Глава 11. В которой путешествие заканчивается не так, как предполагалось

Путешествие в Трамантию оказалось для семьи Миранди утомительным.

Поначалу, конечно, Габриэль и Кармэле было любопытно, и они жадно разглядывали проплывающие мимо пейзажи, многочисленные деревни, разбросанные по берегам полноводной Брегильи и зеленеющие поля. Благо синьор Миранди нанял для путешествия просторный и удобный экипаж. Но чем дальше они уезжали на север, тем хуже становилась дорога, а когда показались первые отроги Трамантийских гор, то тряска в карете по камням стала выматывать так, что не помогало ни чтение, ни вязание.

Когда они поднялись на первый перевал, сразу похолодало, и Габриэль закуталась в тёплую шаль, с тоской глядя, как медленно вырастает цепочка заснеженных вершин — Трамантино Сорелле. Три сестры — знаменитые трамантийские пики стояли, прижавшись друг к другу, заслоняя почти половину неба. Снег пятнами лежал на самой вершине перевала, через которую они только что проехали, а внизу зеленели долины, прорезанные бурными реками. Вода в них от таянья снегов была стремительной и мутной, неслась вперемешку с камнями и вывернутыми с корнем деревьями. И когда дорога подходила близко к руслу, шум стоял такой, что приходилось кричать друг другу, чтобы услышать хоть слово.

Городов и деревень стало меньше, а люди, которые им встречались — сплошь хмурые, молчаливые и неприветливые, такие же, как и их суровая страна.

Единственное, что радовало — Габриэль никогда раньше не видела столько цветов. Они пробивались прямо сквозь снег, голубые, розовые, белые… Росли на каменистых осыпях, обрамляя валуны, и цепляясь за обрывы, и таких огромных подснежников, величиной с ладонь, в Кастиере ей встречать не приходилось. Тут и там желтели поляны гусиного лука, перетекая в лиловые пятна крокусов, колокольчиков и ещё множество совершенно незнакомых ей цветов, и от этого пёстрого разноцветья долины по обе стороны от дороги были похожи на дорогой шёлковый ковёр.

Это было красиво, но на фоне огромных заснеженных вершин такая красота показалась Габриэль величественной и пугающей одновременно. Кармэла и вовсе перестала вязать, достала молитвенник и принялась что-то перечитывать. Читала она по слогам и бормотала при этом так, что начинало клонить в сон, но от тряски спать было невозможно и хотелось скорее уже доехать до места.

Экипаж на склоны взбирался медленно, после полудня они преодолели ещё один перевал — последнюю границу южных земель, а к вечеру, наконец-то, прибыли в Эрнино — небольшой городок на берегу реки у самого подножья первой из сестёр Сорелле.

Сумерки плавно перетекли в ночь и над головой рассыпались необычайно яркие звёзды, это и всё, что удалось рассмотреть Габриэль, да и сказать по правде, ей было уже всё равно. После бесконечной дороги ныла спина, болели ноги, в голове было пусто и хотелось только одного… Нет, хотелось трёх простых вещей: горячей еды, горячей ванны и тёплой постели. А всё остальное в этот вечер не имело значения.

Их встретил местный староста и помог разместиться в небольшой гостинице, вернее настолько маленькой, что они со своим скарбом заняли её почти наполовину. Маленькие комнатки, в которых едва вмещалась кровать, были ужасно неудобными, но Габриэль радовалась и этому — ведь их утомительное путешествие почти закончилось. Завтра, как сказал отец, их должны проводить в дом, который снял университет. А вскоре приедут и остальные участники экспедиции, и синьор Миранди приступит к работе, и тогда Габриэль сможет наслаждаться «чистейшим воздухом и самыми прекрасными видами».

Но на вопрос, во сколько им быть готовыми, чтобы отправиться на место, староста их тут же огорчил. Их дом находился не в Эрнино, а в деревне по другую сторону реки, а недавние дожди подняли воду в ней так сильно, что она начисто смыла мост, и проехать к тому месту, где находился предназначенный для их проживания дом, теперь было невозможно. Вернее, возможно, конечно, но это пятнадцать льё до другого моста и ещё пятнадцать до деревни — полдня в дороге. А до пещер, где будет работать синьор Миранди, и вовсе в пути проведёшь целый день. На вопрос о том, что же им теперь делать, староста поскреб густую короткую бороду, натянул берет на самые глаза, и сказав, что они что-нибудь придумают, исчез в густой темноте наступившей ночи.

Утром он явился чуть свет в сопровождении крепкого молодого мужчины в не слишком опрятной одежде и горской войлочной шапке сбоку украшенной пучком фазаньих перьев.

— Яхо! — староста поприветствовал всех разом, махнув рукой с зажатым в ней беретом, а потом, опомнившись, как-то кособоко поклонился дамам. — Доброго утречка, синьориты! Мы нашли вам место, синьор Миранди. Хозяин наш милостиво согласился вас приютить у себя, пока вода не спадёт, и мост не починят. Туточки недалеко, это Йоста, — староста ткнул беретом в молодого горца, — он проводит вас до Главного дома. Вы не серчайте, а то хозяин и так нас обалдуями назвал, но мы-то чем виноватые, коли Царица гор не в духе видать, и дождь три дня шёл по всем верхам?

Йоста не стесняясь, разглядывал Габриэль и Кармэлу, и даже подмигнул им, так что смутил их обеих, а староста, заметив такое, вытолкал его за дверь, обругав на чём свет стоит:

— Чего уставился, пень кудлатый? Нечто благородных синьоров не видел? Выпучился, как карась! Займись лошадьми, пёсий сын! — и прибавил что-то ещё на горском наречии.

А затем обернулся и добавил:

— Вы извините его, так-то он пастух, и не знает, как с благородными господами обращаться, чего с него взять?

Глядя на это, Габриэль подумала, что вот уж понятно теперь почему все думают о гроу, что они дикари. Её смутило даже не то, как смотрел на них этот Йоста, а то, что староста, не стесняясь, ругается при дамах, и это ему ещё кажется, что он знает как общаться с благородными господами.

Но с другой стороны, всё это почему-то показалось ей ужасно забавным, и она едва сдержала улыбку.

Вместе с Йостой у кареты их ждала целая свора огромных пастушьих собак, чёрных, с белой грудью и рыжими подпалинами на лапах, и таких лохматых, что издали они были похожи на небольших медведей.

У Габриэль даже сердце ушло в пятки — мохнатые животные, все как один, уставились на них, едва они показались на крыльце.

— Не бойтесь, мона! Фьоть! — весело воскликнул Йоста. — Они вас сейчас обнюхают, я им сказал, что вы свои.

— Сказал? — хрипло переспросила Габриэль, глядя, как собаки обступили её и Кармэлу, и принялись обнюхивать одежду.

— Ну да, — пожал плечами Йоста, крикнул псам что-то на горском наречии, достал торчавший из-за пояса рожок, протрубил и вскочил на лошадь.

Одна из собак лизнула Габриэль руку горячим шершавым языком, вся свора сорвалась с места, и окружив лошадь Йосты, принялась радостно махать хвостами.

— Пречистая Дева! — пробормотала Кармэла, которая стояла окаменев, пока животные обнюхивали их с хозяйкой. — Да что же это такое! Да я теперь из дому точно не выйду, синьорина Миранди! Божечки, мне нужны сердечные капли…

— Это всего лишь собаки! — прошептала Габриэль, пытаясь успокоить служанку и скрыть свой собственный страх. — Они нас не съедят.

Огромные псы её удивили. В Кастиере и в Алерте не принято было держать таких больших собак, если только в загородных поместьях гончих — сегуджио, для охоты на зайцев или бракки — легавых для охоты на уток. А так, в основном, собачки были декоративные — белые, пушистые, и умещались в дамских сумочках.

Габриэль посмотрела, как свора последовала за Йостой, подобрала платье дрожащими руками и направилась к карете.

Ехали они не слишком долго. Дорога к Главному дому оказалась короткой и довольно хорошей, в сравнении с теми сотнями льё, что они преодолели за последние дни. По обе стороны тянулись зеленые луга, и по ним, словно облака по небу, бродили многочисленные стада овец. Высокие пики Сорелле подпирали синее небо, и весенняя трава отливала изумрудным шёлком, прошитым золотыми и красными нитями цветов.

Едва выехав из Эрнино, они пересекли холм, обогнули выступающую скалу и спустились в живописную долину. Вытянутое озеро, обрамлённое тёмным бархатом елей, в самом узком месте было перехвачено каменным пояском моста, а сразу за ним виднелась большая усадьба с несколькими домами поодаль.

Йоста поравнялся с окном экипажа, и махнув рукоятью кнута в сторону дома, воскликнул:

— Волхард, синьоры! А этот под красной крышей — Главный дом!

— Как вы сказали? — переспросила Габриэль, хватаясь рукой за дверцу и едва не задохнувшись. — Как называется это место?

— Волхард! — повторил Йоста со снисходительной улыбкой. — Главный дом!

— А… хозяина… зовут?

— Мессир Форстер, мона!

— Ну… разумеется…

Она уже и так догадалась.

Габриэль откинулась на спинку сиденья и посмотрела на отца. Но судя по лицу синьора Миранди — он почему-то не был удивлён тем, что сказал Йоста.

— Вам тут понравится! — воскликнул Йоста, и что-то гортанно прокричал собакам.

Те сорвались с места и бросились к кованым воротам усадьбы.

Габриэль была готова к чему угодно.

К тому, что сами гроу будут похожи на этих ужасных собак, что их встретят волчьи стаи, наблюдая за ними с вершин, к огромным горным беркутам способным утащить не только овцу, но и человека, и всем тем страшным вещам, о которых она узнала в пути из книги про трамантийские легенды. Но вот к тому, что они едут в дом к источнику всех её несчастий, да не просто едут — они будут у него жить!

Вот к этому она была точно не готова.

— Элла, не смотри на меня так, — произнес синьор Миранди извиняющимся тоном, — я сам узнал об этом только сегодня, и… не стал тебя тревожить понапрасну.

— Тревожить? Хочешь сказать — ты не знал? Ещё в Алерте, не знал, что… этот гроу живёт в Эрнино? — Габриэль всплеснула руками, и отвернувшись, стала смотреть в окно.

…Боже, какая же она дура!

…«Вы что-нибудь знаете об Эрнино?»

Она сразу вспомнила их последний разговор с Форстером, и этот вопрос, его такое натуральное удивление, и самообладание. Он ведь ни жестом, ни взглядом не показал, что он…

…да он живёт в этом треклятом Эрнино! Пречистая дева! Да каким же надо быть негодяем, чтобы так поступить!

Знай она раньше — не поехала бы. Осталась у Фрэнни или ещё где. Да где угодно!

А теперь, извольте — им придётся жить с ним под одной крышей!

…Святые угодники! Да как же это будет выглядеть со стороны? А если об этом узнают в Алерте? Все ведь скажут, что она дура, которая раскаялась в том, что отказала ему осенью… и потащилась сюда сама под удобным предлогом, чтобы…

…Милость божья!

