Южная роза — Часть 2. Там где растет шиповник… · Глава 13. О том, что вишнёвый ликёр не так безобиден, как кажется

Часть 2. Там где растет шиповник… · Глава 13. О том, что вишнёвый ликёр не так безобиден, как кажется

Глава 13. О том, что вишнёвый ликёр не так безобиден, как кажется

Наверное, Габриэль следовало отказаться. Но сделать это нужно было или сразу, прямо там, в оранжерее, сославшись на недомогание. Или уж причина должна была быть более чем серьёзной. А иначе её внезапное отсутствие за столом, где, как оказалось, будет присутствовать и синьор Миранди, и два его коллеги из экспедиции, покажется слишком уж неуважительным. Но в оранжерее, сбитая с толку внезапным уходом Форстера и его словами, она упустила этот момент, а теперь вот придётся терпеть.

И Габриэль решила, что посидит за столом минимально необходимое для проявления вежливости время, а потом уйдёт под благовидным предлогом. Тем более что, скорее всего, это будет небольшой ужин — ведь кому на него приходить? Натану и Кристоферу? Да и Форстер, скорее всего, будет занят разговорами с отцом: уж синьор Миранди так впечатлён находками, что точно спуску ему не даст.

Но когда она вернулась в дом, то её глазам предстала удивительная картина — такого количества народу видеть в Волхарде ей ещё не приходилось. Из холла исчезли диваны и кресла, шкуры с пола и даже поленница дров. Повсюду стояли канделябры со горящими свечами и несколько длинных столов, расположенных буквой «П» уже были накрыты праздничными скатертями, а слуги сновали туда-сюда, расставляя графины, бокалы и блюда с закусками.

…Кто все эти люди?

Габриэль разглядывала толпу с удивлением. Мужчины и женщины, одетые в яркие цвета — рыжий и зелёный: у мужчин — клетчатые жилеты и такие же клетчатые широкие юбки у женщин, из-под которых выглядывали пышные оборки. И юбки эти были слишком короткими, открывающими почти всю щиколотку целиком, для того, чтобы считаться приличными. Довершали наряд шляпки, похожие на блин, с фазаньими перьями всех цветов, по бокам, и янтарные бусы. Эта толпа была разноцветной и пёстрой, словно стая птиц, и такой же шумной. На столике подле камина Натан уже наливал всем желающим в рюмки: мужчинам — что-то прозрачное, а женщинам — тёмное вино.

— Держите, синьорина Миранди, — Натан дал рюмку и ей.

Габриэль понюхала осторожно, и оказалось, что в рюмке вовсе и не вино, а что-то более густое и сладкое.

— Что это? — спросила она.

— Это шерр, синьорина Габриэль, — раздался за спиной голос Форстера. — Деликатный напиток для дам — вишнёвый ликёр. Женщины его пьют по праздникам. Не бойтесь, это что-то вроде южного пунша, почти компот. Прошу…

Он отодвинул стул, приглашая Габриэль присесть, и хотя она собиралась сесть где-нибудь подальше от хозяина, например, на противоположном конце стола, но вот так внезапно оказалась наискосок от него, а между ними лишь стул синьора Миранди, которого Форстер усадил прямо возле себя.

Ей было неловко посреди этой шумной толпы. Они видела, что все исподтишка наблюдают за ней с любопытством, а она готова была сквозь землю провалиться от этого внезапного внимания. И чтобы унять волнение — выпила то, что предложил ей Натан.

Ликёр был вкусный. Не слишком сладкий, ароматный, а ещё он немного отдавал миндальной косточкой и цветами.

Форстер поднял свою рюмку вверх, и толпа мгновенно распалась, наступила тишина — все встали подле своих стульев и тоже подняли рюмки. Прозвучала традиционная молитва благословения даров, Форстер поблагодарил всех за хороший труд и пригласил за стол.

