро давать бессмысленно, разболтает. Деньги вручу жене хозяина.

Сделав пометку, я добавил комментарий крупными буквами во избежание путаницы.

С каждой новой записью напряжение отступало. Тревога никуда не делась, я выстраивал преграду между Отрядом и надвигающейся катастрофой.

Мы нависли над бумагой, распределяя тайники со спиртом и места дневок. Чуть позже вызвали проводника — невзрачного мужика, приведенного казаками от мельницы. Поначалу он отвечал односложно, но стоило графу перевести тему с французов на весеннюю распутицу, как местный оживился.

— У Большого вяза, ваше благородие, гиблое место, — зачастил он. — Вода стоит. Господа-то по тракту прут, а наши забирают влево, к старой яме.

Перехватив многозначительный взгляд Толстого, я скорректировал маршрут. Проводник советовал огибать еще и подворье со злыми собаками.

Ближе к полуночи палатка опустела, проводника отправили к костру с миской каши.

Граф задержался у выхода.

— Завтра проинспектирую рощу, брод и двор мельника.

Надвинув фуражку, он скрылся за пологом.

Дождавшись, пока стихнут его шаги, я придвинул карту. Линий на ней почти не осталось, сплошь комментарии.

Тщательно скопировав часть данных на штабной чистовик, я оставил там самое необходимое: базы, переправы, курьерские тропы. Исчерканный рабочий лист отложил подальше от посторонних глаз.

Спина ныла.

Я всегда добивался идеального преломления света в камне. Создавал сложную механику и точную оптику. Ошибка мастера с драгоценным камнем стоила испорченной оправы. Ошибка в расчетах тайных троп грозила потерянными жизнями.

Поэтому Толстой и злился. Он рвался помогать армии с саблей наголо, а я вынуждал его превращать наш Отряд в слаженный механизм, способный функционировать в хаосе предстоящего отступления. А ведь в штабных играх в Архангельском я не раз описывал именно отступление, убеждая всех в высокой вероятности именно такого развития событий.

Я чуть сдвинул край бумаги, обнажив изгиб Немана. Тонкая карандашная черта. Совсем скоро через эту реку переправятся корпуса Наполеона.

Сон не шел. Прихватив трость, я выбрался из палатки и побрел к кострам.

Ночной лагерь жил своей жизнью. Возле походной кухни солдаты, дожидаясь кипятка, лениво переругивались из-за Бонапарта. Кто-то божился, что корсиканец увязнет на первом же тракте. Чуть поодаль казак возился с ременной петлей у телеги под тусклый свет фонаря, пока местный мастеровой указывал ему на потертости кожи. У ящиков пристроился безусый рекрут. Парень старательно выводил буквы на клочке бумаги, пугливо накрывая строчки ладонью при каждом шорохе.

Выяснив у дежурного количество напоенных лошадей, я велел с рассветом ткнуть носом старшего плотника в треснувшую втулку и прошелся до переднего охранения. Бытовые хлопоты отвлекали слабо.

У дальнего костра всплыла фамилия Кульнева. Говорили о генерале с особым уважением, которое невозможно навязать. Днем Яков Петрович спешился у казаков, вник в проблему с худыми подковами и лично распорядился выдать мешок сухарей запоздавшему разъезду. В штабной рапорт подобную мелочь никто не впишет, а вот солдатская память хранит такие вещи.

В прошлой жизни Кульнев оставался для меня энциклопедической справкой. Генерал-майор, погиб в первые недели вторжения вроде как от пушечного ядра. Передо мной был живой человек с густыми бакенбардами, сжимающий краюху хлеба. Он от души хохотал над нашей «винной телегой», запросто общался.

Кульнев, Неман, Вильно, Двина, корпус Витгенштейна… Успешное преследование французов. И ядро. Не помню где именно. Календарный разнобой мешал ухватить точную дату.