Ей стало жарко, а веер за ненадобностью был упакован где-то в недрах сундуков, и стянув с головы шляпку, она принялась яростно ей обмахиваться. За время их путешествия, увлеченная созерцанием пейзажей, она и забыла о существовании мессира Форстера, и надеялась и дальше о нём не вспоминать, но…

…Как отец мог так с ней поступить? Обмануть её! Не может же быть, чтобы он не знал! Почему он не подумал о том, что будут о ней теперь говорить! Чем только этот треклятый гроу так его очаровал?

…И сколько, интересно, эти горцы будут ремонтировать мост? Наверное, целую вечность! Неужели всё это время им придётся жить под одной крышей с Форстером? Да не просто жить, он ведь здесь хозяин…

От этой мысли, и от воспоминаний о том, как он разглядывал их бедную гостиную, о его корзине с фазаном и пирожных, его усмешке, речах о клопах и чахотке, ей и вовсе сделалось дурно.

…Жить здесь от его щедрот? Ведь скажут, он приютил их… из жалости. Облагодетельствовал! Боже! Как это всё унизительно! Если он и хотел отомстить ей за отказ в розовом саду, то это у него вышло сполна.

Она надела шляпку, порывисто завязав ленты, и стала теребить в руках платок, безжалостно отрывая от него кружево, и всё не могла успокоиться. Никогда в жизни она ещё не чувствовала внутри такой обиды, ярости и бессилия, как в этот момент. И стоило ей подумать о предстоящей встрече, как она готова была пойти пешком обратно, только бы не видеть самодовольной усмешки Форстера. Было бы куда идти.

Кармэла схватилась за молитвенник, и принялась бормотать с удвоенной силой, шумно перелистывая страницы, а синьор Миранди стал рыться в портфеле, делая вид, что не может найти очки.

Мысли метались в голове Габриэль, она отчаянно пыталась придумать способ, как избежать ненавистной встречи, но в данный момент ситуация казалась безвыходной.

— Мы можем вернуться в гостиницу? — обратилась она к синьору Миранди.

— Элла! Сейчас будет крайне невежливым не оказать уважение мессиру Форстеру, ведь он был так добр…

…Ну, ещё бы!

Колёса протарахтели по мосту, кованые ворота распахнулись, и проехав подъездную аллею вслед за весёлой сворой, экипаж остановился у входа.

Им навстречу вышел пожилой мужчина в ливрее и представился как Натан — дворецкий мессира Форстера. Самого хозяина, как оказалось, сейчас на месте нет, но он уже распорядился предоставить гостям комнаты и обеспечить всем необходимым.

Габриэль с облегчением выдохнула. Кажется, мессиру Форстеру крупно повезло, что он не попался ей прямо сейчас, а может, крупно повезло ей, потому что… получилось бы, наверное, жутко неудобно. Что бы он ни сказал, что бы ни сказала она — в итоге всё получится… как всегда. А ей не нужно давать ему лишних поводов насмехаться над её невоспитанностью.

…Пречистая Дева, дай мне сил!

Раз так всё сложилось, её основным оружием должны стать безупречные манеры, сдержанность и спокойствие. Нужно показать ему как умеет вести себя настоящая южанка. Нужно поблагодарить его за гостеприимство и… избегать с ним встреч любой ценой.

Она мило улыбнулась дворецкому, наговорив кучу любезностей, восхитилась красотой пейзажей, погодой, климатом, цветами, усадьбой, собаками и даже овцами. И незаметно ткнула Кармэлу в бок, чтобы та не смотрела на неё так, будто хозяйка только что лишилась рассудка.

— Будь любезной, — шепнула она служанке.

Но Кармэла лишь ещё больше растерялась, покосилась на собак, которых зачем-то пустили прямо в дом, выронила саквояж и молитвенник, а когда Натан бросился ей помогать, то они столкнулись лбами, и принялись извиняться.

Зато синьор Миранди нисколько не смутился, и водрузив на переносицу так внезапно найденные очки, спросил у дворецкого:

— А когда будет мессир Форстер? Хочу засвидетельствовать ему своё почтение.

— Хозяин отъехал по делам, а будет… да более-менее скоро.

Дом, выглядевший снаружи большим, внутри показался Габриэль поистине огромным. Наверное, такое впечатление производил центральный холл. А может, это была гостиная, или что-то похожее на неё. Габриэль так и не поняла, что это за гигантских размеров комната, встретила их сразу же за порогом. На противоположной от входа стене красовался камин, в котором можно было разместиться втроём, причём стоя. В нём весело пылал огонь, и собаки обежав комнату по кругу, устроились неподалеку от большой поленницы дров.

Повсюду на стенах висели чучела животных и птиц, и некоторых из них Габриэль не приходилось видеть даже в дорогой иллюстрированной энциклопедии отца. А ещё в простенках висело оружие, и синьор Миранди бросив свой портфель прямо на каменный пол, тут же принялся изучать какой-то редкий экземпляр кинжала.

Массивные диваны, обтянутые грубой кожей, стояли полукругом и на полу повсюду лежали шкуры. А над камином висел герб семейства Форстер — большой горный орёл. И Габриэль готова была поклясться, что он зорко наблюдает за вошедшими со своей высоты.

Натан терпеливо ждал, заложив руку за спину, а затем, когда первые восторги синьора Миранди улеглись, негромко произнёс степенно, растягивая слова на горский манер:

— Полагаю, синьор, что мессир Форстер будет рад услышать непосредственно из ваших уст оценку его коллекции. Но я уверен, что длительное путешествие из Алерты более-менее утомило дам, и если вы не возражаете, я хотел бы показать им комнаты.

Синьор Миранди опомнился, водрузил кинжал на место, и Натан повёл их в левое крыло дома.

Они шли по коридорам, а Габриэль невольно разглядывала всё вокруг — панели из тёмного дерева, каменные лестницы в обрамлении резных перил, деревянные колонны и арки из морёного дуба…

…массивные бронзовые люстры, картины на стенах, дорогие ковры, мебель и оружие…

…Боже! Здесь есть даже собственная капелла! Интересно, зачем она Форстерам?

Габриэль рассматривала витражные стёкла двери в молельную комнату и думала: кто же ходит сюда молиться, если все горцы поклоняются своим каменным идолам и дубам?

Сквозь большие обрешеченные окна проглядывали мохнатые еловые лапы, заслоняя свет, и даже днём комнаты были погружены в полумрак, а тяжёлые бархатные портьеры с золотыми кистями, в общем-то, служили больше для украшения…

Величие поместья Форстера и его какая-то мрачная красота подействовали на Габриэль угнетающе. Всё это так не похоже было на светлые южные особняки, с их терракотовыми полами, петуньями в горшках и голубыми ставнями. А главное, сейчас, идя по этим богато обставленным комнатам, она впервые в полной мере поняла что такое сто пятьдесят тысяч ливров годового дохода их хозяина. И от этой мысли она показалась себе ещё более униженной и жалкой, ведь теперь ему даже говорить ничего не нужно…

…«Полюбуйтесь, синьорина Габриэль, что вы потеряли!»

…«Эта бедняжка Миранди, такая глупая курица!»

Ей нужно убраться отсюда, и как можно скорее. Под любым предлогом. Ей нужно убедить отца бросить всё это и вернуться в гостиницу или вообще в Алерту. Или как-то переехать реку, чтобы попасть в тот дом, что для них отвёл университет. А может, найти другой дом? Ей просто необходимо что-то придумать!

— Ваша комната, синьорина, — Натан открыл дверь, вырвав Габриэль из тягостных раздумий, — располагайтесь.

Наверное, Форстер сделал это специально. Может, это была насмешка, а может, помещений поменьше в этом доме и вовсе не было, но, кажется, вся их квартира на Гран Орсо уместилась бы и в половину этой комнаты. А широкая массивная кровать, что стояла здесь между двух высоких окон, заняла бы всю её спальню в Алерте. Габриэль остановилась в растерянности, оглядываясь. После крошечной комнатёнки в гостинице эта спальня была размером, наверное, с целый замок.

Большой камин, поленница дров, медвежьи шкуры на полу, у кровати — красный ковёр …

Она прошлась вдоль стены, открывая створки многочисленных шкафов. Да вся её одежда поместится в один, и то не займёт его весь.

Чайный столик, кресла, подушки расшитые тюльпанами, пледы из тёплой шерсти, этажерка с книгами…

Она присела на кровать, не зная, что делать дальше. Хотелось пойти и поговорить с отцом обо всём начистоту. Но она понимала, что мысли синьора Миранди сейчас заняты бивнями, кинжалами, легендами о красноглазых волках, чем угодно, только не её проблемами. И он даже слушать её не станет, а этот треклятый гроу снова подсунет ему что-нибудь интересное. Отец ведь как ребёнок! Как те туземцы в Бурдасе, над которыми он сам же и смеялся, что при виде стеклянных бус, готовы отдать всё самое ценное. Вот и он за кривой кинжал или кусок кости готов будет простить этому гроу что угодно.

Они могли бы, например, вернуться в гостиницу. Почему они вообще не остались там? Пусть там не так удобно, но зато… безопасно. И, по крайней мере, если они встретятся с Форстером, то случайно. А здесь…

Габриэль вздохнула и принялась распаковывать вещи.

Пусть отец сегодня вдоволь наговорится с Форстером, а потом, когда его исследовательское любопытство будет удовлетворено, она попробует убедить его вернуться в гостиницу и жить там, пока не починят мост. Или поговорить со старостой и снять другой дом…

К обеду Форстер не появился, и Натан сказал, что это обычное дело. Хозяин уехал к Седьмой заставе — перевалу, который находится довольно далеко, и может вернуться ночью или остаться на ночь там, в пастушьем доме. А на вопрос синьора Миранди о том, безопасно ли ездить в одиночку по горам, да ещё и ночевать невесть где, Натан как-то странно усмехнулся и ответил:

— Так он не один, с ним Ханна. Да и синьор, мессир Форстер — гроу. Все эти горы у нас в крови. Ничто в мире не может безопаснее для горца.

Ответ показался Габриэль странным. Нет, конечно, она не поверила всем тем страшным вещам, которые прочла в книге о трамантийских легендах. Большинство из них — народные байки, страшилки, которые рассказывают детям на ночь, чтобы они слушались. Не бывает красноглазых волков, в которых вселяются человеческие души… Но вот ночевать в пастушьем доме — это показалось ей удивительным. Мессир Форстер такой франт — и спать в какой-то избушке среди пастухов? Это так на него не похоже. Хотя…

Во всём этом была и хорошая сторона. Чем дольше он не появится здесь — тем лучше.

После обеда Габриэль закончила разбирать вещи и обустраиваться в комнате, и спросила у Натана, где она может прогуляться. Ей хотелось подышать свежим воздухом вне стен этого большого дома, успокоиться и привести мысли в порядок. Дворецкий указал ей дорогу, идущую по побережью между небольшим леском и лугом до изгороди в дальнем конце озера. Забор не позволял овцам заходить на территорию усадьбы и служил своеобразным ориентиром.