Рюмки звякнули, все выпила, а затем вновь стало шумно — все принялись есть и говорить. Синьор Миранди полностью завладел вниманием хозяина, и Габриэль была очень благодарна ему за это, потому что ей хотелось оставаться незаметной за этим столом как можно дольше, а потом также незаметно уйти. По левую руку от неё оказался преподаватель-археолог из экспедиции отца, и она стала вести с ним вполголоса беседу о незначительных вещах — о погоде в Алерте зимой и университетских мероприятиях.

От ликера в руках и ногах появилось тепло, и даже неловкость как будто исчезла. Народ за столами, наконец, перестал замечать Габриэль, и разговоры пошли шумные и жаркие, временами переходящие в спор. Но в основном говорили, конечно, о хозяйственных вещах, в которых Габриэль не разбиралась: о новой сыроварне, о волках, что зарезали часть стада под Инверноном, о новом русле реки, которое перекочевало после сильных дождей прямо к стогам сена, о стрижке овец, и щенках, что недавно принесла лохматая подружка Бруно. Многочисленные собаки были здесь же, и им то и дело перепадало что-то со стола — праздник же!

Но Габриэль это уже не удивляло. Она исподтишка наблюдала за гостями мессира Форстера и всё это вместе: их наряды, этот ужин, их веселье, собаки, которые являются едва ли не членами семьи, всё это казалось очень странным, забавным и… милым. И нельзя было сказать, что это дикость, скорее…

Форстер кивнул слуге и тот снова наполнил рюмку Габриэль ликёром, и очень кстати, потому что ей нужно было срочно чем-то занять руки.

…Ну почему он никак не может оставить её в покое!

Габриэль увидела, как скривилась Ханна, которая сидела напротив, и немного слышала их разговор. Она ела молча, склонившись над тарелкой, и сегодня её было не узнать — юбка в красную клетку, жилетка поверх кружевной рубашки, волосы уложены валиком и на шее кулон — большая янтарная капля. Ханна, не смотря на возраст, была всё ещё красивой…

— Ну, ежели, говорить про работу, — она оторвала взгляд от тарелки и посмотрела на хозяина, — то ни одна южанка нам и в подмётки не годится. Какой с них прок? Ну, хоть бы вон в седле более-менее сидеть, или разделать оленя — сомнительно что-то. А уж, чтобы фазана подстрелить — тут со мной ни одна южанка и рядом не стояла.

— Это всего лишь вопрос умений и необходимости, — ответила Габриэль, которую задели эти слова, — уверена, что и вы, Ханна, родились не в штанах и с ружьём наперевес. А чтобы научиться чему-то, важно в первую очередь желание и упорство, а не место рождения.

Ханна метнула на неё короткий неодобрительный взгляд.

Габриэль чувствовала, как её снова переполняет раздражение, и чтобы успокоиться выпила немного ликёра.

Почему-то в этот раз он показался ей каким-то другим.

— Я же говорил, что она за словом в карман не полезет, — подмигнул Форстер Ханне, и будто остался доволен этим ответом, а Габриэль заметила, как у собеседницы раздулись ноздри.

Ханна отложила ложку, и посмотрев на Форстера, словно ища поддержки, ответила:

— Так-то оно так, да из всех южанок, хозяин, только мона Джулия была женщиной, которой и горы нипочём, и страх неведом, а уж ружьём она не хуже меня владела, и в седле держалась — вон и Йоста так не умеет. И крепкого словца не боялась. Да и любого, кто нос задирал, могла поставить на место так, что шерсть клочьями летела. Уж её острого языка-то вся округа боялась. За то Царица гор и приняла её как свою, а остальные-то что? Да ежели они боятся простой собаки или там, к примеру, хорька, какой с них прок в наших местах? Или в обморок хлопаются при слове «зад»? А насчет умений… Так сомнительно мне… Кроме умений, надо думать, ещё и способности положены, а не только гонор. А уж гонором-то на юге, говорят, даже лошадей кормят.

Форстер перевёл взгляд на Габриэль и подмигнул уже ей со словами:

— А Ханне тоже палец в рот не клади.