Предупреждать Якова Петровича бессмысленно. Советовать боевому кавалеристу беречься артиллерийского огня равносильно просьбе не дышать. Выслушает, кивнет из вежливости и умчится в самое пекло. Штабными бумагами такого командира не удержишь, его авторитет держится на личном присутствии в гуще рубки.

Именные инструкции чреваты. Начнутся шепотки о причинах особой заботы, поползут слухи. Лишние пересуды в войсках нагонят мистику, а оно мне не нужно.

А если придумать какой-то общий регламент? К примеру, в случае тяжелого ранения старшего офицера на передовой, ближайшая легкая повозка с медикаментами срывается с места. В комплекте: лекарь либо толковый фельдшер, холст, спирт, питьевая вода и опытный проводник. Донесение отправляется вдогонку.

Я мысленно записал: «При критическом ранении ответственный чин действует по обстановке, рапортуя позднее». Бюрократическая формулировка маскировала мою паранойю под заботу о генералитете. Окажись однажды на носилках Яков Петрович, к нему помчится укомплектованный экипаж с четким планом действий.

Помогут Сычев и Фрол. Первый сохранял холодный рассудок при любом событии, второй ему в подмогу. Алгоритм им нужно вбить в головы заранее, обычная служебная рутина.

Я вернулся в свою «берлогу». Бумага стерпит все, вот только реальности на нее плевать. Маршрут придется корректировать на ходу, рискуя разминуться с целью на десяток фатальных верст. Оставалось уповать на подготовленных людей.

Снаружи скрипнули сапоги.

— Григорий Пантелеевич? — раздался хриплый голос Потапенко.

Он протиснулся внутрь. Лицо серое от пыли, голенища в свежей грязи — явно срезал путь через низину.

— Секрет докладывает. Обоз наш отставший тянется по старому тракту. Мастеровые, конвой, телеги с фурнитурой. В лагерь втянутся затемно, колесо там у одной подводы на ладан дышит.

Лист с фамилией генерала быстро исчез под стопкой пустых бланков.

— Сколько человек?

— За два десятка. Животина еле ноги волочит. Постовые их у старой ямы перехватили.

Поднявшись из-за стола, я улыбнулся. Главные винтики моего эвакуационного механизма прибывали прямо сейчас.

— Высылай навстречу помощь, — распорядился я. — Фонари приглушить, не гомонить. Колесо осмотреть до захода на территорию. Располагать прибывших у дальнего плетня, там земля тверже. Нужно осмотреть копыта, со своими лошадьми до проверки не смешивать. Кухню поднять.

— Сделаем.

Он исчез за пологом. Накинув плащ, я вышел следом. Лагерь оживал, из темноты донесся вопрос о количестве прибывающих. Отрезав, что работы хватит на каждого, я зашагал к тракту.

Ночная сырость выветрила кабинетные размышления.

— Шевелись, братцы! — прикрикнул я, ускоряя шаг. — Свои идут. Встретим как положено.

К утру телеги благополучно втянулись в лагерь. Подводы согнали к дальнему плетню, лопнувшее колесо сбросили еще в потемках, а медикаменты пересчитали. Доклад оказался лаконичным: тракт разбит, личный состав вымотан, груз доставлен в сохранности. Федор Иванович, присутствовавший засыпал их вопросами о разъездах, состоянии и скрытых тропах вдоль старой дороги. Для графа любая мелочь становилась элементом тактики.

Я с головой ушел в утреннюю суету. Мастеровые стягивали ткань с «Аврор», казаки гнали табун к водопою. У одной из повозок Фрол дергал крепежные ремни.

— Слышь, кинь ремешок к пьющей телеге! — гаркнул один из казаков проходящему мимо товарищу.

Это прозвище уже гуляло по лагерю.

У штабной палатки я общался с прибывшими, когда со стороны тракта показалась группа всадников. В едущем впереди офицере по лихой, пружинистой посадке я признал Дениса Васильевича Давыдова. За ним рысили несколько человек.