— Только шаль возьмите. К вечеру похолодает, а вы всё-таки… южанка, — добавил Натан, запнувшись на последнем слове.

…Интересно, а каким словом гроу называют нас? Надо бы это выяснить.

Прогулка её немного успокоила. И если не примирила с существующим положением дел, то хотя бы позволила упорядочить мысли. Габриэль решила, что она соберёт все свои силы и постарается избегать Форстера, как только сможет. При встрече будет отвечать что-нибудь вежливо-нейтральное и ни в коем случае не станет спорить с ним или реагировать на его колкости. Хотя… это будет непросто. А через пару дней, как только у отца пройдёт восторг первых впечатлений от этого места, она снова поговорит с ним о том, чтобы съехать из дома Форстера. Уж пару дней она как-нибудь продержится.

Габриэль долго сидела на берегу озера, разглядывая в кристально чистой воде камни и небольших рыбок, снующих у берега. Чистый воздух, пронизанный весенним теплом, оглашался переливами птиц, солнце припекало, и лишь от озера тянуло прохладой, потому что вода в нём была просто ледяной.

В долине Волхарда, при ближайшем рассмотрении, оказалось невероятно красиво и гораздо теплее, чем на перевале, который они проезжали вчера. Место первоцветов и тюльпанов давно заняла высокая трава, ирисы, маки и колокольчики. Разнотравье чуть переливалось от лёгкого прикосновения ветра до самых пиков Сорелле, плавно переходя в тёмную полосу леса. Габриэль нарвала букет и так увлеклась, разглядывая неизвестные ей цветы, что не заметила подкравшийся вечер.

Солнце коснулось вершин, пробежало по воде алым и скрылось. Тень от горы тут же накрыла долину, и почти сразу стало темнеть, а от озера к ногам потянулись языки холодного воздуха.

Габриэль плотнее запахнулась в шаль и направилась обратно, но, как оказалось, она довольно далеко ушла от дома, а сумерки наступали стремительно. И почему-то внезапно ей вспомнились истории из книги — трамантийские легенды о красноглазых волках — чьеру, которые выходят лунными ночами в поисках жертв. Легенда гласила, что в каждом клане горцев время от времени рождаются чьеру, так повелевает Царица гор. И что чьеру служат ей, и то, что они делают — благословлено и правильно.

Как могут быть правильными убийства с помощью красноглазых волков, Габриэль так и не поняла, но с другой стороны, это была всего лишь легенда.

В легенды она, разумеется, не верила, и трусихой никогда не была, но уходить далеко от дома в первый день в незнакомом месте было глупо. К тому же, вдруг её ищут Кармэла или отец, а она так увлеклась изучением местных цветов, что забыла обо всём на свете.

Прижав к себе букет, она прибавила шагу, и словно в насмешку над её храбростью от кустов, обрамлявших рощу, отделилась большая тень — большой мохнатый зверь медленно вышел на дорожку и остановился, преградив Габриэль путь. В наступивших сумерках все краски стёрлись и понять, что это за зверь она не могла. Большой, мохнатый, неподвижный — гораздо больше тех собак, которые жили в Волхарде.

Габриэль просто замерла на дорожке скованная страхом, от которого казалось, даже сердце перестало биться.

…Пречистая Дева! Спаси меня!

И это было единственное, что пришло ей на ум. Она бы закричала, но от навалившегося на неё ужаса не могла вымолвить ни слова, потому что горло перехватило спазмом. Лишь молча смотрела, как зверь медленно приближается, и понимала, что ничего уже сделать нельзя.

На какое-то мгновенье ей показалось, что в глазах у зверя полыхнуло алым — они засветились, но глаза ли это были?

Из оцепенения её вырвал стук копыт, раздавшийся позади. Она развернулась и без раздумий бросилась навстречу всадникам. И кажется, она в жизни не бегала так быстро.

— Тпрррууу! Стоять! — крикнул кто-то зычным голосом, лошади взвились на дыбы, едва не сбросив седоков, и копыта мелькнули где-то почти у самой головы Габриэль. — Медведь тебя задери! Да кто там такой полоумный? Затопчу же!

Второй наездник тоже осадил коня, и объехав вокруг беглянки, спешился.

— Нечто вам жить надело? Да мы бы вас растоптали! — другой голос, низкий и хрипловатый, принадлежал женщине. — За каким лядом вас сюда принесло? Вы кто вообще такая и что тут делаете?

— Я? Просто шла… Милость божья! А там волк или… — произнесла Габриэль, задыхаясь. — Там какой-то зверь!

— Волк? Здесь? Пффф! — фыркнула женщина, и добавила, успокаивая лошадь. — Тихо! Тихо, Фрия!

— Синьорина Миранди? Ба! Так это вы шастаете тут вдоль озера, как дева-утопленница в темноте и пугаете людей? — раздался насмешливый голос Форстера.

— Я не… шастаю, — выдохнула Габриэль.

Спутница Форстера достала из кармана огниво, отцепила от седла фонарь, зажгла и подняла вверх, чтобы посветить Габриэль в лицо. В другой руке у неё блеснуло лезвие кинжала.

— Ну и где этот зверь? — спросила она, оглянувшись и осветив дорожку.

— Не шастаете? А что же вы делаете тут ночью, синьорина Миранди? — спросил Форстер, тоже соскакивая с лошади.

— Я шла с прогулки. О Боже! — прошептала она, потому что в пляшущем свете фонаря в кустах показалась чёрная голова.

Из темноты вынырнул огромный мохнатый пес, гораздо больших размеров, чем те собаки, которых Габриэль видела в усадьбе, и она отшатнулась, почти прижавшись к лошади. А пёс поднырнул под руку Форстера и присел рядом, вывалив из пасти длинный розовый язык.

— Так это и есть тот страшный зверь? — улыбнулся хозяин и потрепал пса по голове. — Это Бруно. Бруно, это Габриэль Миранди, деликатная синьорина-южанка. Вы уж простите, что он вас напугал — у Бруно плохие манеры, он горец, как и все мы. Иди, познакомься.

Пёс потянулся, понюхал замершую на месте Габриэль, и лизнул ей руку, словно извиняясь.

— Синьорина Миранди, позвольте представить — это Ханна. Ханна, это наша гостья, — произнес Форстер, указывая на Габриэль.

Хана покосилась на гостью неодобрительно и, полностью проигнорировав приветствие, спросила, пряча кинжал в ножны:

— Что делать-то, хозяин? — и подняла фонарь, посветив в лицо Форстеру.

— Отведи лошадей. Фазанов на кухню, а я провожу синьорину Миранди. И дай фонарь, — коротко скомандовал он.

Только сейчас Габриэль заметила, что лошади навьючены, к сёдлам приторочены ружья и по бокам свисают, привязанные за лапы, разноцветные птичьи тушки. А мессир Форстер одет не как столичный щёголь, а как самый настоящий гроу: из-под стеганого жилета выглядывал воротник грубой льняной рубахи, а поверх был наброшен длинный кожаный плащ с огромным воротником из овчины, свисавшим чуть ли не до пояса.

Прикрыв рукой глаза от света, Габриэль охватила взглядом Форстера со спутницей, и начав понемногу приходить в себя, поняла, что всё ещё держит в руках цветы, правда, после сумасшедшего бегства от них мало что осталось. А ещё она потеряла шаль…

…И вообще… выглядит она, конечно, как полная дура, со своими криками и страхом…

Она снова разозлилась, но теперь уже на себя. Последнее, чего бы ей хотелось — это выглядеть дурой и трусихой перед Форстером, и давать ему новый повод над ней посмеяться. Как будто и так для неё недостаточно унижений.

Но вслед за отступающим страхом пришло удивление. Она была уверена, что Ханна это… кто угодно, только не женщина. Собака, лошадь, ружьё… мужчины иногда называют женскими именами даже сабли. Ведь Натан сказал: «Так он не один, с ним Ханна», подразумевая, что это самая надёжная защита.

Но… женщина? И Габриэль снова взглянула на спутницу Форстера.

Ханна была далеко уже не молодой. Пожалуй, старше Форстера. Тусклый свет фонаря выхватил из темноты её силуэт — высокая, худая, одетая в штаны и стёганый жилет отороченный мехом, такой же, как у хозяина, а поверх — плащ с большим воротником. На широком поясе — кинжал и кривой охотничий нож для разделки туш. Чёрные волосы чуть тронуты сединой на висках, и собраны в хвост на затылке, а загорелое лицо прорезали две носогубные складки, придавая ему какое-то скорбное выражение. Она бросила на Габриэль ещё один суровый взгляд, вернее даже презрительный, забрала у Форстера поводья, и отдав фонарь, пошла впереди широкими шагом.

— Вы, надеюсь, простите меня за то, что Бруно так вас напугал, — произнес Форстер, ставя фонарь на землю и стаскивая с плеч плащ. — Вы замёрзли. Не стоит гулять здесь после захода солнца настолько легко одетой. Весенняя погода обманчива.

Он одним резким движением набросил плащ на плечи Габриэль, и ей показалось, что тот сейчас придавит её к земле, настолько он был тяжёлым. Она вцепилась в полы пальцами, пытаясь его удержать, и подумала, что вот уж это совсем ни к чему. Не нужен ей ни его плащ, ни извинения, ни забота.

— Я вовсе не замерзла!

— То-то вы дрожите, как осиновый лист. Хотя, может, это от страха? — насмешливо спросил Форстер, поднял фонарь и добавил: — Идёмте.

Они двинулись по дорожке к дому и её спутник, как показалось Габриэль, шёл нарочито медленным шагом. Впереди бежал Бруно, время от времени возвращаясь назад, словно проверяя, всё ли в порядке. Над тёмной кромкой гор поднялся тонкий серпик месяца и звёзды высыпали огромные, величиной с кулак. А под тяжёлым плащом Габриэль внезапно стало жарко, и не только от того, что он и правда был тёплым, а скорее от того тепла, что оставил в нём хозяин. И его запаха… смеси дыма, можжевельника и чего-то пряно-горького. И будь рядом не Форстер, а кто-то другой, это всё выглядело бы довольно романтично, и… очень неподобающе. Но сейчас Габриэль была так взбудоражена, что впервые подумала — приличия остались где-то далеко… в Алерте.

— Надеюсь, вы хорошо устроились, синьорина Миранди? — спросил Форстер, когда Ханна отошла от них достаточно далеко. — Натан позаботился о вас?

— Благодарю за гостеприимство, мессир Форстер, я… — вспомнила она задуманную речь благодарности, но оборвав её на полуслове, спросила прямо: — Скажите… вы ведь специально… всё это сделали?

К ней вернулось, наконец, самообладание, а вместе с ним и всё то раздражение, что не покидало её с самого утра.

— Сделал что? — спросил Форстер, но по голосу было слышно, что он всё понял и переспрашивает просто так, из вредности. — Вы о том, что вас напугал мой пёс?