— О, я вижу, мессир Форстер, что за игру вы затеяли, — ответила Габриэль и усмехнулась ему в ответ, — но вы не думайте, что у вас это получится. Всё же просто — раз мона Джулия могла сидеть в седле лучше Йосты и стрелять не хуже Ханны, так почему этого не может любая южанка, если возникнет такая необходимость?

— А любая и не может, — ответила Ханна за хозяина, — ежели бы любая могла, то тут бы все горы были в южанах, как сироп в муравьях. А мона Джулия была, да хранят Боги её покой, настоящей гроу. Да вы не кипятитесь, синьорина, никто же от вас и не ждёт, что вы сможете более-менее работать наравне с гроу, или хоть бы вон из ружья стрелять. Я уж не говорю про лошадей — нечто может дэлья роса объезжать пастбища, как я или Клара.

Ханна сказала это как-то обыденно и спокойно, макая в соус лепёшку и поглядывая куда-то в угол на пресловутую оленью голову. Словно то, что Габриэль, и ей подобные, никчёмны в этом мире, было само-собой разумеющимся фактом. И Габриэль понимала, что Ханна не виновата в своём суждении, что это всё Форстер делает специально, чтобы стравить их, и унизить её снова, показав, какая же она бездельница. И разум подсказывал — пожми плечами и согласись. Ведь так и есть — этот суровый мир не для неё, и простое согласие погасит разгорающийся спор и выбьет оружие из рук Форстера…

…Или даст ему новый повод её унижать…

Но, кажется, что-то не то было с этим ликёром, потому что Габриэль почувствовала, как внутри разгорается пожар, и то тепло, что разносится с током крови, смывает привычные границы воспитания и приличий. И что уже никакие правила не удержат её от того, чтобы сказать что-то вроде этого…

…Дьявол бы побрал вас, мессир Форстер, с вашими играми! Давайте я научусь стрелять из ружья, а потом вызову вас на дуэль, и посмотрим тогда, будете ли вы так же улыбаться!

Она положила ладони на стол и выпрямилась насколько возможно. Кровь бурлила в ней, заставляя гореть лицо, и никаких сил не было удержать рвущиеся наружу слова.

— А мессир Форстер тоже полагает, что умение стрелять из ружья и объезжать пастбища переведёт меня из рядов томных бездельниц в ряды «настоящих гроу»? — она посмотрела на хозяина дома с вызовом.

Форстер не сводил с неё глаз, наблюдая с интересом, пожалуй, даже слишком пристально, и казалось, ждал именно таких слов, потому что тут же ответил лукаво:

— Вы сказали, что это вопрос умений и необходимости, а Ханна говорит, что способностей. А есть ли у вас способности к тому, чтобы быть настоящей гроу, синьорина Миранди?

— А вы полагаете, что нет?

— Это вы мне скажите, — повторил он её слова и интонацию. — Сомневаюсь, что это по силам девушке, так свято верящей в этикет. Ведь это же… так неприлично!

…Да он издевается!

— Значит, вы всерьёз полагаете, что мне не по силам научиться стрелять из ружья или объезжать пастбища лишь потому, что я южанка? Только потому, что я родилась в Алерте? Пфф! Мессир Форстер, это всего лишь вопрос необходимости, времени и упорства!

— Мне следует поверить вам на слово? — усмехнулся Форстер хитро. — Лишь потому, что так того требует этикет?

— Ну почему же на слово? — Габриэль отодвинула бокал и вилку.

— То есть вы готовы всё это доказать?

— Доказать? С какой стати? — удивилась она. — По-моему это очевидно.

— Значит, не готовы? Я же говорил. Это всего лишь слова. Весь южный этикет основан вот на этом — все вежливо лгут друг другу в глаза и также вежливо делают вид, что друг другу верят. Но на самом деле знают правду, ведь так? — Форстер прищурился.

— То есть, вы полагаете, что и я вам тут солгала ради красного словца и сама не верю в то, что говорю? — она раздражённо отложила салфетку.