Спешившись, Давыдов первым делом подошел к графу.

— Федор Иванович! Прибыл с пополнением. По пути прочесали лесок, выловили местного, знающего тайную тропу к мельнице. Сдал его казакам.

— Годится, — кивнул Толстой.

Мы с Давыдовым тепло обнялись, все же Отряд сплотил нас. Толстой после своей порции объятий спросил:

— Кого привел?

— Корнет Лодыгин. Как и обещал, пристроил его к делу. И Александр Самойлович Фигнер, о визите которого Григорий Пантелеевич, полагаю, уведомлен.

— Уведомлен, — подтвердил я. — Рад видеть тебя в здравии, Денис Васильевич.

Давыдов расплылся в широкой, свойской улыбке.

Тем временем с седла соскочил Лодыгин. Во время нашей прошлой стычки он так рьяно нарывался на дуэль, что сейчас самому было неловко вспоминать ту сцену. Теперь же юноша держался с достоинством, взгляд прямой, юношеская спесь мутировала в солдатскую выдержку.

— Григорий Пантелеевич, — корнет поклонился. — Денис Васильевич взял с меня слово чести. До конца кампании я обязуюсь приносить пользу Отряду, задвинув личные счеты подальше. Прошу считать наш инцидент исчерпанным.

Говорил он напряженно, заметно краснея. Давыдов пришел на выручку:

— Поручаюсь за парня. Вспыльчив, но приказы исполняет не раздумывая.

— Для начала сойдет, — отрезал Федор Иванович. — А дальше бой покажет.

Фигнер держался в тени. Александр Самойлович явно не жаждал оказаться в центре внимания. Пока шли приветствия, он цепким взглядом профильтровал въездные ворота, посты, расположение телег и качество укрытий.

— Александр Самойлович, — поприветствовал я своего бывшего «телохранителя». — Рад встрече.

— Это взаимно Григорий Пантелеич. Мне потребуются маршруты в обход регулярных застав, проверенные люди в деревнях и места для смены лошадей, документов и платья. И список местных, к которым прислушивается мужичье.

Толстой одобрительно хмыкнул. Я ухмыльнулся, Фигнер в своем репертуаре.

— Наш человек. — фыркнул граф Толстой. — Штабную карту выдам, тонкости покажем на местности. Начнем с мельницы и старой ямы.

— На бумаге там смотреть не на что, — вставил я. — Нужно ехать и щупать.

— Самый верный подход, — согласился Фигнер.

Давыдов, оставив нас, подошел к «Авроре», вокруг которой крутился Фрол.

— Это «Аврора».

Фрол, замявшись, стянул шапку.

— Знаю, ваше благородие. Я бы ее Безногой назвал.

Я удивленно обернулся.

— С чего вдруг Безногая?

Фрол стушевался, но под ободряющее хмыканье Давыдова выдавил:

— Так ведь… лошадей при ней меняют, колеса крутятся, а ног-то нет. Раненых везет мягко, не трясет, а с виду неживая. Наши поначалу зубоскалили — мол, спирт пьет, а без ног ходит.

Стоявшие поблизости казаки заулыбались, настороженно ожидая моей реакции. Посмотрев на смущенного Фрола, я отмахнулся.

— Безногая так Безногая.

Давыдов расхохотался, но тут же посерьезнел.

— Отличное прозвище. Раз крестили — значит, приняли. А раз приняли, то и сберегут.

Фигнер, подойдя вплотную к механизму, засыпал Фрола вопросами. Фрол поначалу отвечал с опаской, но быстро втянулся в разговор. Лодыгин бросал оценивающие взгляды на людей. Ничего, пусть ищет себя в деле, а не вынашивает былые обиды.

Чуть отступив, я окидывал взглядом наш разрастающийся муравейник. Граф уже мысленно вплетал новоприбывших в сеть Отряда.