— Делаете вид, что не понимаете? В самом деле? — фыркнула она. — Я о том, что всё это… Вся эта поездка? Вы ведь всё знали ещё в Алерте? Да? Когда я сказала про Эрнино… и вообще! Когда вы так натурально изображали удивление! Это просто… Вы имеете какое-то отношение ко всему этому?

— Хм. Отношение? — в его голосе послышались смешливые нотки.

— Только не лгите! Вы же любитель честности, мессир Форстер! Скажите прямо — это ваших рук дело?

— Моих, — ответил он, ничуть не смутившись.

— Милость божья! То есть, вся эта поездка? И эти кости, найденные в пещере? Это всё вы просто придумали? Всё это, на самом деле, ложь? — она едва не задохнулась от такого наглого признания.

— Ну, почему же ложь… Кости, и правда, есть. И это я их нашёл. Давно. Когда мне было ещё… лет десять или тринадцать, кажется, — усмехнулся Форстер, — и с тех пор они так и лежали в той пещере, ждали удобного случая. И, как видите, случай весьма кстати подвернулся.

…И он так спокойно об этом говорит? Немыслимо! Это вообще за гранью допустимого! Зачем он это сделал? Как можно было до такого додуматься? Да он ещё и как будто гордится этим!

…Что теперь о ней подумают? Что будут говорить, если узнают о том, что она живёт под одной крышей с человеком, чьи ухаживания отвергла, кто стрелялся из-за неё на дуэли? И попала она сюда под вымышленным предлогом! Подумают, что она… Боже милостивый!

— Но… это же гнусно и подло! Зачем вы это сделали? Вы ввели всех в заблуждение! И притащили нас сюда!

— В заблуждение? И кого же я ввёл в заблуждение? Да и чем? Кости настоящие, пещера тоже. Экспедицию организовал университет, а я… я лишь пожертвовал небольшую сумму на развитие науки, так чем вы недовольны?

— Пожертвовали сумму? То есть, всё это ещё и организовано… на ваши деньги? Этот грант и… Святые угодники! Почему вы не сказали мне? Если бы я знала, что это вы… что вы живёте здесь, и что всё это ваших рук дело… да я бы ни за что сюда не поехала! — с жаром воскликнула Габриэль.

— Вот поэтому я и не сказал, — ответил Форстер, явно наслаждаясь её реакцией. — Хотя, честно, я собирался. Я даже за этим к вам и пришёл, помните нашу последнюю встречу? Но вы так безапелляционно заявили, что вам не нравится Трамантия, которую вы никогда и не видели, что я подумал, может вам стоит посмотреть на всё своими глазами?

Габриэль остановилась и повернулась к нему. Форстер поднял фонарь, и между ними повисло пятно жёлтого света.

Она не ожидала подобного ответа. И в какой-то момент подумала — зачем? Зачем ему всё это нужно? Должна же быть у всего этого какая-то причина?

Габриэль отбросила в сторону букет и произнесла негромко, стараясь сдерживать себя изо всех сил:

— Мессир Форстер, раз уж так всё вышло, давайте поговорим начистоту. Вы хоть понимаете, как это всё будет выглядеть в глазах общества? Я понимаю, вам всё равно, что я чувствую. Вам всё равно, что мне неприятно. Вам всё равно, что если в Алерте узнают, что после той дуэли я жила здесь, в вашем доме, и что всё это сделано за ваши деньги, то обо мне будут говорить гнусные вещи. Вам плевать, что ваши поступки бьют по моей репутации. Вы, наверное, думаете, что это благородно? Вы хотели помочь? Но благими намерениями, как известно…

Она перехватила плащ поудобнее и продолжила.

— Вы же рушите всё, к чему прикасаетесь в моей жизни! Скажите честно, что вы хотите от меня, мессир Форстер? Все ваши поступки — должна же быть какая-то причина! Хотите, чтобы я почувствовала себя униженной? Вы добились своего. Я, и правда, чувствую себя униженной. Хотите, чтобы я пожалела обо всём? Да я жалею, что не подхватила простуду перед той свадьбой, на которой встретила вас, ведь тогда всего этого бы не было! Хотите, чтобы я извинилась перед вами? Давайте я извинюсь. Скажите, что мне сделать, чтобы вы навсегда исчезли из моей жизни? И я сделаю это.

Она говорила спокойно, твёрдо и как-то горько. Когда она закончила, Форстер поднял фонарь чуть выше, чтобы лучше видеть её лицо, и ответил без всякой усмешки:

— Почему вам так важно, что подумают о вас где-то в Алерте? Почему вам важна вся эта ерунда? Ведь вы дочь своего отца, а он человек широких взглядов. После всего, что я о вас слышал… Я решил…

— Вы решили? — возмущённо перебила его Габриэль. — Да кто дал вам право решать, что для меня важно, а что нет?

— Право? — он прищурился и вдруг произнёс, чуть тише и как-то мягче. — У меня нет такого права, согласен. Вы отказали мне в нём ещё тогда, в розовом саду.

— Так в этом всё дело? В мести? Вы этого не можете мне простить? Моего отказа? — она чувствовала, что начинает внутренне закипать.

…Милость божья, это же так низко!

— Пфф! Синьорина Миранди! — он усмехнулся. — Поверьте, я и правда, не задумывал ничего такого о чём вы тут наговорили. Я не хотел тащить вас силком в Волхард. Вы бы жили в том доме за рекой, и не встретили меня даже. Но… вмешалась Царица гор, — он махнул рукой куда-то в сторону Сорелле, — и верите или нет, это не я вызывал тот дождь, что смыл несчастный мост. А сюда, в этот дом, я пригласил вас из вежливости и уважения к вашему отцу, чтобы вы не мучились в гостинице. Места у нас полно и мы, горцы… довольно гостеприимны. Так что можете просто поблагодарить меня за гостеприимство и не искать в моих действиях какой-то тайный смысл.

— Благодарить? За всю вашу ложь? Да вы… Вы совсем не слышите, что я вам говорю? Похоже, что так! — она горько усмехнулась и добавила: — Спасибо, мессир Форстер, за гостеприимство, которое не понадобилось бы, не обмани вы нас… меня с этой поездкой. Вы приносите в мою жизнь одни сплошные несчастья!

…Да как же можно быть таким жестоким к чувствам других? Как можно быть таким бессердечным? И как можно настолько не считаться с чужими желаниями?

— Как же вы несправедливы, синьорина Миранди! — горько усмехнулся Форстер. — Сначала вы обвинили меня в том, что я вас разорил. Но когда я сделал так, чтобы эта экспедиция позволила вашему отцу заработать денег, и дала возможность покрыть долг перед банком, вы снова недовольны. Почему вы всё время видите во мне негодяя?

— Потому что вы и есть негодяй! — резко ответила Габриэль, радуясь тому, что на дорожке пустынно, и никто не слышит их перепалки. — Вы говорили обо мне гадости, вы спорили на меня со своим другом, вы испортили мою репутацию своей глупой дуэлью с капитаном Корнелли! А теперь вы притащили нас обманом на край света, хотя прекрасно знали, как я не хочу сюда ехать! Так кто вы, по-вашему, если не негодяй? Неужели вы не понимаете, как всё это выглядит со стороны? Что обо мне будут говорить, когда узнают? После всего того, что было, я внезапно оказываюсь здесь и живу под вашей крышей! Да что я вам повторяю, это же бесполезно! Вы же глухи и упрямы как…

Она запнулась.

— …как баран, вы хотели сказать? — он прищурился.

…Пречистая Дева не дай мне это сказать!

— Именно, мессир Форстер! Спасибо за подсказку, — она не смогла удержаться.

— Хм… Так-то оно так. И, конечно, логично, синьорина Миранди, — тон Форстера перестал был насмешливым, он опустил фонарь и слова его прозвучали из темноты сухо и как-то безразлично, — иного я и не ждал. Что же, давайте остановимся на том, что я негодяй, а вы нежная южная роза, и ваша благодарность за гостеприимство принята. Надеюсь, вам всё же понравится здесь, и хочу сказать — не переживайте, я не буду докучать вам своим обществом. Я занятой человек и у меня много дел. Я встаю до рассвета, и заниматься соблюдением этикета и церемоний мне некогда. Здесь в Волхарде все такие. Здесь мы работаем с зари и до заката, не в пример томным южанам. Так что вы будете предоставлены сами себе. В вашем распоряжении вся усадьба, делайте что хотите, гуляйте где хотите, только не ходите одна дальше ограды. Вскоре починят мост, я прослежу за этим, и вы сможете избавиться от моего общества насовсем. Вас устроит такой расклад, синьорина Миранди?

— Более чем, мессир Форстер, благодарю за вашу… деликатность.

— Хм. Ну, значит по рукам. И пока вы здесь, не сочтите за навязчивость… но Бруно будет вас охранять, — Форстер свистнул псу.

— Охранять? И от кого же меня здесь охранять, кроме вас? — насмешливо спросила Габриэль.

— Кроме меня? — удивился Форстер. — Пфф! Помилуйте, синьорина Миранди, я даже смотреть не буду в вашу сторону, если вы этого не хотите. Не в моих правилах неволить женщин.

— Пфф! И в самом деле! — усмехнулась Габриэль, и добавила уже серьёзно: — Тогда не нужно меня охранять.

Форстер снова поднял фонарь так, чтобы было видно лица, шагнул ближе, и сказал, понизив голос:

— Послушайте, Элья, эти горы совсем не так безопасны, как красивы. Прочтите книгу, которую я давал вашему отцу. Это же Трамантия, здесь такой пылкой южной красавице стоит опасаться… всего, — и за его насмешкой в голосе было что-то ещё, от чего по спине у Габриэль пробежал холодок. — А Бруно всего лишь пёс. Не надо видеть в нём средоточие зла. Но когда он с вами — так мне будет спокойнее.

— Вы что… пытаетесь меня запугать? Я читала вашу книжку и мне не пять лет, чтобы верить в сказки и красноглазых волков. А чего ещё мне здесь бояться? — ответила она с вызовом.

— Однако вы испугались простой собаки.

— Было темно, и я в незнакомом месте, мне это простительно. Но не надейтесь, что я буду всего тут бояться и искать вашей защиты, — взмахнула она рукой.

— Хм, да вы уже говорите, как настоящая горская женщина! — глаза Форстера блеснули. — Что же, храбрая Элья, раз вы ничего не боитесь, тогда добро пожаловать в Трамантию! — усмехнулся он, и перехватив её руку, склонился и внезапно поцеловал.

Она отступила в испуге и поспешно её выдернула, потому что всё, что только могло быть неприличного, сошлось в этом поцелуе воедино. Темнота и уединенность, то, что они стояли так близко друг от друга, и это чёрное небо над ними полное ярких звёзд… его мягкие губы, прижавшиеся к пальцам так обжигающе и настойчиво, и шершавость его щеки, чуть царапнувшая кожу и этот тёплый плащ… а может это был виноват и не плащ… но её окатило такой жаркой волной, что даже мочки ушей запылали от смущения, и сердце забилось где-то в горле.