— Так нет же доказательств обратного…

— Точнее сказать, вы хотите, чтобы я доказала вам это на собственном примере?

Они смотрели друг другу в глаза и казалось, что в каждой фразе кроется какая-то двусмысленность, словно каждый из них пытался доказать что-то совсем другое.

— Доказали? Пфф! Синьорина Миранди, если честно, я сомневаюсь, что это по силам девушке, которая боится подавать руку без перчатки.

Это стало последней каплей.

— Вот как? Что же… Ну, а в самом деле… Почему нет? — она взмахнула рукой. — Ожидая пока починят мост, а, очевидно, это произойдёт к первому снегу, или к следующей весне, я могла бы научиться не только стрелять из ружья, и ездить на лошади, как Ханна, но, наверное, и считать овец, и пасти их, и… что там ещё полагается уметь настоящей гроу? Да, кажется, и мост починить! — воскликнула она, испепеляя Форстера взглядом.

Он поднял рюмку и улыбнулся:

— А вы не боитесь, синьорина Миранди, что растеряете всё своё воспитание в процессе такого… обучения?

— Воспитание нельзя растерять, мессир Форстер!

— А вас не пугает то, что… вы попутно научитесь чему-нибудь плохому: не падать в обморок, обходиться без веера, курить трубку или ругаться… весьма разнообразно. И юг потеряет очень много…

— Так это пари? Да? — усмехнулась Габриэль. — И мне предстоит отстоять честь всего юга, доказав, что южанки вовсе не так никчёмны, как вы о них думаете? Хорошо. Но, а что я получу взамен?

— А что вы хотите взамен, синьорина Элья? — спросил он понизив голос.

Краем глаза она видела как те, кто слышал их разговор, наблюдают и молчат. И ей бы хотелось сказать — хочу, чтоб вы провалились, мессир Форстер! Но это было невыполнимо, и она, пожав плечами, ответила:

— Я ничего не хочу взамен. Удовлетворения будет достаточно.

Она видела, как блеснули глаза Форстера — словно синие искры рассыпались в них, как он чуть прищурившись медленно поднял рюмку, и не отрывая взгляда, произнёс:

— Тогда по рукам, синьорина Миранди — вы научитесь стрелять из ружья, объезжать пастбища верхом и считать овец. И если это случится до праздника середины лета, я искренне извинюсь за свои слова в отношении томных южанок. Хотите, я вон даже надену те рога, что висят на стене, и вы сможете вслух назвать меня «Овечьим королём» хоть… двадцать раз. Как вам такое удовлетворение? — в его глазах плясали озорные огоньки.

— Вполне устроит, — она едва удержалась от улыбки, — раз вы так этого хотите.

…Он никак не может забыть ту шараду? Ну что же, он сам напросился…

— Ну, а если я проиграю? — спросила она.

— А вы уже готовы проиграть?

— Разумеется, не готова! Но раз мы играем честно, то такое вполне возможно. Так чего вы хотите, мессир Форстер, в случае моего проигрыша?

Спросила, а сердце вдруг замерло, едва не остановившись, и кровь бросилась в лицо с удвоенной силой.

…Боже, почему он так смотрит на неё? А если он скажет что-то неподобающее? Да она же со стыда сгорит!

…Или не сгорит…

Вишнёвый ликер смешал всё, отодвинув куда-то вдаль нормы и правила, и она не могла понять, что с ней не так? Она ведь выпила совсем чуть-чуть? Полторы маленьких рюмки…

Так отчего ей стало безразлично, что это может быть неловкий момент? Что с ней вообще происходит?

— А я тоже ничего не хочу взамен, синьорина Элья, — ответил Форстер негромко, огонь в его глазах тут же погас и, откинувшись на спинку стула, он добавил с усмешкой: — Хотя… может, тогда вы останетесь до конца лета в этом доме? Нам не помешает пара умелых рук, не пропадать же зря вашим новым умениям?

— Хорошо. Я всё равно в безвыходной ситуации, и очень удивлюсь, если этот мост починят раньше зимы.