Закончив с «Аврорами», я погрузился в лагерную рутину. Прибывшие держались на честном слове, хотя каждый старательно тянул спину перед начальством. Кому-то требовался сухой угол у плетня, кому-то лекарь для стертых в кровь ног. Требовалось напоить лошадей, развести подводы, просушить ткань, а бочонки со спиртом оттащить подальше от походной кухни.

Я глушил тревогу рутиной: проверял подпруги, перевешивал овес, гонял людей по спискам. К ящикам с медикаментами я приставил возрастного казака. Беверлея скоро пришлют, думаю Катишь его уже отпустила, я написал ей, что к концу месяца лучше отправить нашего хирурга в Отряд.

Давыдов, доложившись графу и получив добро на осмотр, через четверть часа травил байки с казаками, словно неделю ходил с ними в одном разъезде. Заметив болтающийся тюк на крайней подводе, Денис Васильевич бросил ближайшему уряднику:

— Подтяни ремень, братец. До утра потеряете, а потом на происки Бонапарта пенять будете.

Казак крякнул, но узел перевязал. Взгляд Давыдова тем временем сканировал дальше: сбитая холка лошади, бестолковый мастеровой, Фрол у «Авроры». За балагурной маской гусара и поэта скрывался полевой командир.

Федор Иванович подозвал его к импровизированной карте, втолковывая новую схему пикетов. Давыдов слушал внимательно, его интересовали сменные лошади, проводники и водопои. Вникнув в схему, он предложил заменить мастерового на одном из маршрутов казаком — с местными хуторянами так сподручнее вести диалог.

Фигнер действовал иначе. Дождавшись, пока я закончу осмотр медикаментов, он подошел:

— Ближайшая скрытая тропа для верхового?

Я махнул тростью в сторону перелеска:

— За мельницей. Но туда лучше соваться с проводником.

— Нужен человек, владеющий местным говором и без гонора.

— Пара казаков подойдет. Есть еще мастеровой, но его от телег не оторвать.

Фигнер фиксировал информацию. Следом полетели короткие вопросы: как в сумерках отличить нашу подводу от купеческой, у кого ключи от ящиков с оружием, каков ночной пароль.

Лодыгин следовал за Давыдовым. Поначалу корнет напускал на себя скучающий вид — обычная защитная реакция молодняка. Но постепенно его взгляд все чаще задерживался на Сычеве, Фроле и суете вокруг телег, парень пытался найти свое место в этом муравейнике.

А я смотрел на них всех и думал уже не только о Кульневе. Впереди маячила мясорубка, в которой сгинут тысячи. Багратион получит смертельную рану на флешах. Тучков останется лежать в поле. Кутайсов пропадет без вести в самый разгар артиллерийской дуэли. Эти фамилии сохранят исторические хроники. Но сколько безымянных солдат и офицеров сгниют в придорожных канавах, на грязной соломе и безымянных переправах?

Вытащить всех невозможно. Война не сломанный хронометр — подкрутить шестеренку и спасти весь механизм не выйдет. Остается только выстраивать систему там, куда дотягиваются руки. Я не господь Бог.

Суета у штабной палатки внезапно начала стихать. Стих казачий смех, мастеровые поспешно стягивали шапки. Федор Иванович обернулся, а Давыдов осекся на полуслове.

К нам приближался грузный всадник. Густые бакенбарды, цепкий взгляд, оценивающий не петлицы, а лица. Дежурный еще не успел гаркнуть имя, а я уже знал, что перед нами Яков Петрович Кульнев.

Остановив коня у штаба, он неспешно окинул взглядом стоянку, задержавшись на «Аврорах» и казаках. Затем его взгляд упал на Дениса Васильевича.

Вся былая гусарская бравада разом слетела с Давыдова. Он подался вперед, глядя на генерала, словно встретил давно потерянного брата.

— Яков Петрович?.. — выдохнул он.

Кульнев повернул голову на голос. Генерал соскочил с коня и радостно полез обниматься с Давыдовым.

О как. Кажется, есть шансы побороться за жизнь генерала.