— Спасибо за гостеприимство и катитесь к дьяволу, мессир Форстер! — воскликнула она от смущения и неожиданности. — Ненавижу и вас, и вашу Трамантию! И пёс ваш мне нужен, и плащ…

С этими словами она сбросила плащ с плеч, быстрым шагом пересекла лужайку и вошла в дом. А позади услышала лишь смех хозяина Волхарда и его возглас:

— Вы ещё забыли пожелать мне провалиться, синьорина Миранди!

…А вот чтоб ты и провалился!

Сославшись на головную боль, она попросила Кармэлу принести ей ужин в комнату, потому что видеть самодовольного Форстера после всего, что она узнала, было выше её сил.

Она ходила из угла в угол по комнате и корила себя за то, что наговорила. За свою несдержанность и за то, что допустила всю эту неловкость… следовало бы подумать, что он попытается сделать что-то неприличное. Почему рука у неё до сих пор горит, как от ожога? Почему за этот поцелуй ей стыдно в сто раз сильнее, чем за тот, что был на балу у Таливерда?

Пречистая Дева! Да почему же он так её бесит?

Будь она мужчиной — давно бы вызвала его на дуэль! Ведь то, что он сделал — затащил их сюда обманом, это немыслимо! Воспользовался доверием отца, зная о его увлечениях, да, может, он и кости эти подбросил в пещеру, с него станется! Он говорил об этом с таким самодовольством, словно подвиг совершил!

Позже пришла служанка с целой вязанкой дров, разожгла камин, и произнесла с сильным горским акцентом:

— Хозяин сказал, дэлья роса наверняка будет мёрзнуть. По мне, так тепло, но ежели, и правда, замёрзнете, мона, вон поленья — подбрасывайте, сколько надо. Ежели мало, кликните меня — я ещё принесу. Хотя это комната Ромины, она и так самая тёплая, но могу ещё и пледов дать. Зовите меня Джида, я тут около кухни всё время.

— Дэлья роса? — переспросила Габриэль. — Что это значит?

Служанка покосилась на неё, пожала плечами и ответила неохотно:

— Да так, ничего.

Но Габриэль уже поняла.

Дэлья роса — южная роза. Вот значит как! Мессир Форстер даже при слугах насмехается над ней?

…Вот же подлец!

Она задула свечи и залезла под одеяло, и в то же мгновенье услышала какую-то возню в коридоре, а затем дверь осторожно отворилась, и в комнату вбежал Бруно. Нисколько не смущаясь, помахал хвостом, прыгнул на кровать и улёгся рядом.

— Фуу! Ты ещё как здесь оказался? — воскликнула Габриэль, натягивая одеяло до подбородка и не зная, что делать. — Уходи! Брысь! Ну же, Бруно! Уходи! Фу! Фу!

Но пёс никак не реагировал на её слабые протесты, только вытянул лапы и положил на них голову. Она попыталась столкнуть его с кровати, подтягивая одеяло на себя, но проще было столкнуть гору — пёс оказался неимоверно тяжёлым, и лишь посмотрел на её потуги с искренним недоумением. Идти и просить помощи ей было стыдно: она ведь не трусиха, именно об этом она только что говорила Форстеру. А признаться в том, что она не может выгнать из кровати собаку — это дать повод всей усадьбе смеяться над глупой «южной розой». Пришлось оставить большую часть кровати Бруно.

…Ну уж нет! Завтра она обязательно запрёт дверь на засов.

Так она и заснула на самом краю, накрывшись едва ли не с головой, и надеясь, что этот огромный зверь не загрызёт её ночью. А под утро, когда дрова в камине прогорели, и стало холодно, Габриэль и сама не заметила, как прижалась к тёплой спине пса.

Форстер своё слово сдержал.

Следующие две недели он почти не попадался Габриэль на глаза. Вставал вместе с рассветом и уезжал задолго до того, как она спускалась к завтраку. В какие-то дни он и вовсе не ночевал дома. Почти всё время в поездках его сопровождала Ханна, иногда Йоста или Бартли — мрачный хромой старик, который всё время курил трубку. И, конечно же, следом бежала приличная свора собак.

Прибыли остальные участники экспедиции, они заняли всю гостиницу и надежда Габриэль на то, что они смогут туда вернуться, растаяла. Она пыталась поговорить с синьором Миранди о том, чтобы сменить жильё, но он лишь ссылался на сроки работ, что им нельзя потерять ни одного дня, и слушала её весьма рассеянно, а вскоре тоже стал исчезать на рассвете и появляться дома только к закату. Каждое утро Кармэла готовила ему с собой корзину еды, и наскоро перекусив, он радостно уезжал в небольшой двуколке любезно предоставленной мессиром Форстером.

А Габриэль оставалась предоставленной сама себе и это её полностью устраивало.

В первые дни она старалась больше времени проводить в своей комнате, чтобы лишний раз не попадаться хозяину Волхарда на глаза, но потом, когда поняла, что он почти всё время отсутствует, осмелела и стала больше гулять. Поначалу — возле озера, по той самой дорожке, где она так испугалась Бруно, а затем, когда берег был исследован полностью, Габриэль принялась осматривать усадьбу.

Большой двухэтажный дом из серого камня имел два крыла. За ним, отделённые небольшим парком, виднелись хозяйственные постройки, а поодаль стояло ещё несколько домов, принадлежавших семьям из клана Форстеров.

…«…они живут кланами в своих замках и поклоняются духам гор».

…«Вон у того же Форстера на заднем дворе растёт огромный дуб. Поверите ли вы, синьорина, что его люди молятся этому дубу?»

Раньше Габриэль так и думала, что все горцы живут в мрачных замках, в которых холодно, сыро и водятся приведения, а вокруг стоят каменные идолы. Но дом Форстера был построен в традиционной классической архитектуре, с большими окнами, колоннами на входе и подъездной аллеей, и глядя на него со стороны можно было подумать, что ты находишься где-то в центральной Баркирре, если, конечно, не обращать внимания на мохнатые разлапистые ели и белоснежные вершины гор на горизонте.

Этот дом немного её удивил. Ей хотелось расспросить кого-нибудь, почему он так не похож на всё, что она знала о кланах горцев, но расспрашивать было некого — все жители Волхарда оказались крайне молчаливы, и на Габриэль смотрели с опаской и недоверием. Большинство из них говорили на горском диалекте, половину их слов она понимала с трудом. А те, кто изъяснялся достаточно хорошо, обычно отвечали односложное: «Да» или «Нет», а ещё вездесущее: «Надо думать, что скоро», «Более-менее», «Так-то оно так», и поминали Царицу гор во всех вариантах. Ну и конечно, говорили они все медленно, неторопливо и при этом, все как один, смотрели в потолок или на небо, или куда угодно, только не в глаза. Смотреть синьорам в глаза тут считалось почему-то крайне неприличным.

И что бы Габриэль ни хотела узнать, получить она могла только какой-то невнятный ответ. Всё в их горном мире было очень приблизительным: время, расстояние, важность и скорость…

На вопрос о том, когда починят мост, Натан посмотрел в угол, где висела голова большого оленя, и произнёс степенно, выпятив нижнюю губу:

— Надо думать, что скоро, синьорина Миранди.

— А много ли уже сделали?

— Да более-менее много.

— А сколько людей чинят мост?

— Да много, синьорина.

— Натан, ну хоть к середине лета-то починят? — спросила почти умоляюще.

— Так-то оно так, да всё же, человек предполагает, а Царица гор может и враз всё порешить по-другому, синьорина Миранди.

И означать такой ответ мог что угодно. Что починят мост, хорошо, если к середине лета, а может, и не починят вовсе. Или что ещё никто к этой починке и не приступал, как выяснилось позже. А «много» — это два человека, которые ходят к реке раз в два дня и замеряют насколько спала вода. От этих ответов Габриэль совсем потеряла надежду, и понимала только, что при всём желании, повлиять она на эту ситуацию не может.

А ещё она заметила, что в усадьбе в большинстве своём живут женщины и старики, и это тоже показалось ей странным. Единственным мужчиной, полным сил, и среднего возраста, кроме хозяина, был только управляющий — Кристофер, но и его Габриэль за две недели видела, хорошо, если пару раз. Он был вечно в седле и в мыле, словно за ним кто-то гнался: приезжал, топтался в гостиной, гортанно раздавал какие-то указания на заднем дворе, пил бульон на ходу, совал пирожки, вынесенные кухаркой, в сумку и быстро уезжал.

— Так время стрижки овец, синьорина Миранди, — ответил на её вопрос Натан, — все более-менее заняты.

Вскоре после приезда Габриэль собралась написать письмо Франческе, но обнаружила, что перья, чернильницу и бумагу отец увёз с собой в полевой лагерь, и она решила попросить их у Натана. Дворецкий, как обычно, задумался, а затем произнёс степенно, снова глядя на оленью голову в углу:

— Приборы и бумага в кабинете хозяина, синьорина, вы спросите у него, надо думать, он разрешит.

— А вы не могли бы… сами спросить у него? А то мы с мессиром Форстером обычно… не пересекаемся. Я была бы очень вам благодарна, мне нужно-то всего пару листочков.

Самой просить Форстера об этом ей не хотелось. Натан сказал, что постарается. И в самом деле, на следующее утро к ней явилась Джида — служанка, что обычно приходила растапливать камин, и на подносе у неё оказались чернильница, перья в керамическом стакане и листочки бумаги.

— Хозяин просил вам передать, — Джида поставила поднос на столик и удалилась.

Но когда Габриэль села писать письмо Фрэн, то обнаружила, что бумаги хозяин Волхарда пожертвовал ровно два листочка.

— Да чтоб вы провалились, мессир Форстер! — воскликнула она, и посмотрев на Бруно, который сидел рядом, добавила: — Твой хозяин просто невыносим!

Писала она очень аккуратно, боясь поставить кляксу, и обдумывая каждую фразу, не хотелось снова просить бумагу. И вовремя спохватилась, подумав, что Фрэн, пожалуй, не стоит знать о том, где она теперь живёт. Она написала подробно о дороге, о красивой природе, о людях, и том, что они поселились в прекрасном доме, снятом для них университетом, что здесь мило и совсем не так ужасно, как она себе представляла. Она приукрасила всё, что только могла.

Ведь если Фрэн и расскажет кому-нибудь о её письме, а она расскажет обязательно, так пусть у светских сплетниц не будет лишнего повода позлорадствовать над «бедняжкой Габриэль». И, разумеется, она ни словом не обмолвилась о мессире Форстере, потому что это было бы просто самоубийством.

В качестве обратного адреса она указала почту в Эрнино, мало ли кто в Алерте мог слышать, что такое Волхард! Лучше она сама будет забирать письма. И ей вообще нужно ежедневно молиться Пречистой деве о том, чтобы на сотню льё не оказалось никого из их знакомых.

…Хоть бы скорее закончилось это лето!

Она спросила Натана, как ей отправить письмо, и он предложил сделать это с хозяином — тот всё равно собирается утром в Эрнино, и может проехать по пути мимо почты.