…А может стоило сказать «нет»? Или… какая разница?

— Значит по рукам? — Форстер снова наклонился вперёд.

— По рукам. Но не вздумайте жульничать! — произнесла она, подняв палец.

— Жульничать? — левая бровь Форстера взметнулась вверх.

— Ну, там — сырой порох или норовистый конь, или вы станете прятать пересчитанных овец в лесу, вы же понимаете? — ответила она с саркастичной улыбкой.

Форстер рассмеялся от души, встал, поднял рюмку и произнес:

— Обещаю, синьорина Миранди, и даже клянусь, что я не буду жульничать. Я буду самым честным и терпеливым учителем на свете. Я дам вам самый лучший порох из своих запасов и самую смирную кобылу.

— Учителем? Вы? Но…

…Вот это уже совсем ни к чему….

— Ну, разумеется, я. Вдруг вы тоже вздумаете сжульничать, и скажете потом, что я дал вам плохого учителя? — улыбнулся он, не сводя с неё глаз. — Всё по-честному, не так ли? А теперь мы должны за это выпить и скрепить наше пари. Север против юга, синьорина Миранди? — он чуть подмигнул ей и протянул руку. Надеюсь, вы не струсите в последний момент?

— Струшу? Даже не надейтесь! — она встала и подала в ответ свою. — Юг против севера, мессир Форстер!

Его ладонь была большой и горячей, а пожатие слишком… нежным? Рюмки звякнули. Она как-то безразлично подумала о том, что всё это до ужаса неподобающе и возмутительно, и допила свой ликёр, чтобы скрыть остатки смущения…

И это было зря.

Габриэль не знала какое слово к этому подобрать. Просто всё это сильно отличалось от того к чему она привыкла. Отец часто рассказывал про обычаи разных народов, и о тех экспедициях, в которых бывал — она слышала всякое. Но видеть своими глазами ей ничего подобного не приходилось. А вот теперь подумалось, глядя на то, что происходило за этим столом — едва ли это можно назвать дикостью, хотя алертское общество и считает иначе. Но многим ли из них приходилось видеть это собственными глазами?

Она смотрела на этих людей и думала.

…Кто они друг другу? Община? Семья? Клан…

Они все равны, но перед Форстером преклоняются и слушают его, словно стая слушает вожака. И было в этом что-то очень своеобразное и… тёплое?

— Вас всё это удивляет, синьорина Миранди? — из размышлений её вырвал голос Форстера.

— Удивляет? Нет, нисколько, — ответила она вежливо, надеясь, что Форстер не станет упорствовать с расспросами.

Но он, разумеется, стал.

— Почему же? Разве то, что вы видите, не подтверждает, что все гроу — дикари? Или наоборот — не подтверждает? — он сидел, откинувшись на стуле и глядя на неё чуть с прищуром.

Синьор Миранди вышел, и теперь ничего не мешало Форстеру говорить с Габриэль так, чтобы им никто не мешал.

— А какой ответ вы хотите услышать, мессир Форстер? — спросила Габриэль, вскинув голову.

Он не отстанет. Глупо было надеяться, что этот ужин закончится мирно. Жаль, что она не ушла раньше.

— Честный, разумеется, синьорина Миранди, — чуть усмехнулся Форстер.

— Хм. Честный? Ну, тогда, на мой взгляд, увиденное подтверждает, что не все гроу дикари, мессир Форстер, а только некоторые. Единицы, я бы сказала.

Она посмотрела на него очень выразительно, словно говоря: «Вы мессир Форстер и есть дикарь из дикарей»! Потому что воспитанные люди не задают таких провокационных вопросов гостям, если это действительно… просто гости.

Форстер рассмеялся коротко, наклонился вперёд, чтобы лучше видеть её лицо, и поставив локти на стол, переплёл пальцы.

— Так я, по-вашему, дикарь? — его глаза впились в Габриэль цепко.

— Ну, это вы мне скажите. Только честно, разумеется. Так вы дикарь? — парировала она в ответ.