— О нет! Нет! Не хотелось бы беспокоить мессира Форстера! Он ведь очень занят. Я, пожалуй, подожду, когда отец поедет или завтра прогуляюсь до Эрнино пешком, здесь же недалеко? — ответила Габриэль.

-Так-то оно так, никак не больше четверти льё, — ответил Натан и, с сомнением посмотрев на туфли Габриэль, добавил, — но я всё же попросил бы у хозяина коляску. А возницей я вам дам кого-нибудь.

На что Габриэль ответила категорическим отказом. А вечером отдала письмо отцу.

Но, к сожалению, полностью просьб к Форстеру ей избежать не удалось, и вскоре она снова обратилась к нему через Натана. В этот раз с разрешением посетить капеллу — дверь туда, как и во многие комнаты в доме, была заперта. На следующий день, очевидно, получив одобрение хозяина, дворецкий церемонно открыл для неё дверь в молельную и терпеливо ждал снаружи, пока Габриэль выйдет.

…Неужели всякий раз, чтобы помолиться ей нужно будет просить об этом Форстера?

Затем Габриэль осторожно спросила, можно ли воспользоваться библиотекой? Через стеклянную дверь она рассмотрела множество стеллажей с книгами, а также стол, на котором стоял письменный прибор из оникса, и стопку листов бумаги. Если ей разрешат ходить сюда, то и не надо будет выпрашивать каждый листок — она сможет писать Фрэн, когда ей удобно. И читать.

Как она поняла позже, многие комнаты закрывались на ключ, чтобы собаки, которые бегали тут повсюду, не забрались и не порвали книги или не испортили что-нибудь ценное.

А ещё она подумала, что Форстеру, видимо, нравится то, что она вынуждена просить у него каждую мелочь. И расчёсывая на ночь волосы, она вздохнула и сказала Бруно, который сидел тут же, наблюдая за ней:

— Твой хозяин — ужасный человек. Он наслаждается тем, что мне приходится унижаться, выпрашивая у него каждую мелочь! Это отвратительно.

Бруно лизнул её за руку, будто соглашаясь, зевнул и затем растянулся на медвежьей шкуре.

А утром Джида принесла ей связку ключей и записку.

«Дорогая синьорина Миранди!

Я понимаю, что вы не горите желанием со мной общаться, но я ещё в прошлый раз сказал — вы можете чувствовать себя хозяйкой в этом доме. Можете пользоваться чем угодно, не спрашивая разрешения через Натана. Он многое понимает слишком буквально и не совсем правильно. Так что я дал ему распоряжение выполнять любые ваши просьбы. Любые, синьорина Миранди».

Габриэль посмотрела на записку с удивлением и подумала, что это странно. Очень странно. Он будто мысли её прочитал и от этого ей стало не по себе.

Связка оказалась внушительной, похоже, здесь были ключи от всех запертых комнат, и это удивило Габриэль ещё больше — зачем они ей? И поэтому взяла только два ключа — от капеллы и библиотеки, а остальные велела Джиде отнести обратно. Но на следующий день служанка вернула связку со словами:

— Хозяин велел отдать назад, сказал — мало ли… вдруг вам что-нибудь понадобится, а вы постесняетесь спросить, — положила её на столик, и не глядя на Габриэль, быстро ушла.

И так было почти всегда.

Никто из слуг, кроме Натана, с Габриэль особенно не разговаривал. Все они смотрели на неё неодобрительно, а некоторые враждебно, как будто своим появлением здесь она нарушила их привычную жизнь. На вопросы отвечали односложно, а едва завидев её, тут же замолкали. И кроме Кармэлы и Натана, поговорить здесь было практически не с кем. Но из служанки и дворецкого собеседники были так себе.

И если раньше Габриэль думала, что хуже всего для неё будет присутствие мессира Форстера, то теперь больше всего её угнетала тишина этого большого пустого дома, молчание слуг, их отношение к ней и неодобрительные взгляды, будто она была в чём-то перед ними виновна.

— Не любят они нас, синьорина Габриэль, — разоткровенничалась как-то Кармэла, — мы для них — захватчики. Их кухарка, Кьяра, мне так и сказала. Все южане — захватчики и нечего нам тут делать.

Габриэль лишь удивилась, но отчасти неприязнь слуг ей стала понятна. Об этом она как-то не задумывалась, но сейчас вспомнила о том, что рассказывал капитан Корнелли о горцах и своей службе в экспедиционном корпусе.

Восстание зелёных плащей — так называлось сопротивление горцев протекторату Баркирры. Не так уж и давно здесь была война…

Правда, сейчас ничто уже не напоминало о тех временах — кругом только луга, пастухи и овцы, цветы и белые вершины гор, но однажды в голове сами собой всплыли слова Корнелли, сказанные им о Форстере прошлой осенью:

…«Вы знаете, что его отец участвовал в Восстании Зеленых плащей? И его дядя до сих пор прячется где-то там, в горах, с остатками бунтовщиков — устраивает засады и налёты на наши гарнизоны».

…«Его отца — старого Форстера, как раз и вздернули на виселице за это…»

Она вспомнила об этом в тот день, когда впервые попала в библиотеку. На стене прямо напротив письменного стола висел портрет: мужчина в полный рост, в традиционной горской одежде, а у его ног лежат собаки. Портрет не был подписан, но и без всякой подписи было понятно, что на нём изображён отец Форстера — они были очень похожи с сыном. Тот же высокой лоб, та же осанка, тот же гордый взгляд синих глаз…

Рядом, в соседнем простенке между окнами, висел другой портрет — женщины. Чем-то неуловимым Александр Форстер был похож и на неё, и Габриэль догадалась, что это его мать. На картине внизу подпись была — Джулия Форстер. Типичная южанка — светло-каштановые волосы уложены в высокую причёску, карие глаза, мягкие черты лица и чуть заметная улыбка. А в руках — роза…

Габриэль даже смутилась и в тот день не стала брать книг, а просто ушла из библиотеки. Ей показалось, что она словно заглянула в жизнь Форстеров и увидела то, чего ей видеть не полагалось.

…Его отца повесили…

Теперь, когда мессир Форстер-старший перестал быть неизвестным горцем, о котором говорил Корнелли, теперь, когда он находился не за сотни льё в далёкой Трамантии, а взирал на неё с этой картины, обстоятельства его смерти показались Габриэль ужасными.

Она не знала всей истории о восстании, кто был в нём виноват, а кто прав, но сейчас впервые задумалась об этом.

…А что стало с его матерью? И кто такая Ромина, в чьей комнате она теперь живёт?

Она осторожно закрыла дверь в библиотеку и заперла на ключ, решив ненавязчиво это узнать. Вот только у кого? В этом доме ей вряд ли дадут внятный ответ.

За время отсутствия Форстера её злость и раздражение понемногу утихли, и их место заняло любопытство. И если в первые дни своего пребывания Габриэль была погружена в себя, думая об Алерте и Кастиере, о будущем и ненавидя хозяина Волхарда, то теперь она, наконец, стала видеть и окружающий мир, и кроме красоты местных пейзажей, стала замечать множество других интересных вещей.

Она всё-таки пошла в Эрнино пешком, потому что отец три дня провозил её письмо в кармане, всякий раз забывая заехать на почту. Натану она об этом говорить не стала, да он и не спрашивал — привык за это время, что их гостья постоянно уходит гулять вокруг усадьбы. Дорога оказалась не такой уж и длинной, погода прекрасной, а вид с холма на Волхард оказался захватывающим, и Габриэль решила, что теперь будет часто совершать такие прогулки. Тем более что обещала регулярно писать Франческе.

Бруно убежал к реке, а Габриэль шла, наслаждаясь теплом поздней весны, разглядывая Трамантино Сорелле и черепичные крыши Эрнино, когда увидела мчащегося навстречу всадника и посторонилась, пропуская его.

Но всадник вдруг резко осадил лошадь, и она услышала удивлённый возглас:

— Синьорина Миранди?

Она подняла голову, прикладывая ко лбу ладонь, чтобы смотреть против солнца на окликнувшего её человека, но он уже спешился, шагнул навстречу и эмблема экспедиционного корпуса — золотой лев на зелёном поле, блеснула на тулье его фуражки.

— Капитан Корнелли? — удивлённо спросила она. — Вы… здесь?

И дальше подумала, как же это некстати…

Мысли заметались пойманной птицей — если он узнает о том, где она живёт, то узнает и Фредерик, и капитан Моррит, и … и вся Алерта!

…Милость божья! Она пропала…

Ну почему из всех людей на свете, Боги послали ей именно капитана Корнелли! Человека, который всё, ну абсолютно всё истолкует превратно! Ведь именно он стрелялся на дуэли из-за неё!

И в этот момент ей хотелось просто убить мессира Форстера.

— И вы… здесь! Боже, какая удача! И как неожиданно видеть вас в этом месте! — капитан поцеловал её руку, и дружески пожал, с улыбкой разглядывая лицо Габриэль. — Я так рад!

— И я… очень рада вас видеть, — улыбнулась Габриэль вымученной улыбкой.

— Простите меня, синьорина Миранди, — произнёс он, наконец отпустив её руку. — Я очень виноват перед вами!

— Простить? За что?

— За… то, что было в Кастиере. За то, что я уехал, даже не попрощавшись. Мне нет прощения, я понимаю, и мне очень жаль, что всё так получилось. Но мой отец, увы, был… очень настойчив! И он не только мой отец, но и старший по званию, я не мог его ослушаться, — на лице капитана Корнелли и в самом деле появилось раскаянье. — Я вам писал, но вы не отвечали… И я решил, что вы… Скажите, что вы простили меня?

— Тут не за что прощать, я всё понимаю, — ответила Габриэль. — Я слышала о вашем отце и знаю, что он… очень суров. И если вы писали мне в Кастиеру… мы ведь осенью переехали в Алерту, хотя странно, что письма нам не переслали. А… как вы оказались здесь? — спросила она, напряженно думая о том, как же обойти вопрос, который он непременно задаст.

…Где они остановились в Эрнино…

— Здесь? — Корнелли чуть нахмурился. — Приехал с авангардом в гарнизон. На границе опять волнения… Снова повстанцы… Генерал-губернатор приказал усилить все форпосты дополнительными отрядами. Я тут по его поручению.

И увидев, как изменилось лицо Габриэль, он тут же добавил с улыбкой:

— Но вам нечего бояться! В Эрнино спокойно. Тут, пожалуй, самое спокойное место на всей границе. И кстати, я не спросил, а оказались здесь вы?

— Университет направил отца в экспедицию. Здесь нашли очень древние кости очень древнего тигра в очень древней пещере. Понимаете, что он не мог устоять? — улыбнулась Габриэль в ответ, чувствуя, как похолодели пальцы.

— А, так тот палаточный лагерь у пещер… Значит синьор Миранди там? А вы его сопровождаете? Удивительно, как нас свела судьба!

— У отца слабое сердце и я приглядываю за ним, нельзя было отпустить его сюда одного, вот почему я здесь. Как здоровье Фредерика и капитана Моритта? Всё ли у них хорошо? Они приехали с вами? — Габриэль снова попыталась увести разговор в сторону.

— Да, у них всё, как обычно! А где вы остановились, синьорина Миранди? Я бы хотел сегодня же засвидетельствовать своё почтение вашему отцу, — капитан прищурился, и по его лицу было понятно, что вовсе не синьор Миранди цель предполагаемого визита.

…Ну вот…

Что ей ответить?

Отчаянно ища способ не сказать правду, она так ничего и не смогла придумать. Потому что соврать было нельзя, обман легко раскроется — первый же встречный скажет, где именно поселился приезжий профессор, что копается в костях. И её ложь лишь подтвердит любые самые гнусные предположения. Да и её отец, разумеется, всё расскажет, если встретит капитана здесь.

…Пречистая Дева!

Но сказать правду у неё язык не поворачивался. А если вдруг капитану придёт в голову приехать в Волхард? О нет! Нет! Только не это! И что он подумает, узнав, что она живёт под крышей с человеком, которого ненавидит? Который стал поводом для их дуэли, чьё предложение она отвергла, и кто заявлял о том, что у них есть «отношения»? Это же просто подтвердить, что эти «отношения» и правда есть. Разве поверит капитан в то, что из всех мест в мире университет послал синьора Миранди именно сюда, и при том, совершенно случайно?

…Она пропала!

В этот момент она подумала, что уповать ей остаётся только на благородство капитана Корнелли. Выбора у неё нет — лучше сказать правду. Капитан, разумеется, не станет к ним приезжать, да и вряд ли после таких слов вообще захочет её видеть. Но… возможно, он никому об этом не расскажет.

И, кажется, в этот момент она достигла предела своей ненависти к Форстеру.

— Мы живём в Волхарде, — сказала она, глядя Корнелли прямо в глаза.

И рассказала всё, как есть честно и без утайки. Единственное, о чём она умолчала — о том, что именно Форстер выделил денег на эту экспедицию.

— Так что, увы, — она развела руками и в глазах у неё стояли настоящие слёзы, — я заложница этой ситуации, этого проклятого дома и…

Она хотела сказать «этого человека», но вовремя остановилась. Мало ли как может быть это истолковано.

— … жду пока починят мост, и как могу, избегаю общения с мессиром Форстером. Вот поэтому я здесь, — закончила она свою речь со вздохом.

— Да, я видел разрушенный мост, — произнёс капитан, разглядывая носки своих сапог, и по его тону нельзя было понять, какой именно вывод он сделал из её слов. — В этом году была слишком бурная весна, мосты смыло почти через один.

— Простите, но мне пора, — произнесла Габриэль, чувствуя неловкость и желание поскорее уйти.

Ей не хотелось видеть в глазах Корнелли удивление или презрение, или вежливую попытку сохранить лицо и первому расстаться с ней не нарушая приличий.

— Погодите, — капитан посмотрел на Габриэль, и в его взгляде она не увидела того, чего так боялась.

Но взгляд этот остался для неё непонятым, то ли сочувствие, то ли любопытство…

— Вы же понимаете, что меня не слишком-то желают видеть в Волхарде… Так что навестить вас там я едва ли смогу, — произнёс капитан, будто извиняясь, и не глядя Габриэль в глаза, — к тому же сегодня я уезжаю. Но вскоре я вернусь, и если вы не возражаете, синьорина Миранди, то я хотел бы пригласить вас… и вашего отца, разумеется, посетить наш гарнизон. Здесь нет светской жизни и всё довольно уныло. Но на день Святой Девы Ровердской будет большой праздник. И танцы. А ваше общество само по себе праздник, и вы даже не представляете, насколько всем будет приятно видеть здесь истинную южанку. Мы тут посреди дикарей так истосковались по хорошим манерам. Я уверен, наше командование встретит вас с удовольствием. Кстати, приедет и Фредерик, и Никола Моритт. Так что вы скажете? — он, наконец, посмотрел на неё, и лицо его снова стало беззаботным.

Это предложение сильно удивило Габриэль. Она ожидала от капитана холодного вежливого прощания и сдержанной презрительной усмешки, и то, как он воспринял ситуацию, показалось ей верхом деликатности. И, кажется, в этот момент она прониклась к капитану искренней симпатией.

К тому же его предложение было заманчивым — после молчаливой пустоты Волхарда, одиночества этого дикого места и неодобрительных взглядов слуг, оказаться среди тех, перед кем не нужно извиняться за то, что ты южанка, было бы приятно. И Габриэль с удовольствием согласилась.

— Я пришлю вам записку, надеюсь за это меня не вызовут на дуэль, — усмехнулся капитан, почтительно целуя ей руку.

— Кстати, я не спросила, как ваше плечо?

— Это мелочи, синьорина Миранди. К тому же это была левая рука, так что если понадобится… если этот гроу хоть чем-то вас обидит…

— О не говорите так! Уверена, что не понадобится! — ответила Габриэль торопливо, глядя на то, каким стало выражение лица капитана. — У меня нет никаких проблем, ведь мессир Форстер почти не бывает в Волхарде.

…Не хватало ещё новой дуэли между ними!

— Не бывает? — спросил капитан задумчиво. — Так он уехал в Алерту?

— Нет, он всё время в разъездах. На каких-то перевалах и пастбищах, я не очень ориентируюсь в местной географии, — ответила Габриэль, пожав плечами.

— Вот как? Хм… И как часто он уезжает?

— Да почти ежедневно.

— А вы не слышали, случайно, таких названий, как Седьмая застава или Инвернон? Он уезжает туда?

— Седьмая застава? Пожалуй, да, слышала. Кажется, он был там в день нашего приезда в Волхард. А почему вы спрашиваете? — какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось у Габриэль внутри, при виде того, как капитан прищурился.

И в тот же миг ей показалось — кто-то смотрит на неё из кустов, что росли по другую сторону дороги. По спине так и скользнула ледяная струя, прямо меж лопаток, и Габриэль даже оглянулась.

Никого.

Лишь листья дикой вишни чуть шевелились от лёгкого ветерка, но Габриэль почему-то поёжилась.

— Не переживайте, я спросил просто так… я там проезжал, так что… — снова улыбнулся капитан, оборвав свою речь на полуслове, и добавил: — А позвольте, я вас провожу?

— О нет! Спасибо, не стоит беспокоиться, здесь недалеко и погода великолепная, я прогуляюсь вдоль реки — нарву цветов, — улыбнулась Габриэль.

Вот уж совсем это ни к чему! Мало ли кто может встретиться им по дороге. Не нужно, чтобы в Волхарде знали об этой встрече.

— Тогда, скоро увидимся, синьорина Миранди? — капитан ещё раз поцеловал её руку, удержав чуть дольше, чем нужно, и глядя пристально ей в глаза.

И она смутилась от этого внимания.

Корнелли церемонно попрощался, затем сел на лошадь, и ещё раз поклонившись и приложив руку к сердцу, ускакал по направлению к центру Эрнино.

А Габриэль продолжила свой путь с тяжёлым сердцем. Нехорошее предчувствие камнем лежало на душе и отделаться от мысли, что эта встреча, в итоге, не принесёт ничего хорошего, она не могла.

Когда она спустилась к одной из небольших речушек, впадающих в озеро близ Волхарда, из кустов внезапно появился Бруно. Он обнюхал её руку и грозно заворчал, глядя на Габриэль.

— Бруно? Что с тобой? — удивилась она такому странному поведению.

Надо сказать, что огромный пёс теперь следовал за ней повсюду. После той ночи, когда он улёгся на кровати в её комнате, ей так и не удалось от него отделаться. Поначалу она решила прекратить это безобразие и на следующий же вечер заперла дверь на засов. Но это не помогло. Пёс принялся скрестись и скулить так, что ей пришлось всё-таки его впустить, чтобы не разбудить весь дом. Она осторожно спросила Натана, как бы сделать так, чтобы собака не ходила за ней по пятам и не просилась так настойчиво в её комнату на ночь, но дворецкий ответил, что никак. Бруно слушает только хозяина. А идти и просить Форстера…

…Да ни за что! Она потерпит.

Правда, тем вечером они пришли с Бруно к соглашению, что спать он будет, хоть и на кровати, но только в ногах. Он был против, но Габриэль проявила упорство в этом вопросе, трижды стаскивая его на пол вместе с одеялом и указывая на его новое место.

А потом она как-то незаметно к нему привыкла. Пёс был очень ненавязчив, не надоедал, ничего не выпрашивал, просто ходил за ней, как тень, сидел рядом, иногда убегал куда-то, но находил Габриэль, где бы она ни была. И вскоре она поняла, что с ним и правда как-то спокойнее: можно гулять по всей усадьбе и даже ходить в лес, возвращаться поздно вечером, и быть уверенной в том, что рядом с таким устрашающим зверем ей совершенно ничего не грозит. Она так к нему привыкла, что совершенно перестала замечать, и когда он неожиданно вот так впервые подал голос, Габриэль даже испугалась.

Бруно снова обнюхал её руку, с грозным лаем сорвался с места и умчался по дороге в сторону Эрнино. Он вернулся лишь к вечеру, весь грязный, в репьях и царапинах, так что Натан вовремя перехватил его в гостиной и перепоручил служанкам, чтобы они его отмыли.

— Паршивая ты собака! Оно вот надо, чтобы ты к синьорине Элье лез в таком-то виде? — распекал дворецкий пса. — Где тебя только носило! Царица гор! Да где ты столько репьёв-то нашёл по весне? Вот приедет хозяин, я скажу ему, чтоб он тебя забрал пасти овец, раз нету у тебя более-менее понимания, как вести себя в приличном доме!

А вечером Бруно, вымытый и причесанный, тихо прокрался в комнату к Габриэль и лёг, не как обычно в ногах, а на коврик у камина. И это удивило её, потому что, как ни странно, она уже привыкла к тому, что он спит на кровати.

— Что случилось, Бруно? — спросила она, присев рядом — разговаривать с псом уже вошло у неё в привычку, поскольку говорить в этом доме было особенно не с кем.

Но пёс лишь отвернулся, и закрыв глаза, притворился спящим. И она готова была поклясться, что он на неё обиделся.

Габриэль не стала никому говорить о встрече с капитаном Корнелли. Даже отцу. Потому что, кто знает, а вдруг он скажет об этом Форстеру? Они ненавидят друг друга и между ними достаточно спички, чтобы всё полыхнуло и дошло до убийства. В прошлый раз этой спичкой стала она. В этот раз лучше было бы ей и вовсе здесь не оказаться.

Она лишь помолилась Пречистой Деве, чтобы капитану Корнелли хватило благородства держать язык за зубами о том, что он узнал. В следующий раз она обязательно попросит его не говорить об этом своим друзьям. Пусть скажет, что они поселились в каком-нибудь доме в Эрнино.

…Ну почему она не сделала этого сразу? Просто растерялась…

И у неё была надежда на то, что капитан не расскажет, судя по тому, как он повел себя при встрече. Во всяком случае, она очень на это рассчитывала.

На следующий день после прогулки в Эрнино, она продолжила обследовать усадьбу и на этот раз обнаружила новую находку — развалины замка.

В тот день к озеру вышли косцы убрать траву, поднявшуюся почти по пояс. Чтобы им не мешать, Габриэль впервые отправилась за дом, туда, где задний двор был отгорожен густой живой изгородью. За ним начиналась небольшая рощица, и она решила прогуляться там, между высоких старых кедров, больших камней и кустов можжевельника.

Обвалившихся стен не было видно ни с дороги, ни с других мест усадьбы, потому что подлесок поднялся уже высоко, молодые берёзы и осины закрыли собой руины, а густой горный плющ набросил поверх покрывало своих плетей. Габриэль прошла вдоль одной стены, и сквозь длинные побеги плюща, увидела лестницу, ведущую внутрь. Раздвинув гибкие плети, хотела уже ступить на неё, как Бруно, ухватился зубами за край её платья и потянул назад.

— Бруно? Ты что? Пусти! Да что с тобой такое?

Она обернулась и посмотрела на него недоумённо. Но пёс зубы не разжал, лишь сильнее потянул Габриэль назад и глухо заворчал. А глаза у него были в этот момент какие-то странные, будто видели что-то за её спиной, в этих старых развалинах. От этого взгляда ей даже стало не по себе, снова показалось, что кто-то смотрит на неё, и она поспешно отступила. Постояла некоторое время, глядя на зелёный ковёр листьев, и пошла вдоль стены.

…Сколько лет этим развалинам?

Подросшим деревьям, пробившимся поверх битого камня, было никак не меньше тридцати лет. Северная стена сохранилась лучше остальных, сквозь вездесущий плющ проглядывали пустые проёмы окон, над которыми на камне отчётливо сохранились следы копоти. Но и заросли здесь стали совсем уж непроходимыми — повсюду буйствовала ежевика, и Габриэль оставила попытку осмотреть весь замок целиком. Да и внимание её привлекло кое-что совсем другое. За северной стеной замка она увидела огромный дуб.

Поляна, на которой он рос, была расчищена и трава выкошена, и сам этот дуб с толстым стволом, который обхватить могли, наверное, не меньше пяти человек, с узловатыми ветвями и тёмной корой был похож на какое-то мифическое существо, настолько он был могуч. Его размеры поражали, но всё великолепие этого гиганта портило только одно — он был наполовину обгоревшим.

Габриэль подошла ближе.

Видно было, что это не удар молнии — дерево подожгли снизу. А ещё она обнаружила зарубки — кто-то пытался срубить его топором. Видимо это было давно. Старый исполин начал понемногу восстанавливать силу — молодые ветви уже пробились там, где под обожженной корой всё же сохранилась жизнь. И зарубки давно потемнели, стянулись с краев.

…«Знали бы вы, сколько мы сожгли их жутких идолов и священных мест! Вон у того же Форстера на заднем дворе растёт огромный дуб. Поверите ли вы, синьорина, что его люди молятся этому дубу?»

Эти слова, сказанные капитаном Корнелли, снова всплыли в голове сами собой, и Габриэль огляделась. Здесь не было никаких идолов, никаких алтарей, или жертвенников, просто поляна, камни и лес вокруг.

Тогда, на свадьбе Таливерда, она не придала значения этим словам. Мало каким идолам молятся дикари в далёкой Тамантии. Но сейчас она стояла, как раз здесь, в том самом месте, о котором у неё когда-то были очень смутные представления, и всё вдруг обрело реальные очертания и смысл.

Она подошла к дереву, сняла перчатки, приложила ладони к толстой коре, покрытой глубокими бороздами, и запрокинув голову посмотрела вверх. Узловатые ветви, словно скрученные болезнью руки старика, были раскинуты в стороны. И на контрасте с этой тёмной корой, покрытой глубокими бороздами морщин, трепетала нежная вуаль первой зелени — дуб распускается очень поздно, в самом конце весны.

А сколько лет ему? Он ведь точно старше всего, что здесь есть, и дома, и даже развалин замка…

…Это же просто старое дерево! Милость божья, зачем было его поджигать?

Где-то вверху зашумел ветер, словно соглашаясь с ней, и Габриэль показалось, что кора дерева стала тёплой. Она провела пальцами по краю зарубок, вздохнула и направилась назад к усадьбе. Что-то во всём этом было неправильное.

…«А горцы верят в это всё свято, я же говорю вам — дикари».

Она снова и снова вспоминала слова Корнелли. Оглянулась на дуб и задумалась о том, что сжигать дерево — а не большая ли это дикость, чем ему поклоняться?

Ещё одной её находкой в этот день стала оранжерея, примыкавшая к дальней нежилой части северного крыла дома. Натан предупредил, что ходить туда не нужно, там всё ещё идёт ремонт, как он выразился «с тех времён». А с каких — уточнять не стал. По части умения уходить от ответа горцы оказались просто мастерами.

Строительные леса не давали подойти близко, к окнам, а сквозь грязные стёкла, на которых застыли брызги мела, виднелись лишь белые стены, и Габриэль заглядывать внутрь не стала, а вот в оранжерею пошла.

Одна из стен — северная, была выложена из камня, а остальные забраны толстым стеклом. Часть стёкол, правда, оказалась разбитой и в одном месте лопнула деревянная стойка, но в остальном оранжерея почти полностью сохранилась, если не считать следов копоти на стене, примыкавшей к дому. Наверное, когда-то давно это крыло дома горело, и следы того давнего пожара всё ещё сохранились на каменной кладке.

Всю землю внутри давно облюбовали сорняки, но самым удивительным было то, что посреди травы, ближе к южной, стене сохранилась одна чахлая роза, с тремя персиково-жёлтыми бутонами на концах стеблей. Когда-то роз было больше, но без ухода они давно погибли, а от их корней начал расти шиповник, который сейчас стоял усыпанный простыми бледно-розовыми цветами. Он пророс даже сквозь изящную кованую скамейку, которая стояла в центре.

Габриэль присела рядом с розой, стянула перчатки и принялась вырывать траву вокруг.

И внезапно ей отчаянно захотелось расплакаться, глядя на эту розу. Вот и она здесь, такая же чахлая роза посреди буйного шиповника, которую занесло в этот дикий край волею судьбы. И тоска по Кастиере, по их дому и саду, который им больше не принадлежит, по их прошлой безопасной жизни вдруг нахлынула на неё и сжала сердце.

Ощущение бессилия, невозможности что-то изменить, и тревога, что поселилась в душе после встречи с капитаном Корнелли — её жизнь и судьба теперь зависят от прихоти двух мужчин.

…Как же одиноко ей здесь! Совсем как этой розе посреди шиповника…

Несколько непрошеных слезинок она всё-таки удержать не смогла, и произнесла горько:

— Здесь всё превращается в шиповник!

Бруно лизнул её щёку, но она только отмахнулась со словами:

— Фу! Оставь меня в покое!

Она встала и посмотрела на грязные руки.

— Вижу, что вам снова нужен будет платок, синьорина Миранди, — раздался за спиной голос Форстера.

Габриэль вздрогнула, резко обернулась и поспешила вытереть слёзы тыльной стороной ладони.

Форстер стоял в нескольких шагах от неё на вымощенной камнем дорожке, которая проходила сквозь всю оранжерею.

…Почему она не услышала, как он вошёл?

Бруно бросился к хозяину и тот погладил его по голове, не сводя с Габриэль внимательного взгляда. Похоже, Форстер только что приехал и даже не переоделся. На нём была походная одежда: стёганый жилет из толстой шерсти поверх серой фланелевой рубахи, высокие сапоги и штаны наездника со вставками из кожи. За те дни, что они не виделись, он загорел, и его синие глаза от этого, сделались только ярче.

— Почему вы плачете? — спросил он, наконец, и в его лице не было ни ухмылки, ни насмешки. — Вас кто-то обидел?

— Нет, — ответила Габриэль.

На этот раз платок у неё с собой был, и она принялась оттирать руки. Ей лучше было бы уйти, но Форстер стоял прямо на дорожке, а подходить к нему близко она не хотела. Не лезть же через высокую траву и шиповник!

— Тогда в чём дело, Габриэль?

— Вам-то что до моих слёз? — ответила она резко.

…Как глупо получилось! Меньше всего на свете ей бы хотелось, чтобы этот гроу видел, как она плачет!

— Вы у меня в гостях и я постарался сделать так, чтобы вам было удобно. Но, раз вы плачете, значит, что-то случилось. Что именно? — Форстер гладил голову Бруно, и лицо его было очень серьёзным. — Вас обидел кто-нибудь из слуг? Плохие известия?

— Меня никто не обидел, мессир Форстер, и известий плохих нет. Спасибо вам, что вы сделали так, чтобы мне было удобно. Мои слёзы не имеют никакого отношения ни к вам, ни к вашему гостеприимству, — ответила Габриэль не глядя на него.

— А к чему они имеют отношение?

— Почему вы так навязчивы? Неужели вы не видите, что я не хочу об этом говорить! — она подняла голову и посмотрела на него с раздражением.

— Именно потому, что вы не хотите об этом говорить, я так навязчив, — теперь он усмехнулся, и указав рукой на розу, вокруг которой она вырвала траву, добавил. — Вы всё-таки её нашли… Странно, что она выжила.

Форстер окинул взглядом стены, потолок, разбитые стёкла и произнёс негромко:

— Эту оранжерею отец построил для моей матери. Раньше здесь было много роз… Отец привозил ей саженцы из Ровердо каждый раз, когда бывал по делам на юге. Это было её любимое место в усадьбе. А на этой скамье она часто сидела, глядя на закат и пила вечерний чай…

Он замолчал. Глядел сквозь пыльные стёкла куда-то вдаль на заснеженные вершины Сорелле и гладил голову пса. В его словах и в этом молчании было столько горечи, что Габриэль даже стало неловко, и чтобы прервать тягостную паузу, она спросила тихо:

— Что с ней случилось?

— Она умерла. Прошлой осенью, почти сразу после той свадьбы, на которой мы с вами познакомились… Но эти розы стали погибать гораздо раньше, — Форстер посмотрел на Габриэль, отпустил Бруно и внезапно спросил, чуть прищурившись: — Вы голодны? Думаю, что да.

Идёмте, сегодня будет большой ужин в честь окончания стрижки овец — посмотрите на наши дикие обычаи. Бруно, за мной! Надеюсь, он вам не сильно досаждал все эти дни?

Форстер улыбнулся, и не дожидаясь ответа Габриэль, вышел из оранжереи. А она так и осталась стоять, прислушиваясь к тому, как хозяин Волхарда идёт, насвистывая, через внутренний двор, приветствует кого-то и дразнит Бруно.

Она не могла понять, что именно сейчас произошло. Будто приоткрылась дверь, и она увидела какого-то другого Форстера. И это открытие её удивило.