— Честно, синьорина Миранди? Ну что же, я бы сказал, что всё познаётся в сравнении. Так что, смотря с кем меня сравнивать. Если с томными бездельниками-южанами, то я, разумеется, дикарь. А если нет?

— По-вашему, все южане — томные бездельники? Не слишком ли ограниченно вы судите? — спросила она, глядя на него внимательно.

— Сужу по тому, что видел, синьорина Габриэль. Они встают позже солнца, охают и вздыхают, предаются соблюдению приличий и церемоний, блюдут этикет, и носят собак в сумочках. Всё, что их заботит, это то, как сочетаются ленты на поясе и шляпке, — Форстер прищурился, и видно было, как усиленно он пытается сдержать улыбку. — А ты что думаешь, Ханна?

…Ну почему он никак не может оставить её в покое!

Ханна метнула на неё короткий неодобрительный взгляд.

Габриэль чувствовала, как её снова переполняет раздражение, и чтобы успокоиться выпила немного ликёра.

Почему-то в этот раз он показался ей каким-то другим.

Ханна отложила ложку, и посмотрев на Форстера, словно ища поддержки, ответила:

Форстер перевёл взгляд на Габриэль и подмигнул уже ей со словами:

— А Ханне тоже палец в рот не клади.

…Или даст ему новый повод её унижать…

— А вы полагаете, что нет?

…Да он издевается!

— Мне следует поверить вам на слово? — усмехнулся Форстер хитро. — Лишь потому, что так того требует этикет?

— Ну почему же на слово? — Габриэль отодвинула бокал и вилку.

— То есть вы готовы всё это доказать?

— Доказать? С какой стати? — удивилась она. — По-моему это очевидно.

— Так нет же доказательств обратного…

— Точнее сказать, вы хотите, чтобы я доказала вам это на собственном примере?

Это стало последней каплей.

Он поднял рюмку и улыбнулся:

— А вы не боитесь, синьорина Миранди, что растеряете всё своё воспитание в процессе такого… обучения?

— Воспитание нельзя растерять, мессир Форстер!

— А что вы хотите взамен, синьорина Элья? — спросил он понизив голос.

— Я ничего не хочу взамен. Удовлетворения будет достаточно.

— Вполне устроит, — она едва удержалась от улыбки, — раз вы так этого хотите.

…Он никак не может забыть ту шараду? Ну что же, он сам напросился…

— Ну, а если я проиграю? — спросила она.

— А вы уже готовы проиграть?

Спросила, а сердце вдруг замерло, едва не остановившись, и кровь бросилась в лицо с удвоенной силой.

…Боже, почему он так смотрит на неё? А если он скажет что-то неподобающее? Да она же со стыда сгорит!

…Или не сгорит…

Так отчего ей стало безразлично, что это может быть неловкий момент? Что с ней вообще происходит?

— Хорошо. Я всё равно в безвыходной ситуации, и очень удивлюсь, если этот мост починят раньше зимы.

…А может стоило сказать «нет»? Или… какая разница?

— Значит по рукам? — Форстер снова наклонился вперёд.

— По рукам. Но не вздумайте жульничать! — произнесла она, подняв палец.

— Жульничать? — левая бровь Форстера взметнулась вверх.

Форстер рассмеялся от души, встал, поднял рюмку и произнес:

— Учителем? Вы? Но…

…Вот это уже совсем ни к чему….

— Струшу? Даже не надейтесь! — она встала и подала в ответ свою. — Юг против севера, мессир Форстер!

И это было зря.

В пылу спора она не заметила, как за столом стихли разговоры, как люди внимательно наблюдали за ними, как исподлобья хмуро смотрела на неё Ханна. Но едва они с Форстером пожали друг другу руки, как народ радостно поднял рюмки, раздались восторженные возгласы, кто-то стал стучать кулаком по столу, и сквозь весёлый гомон до неё донеслось:

— А она не размазня, эта дэлья роса!

— Смотри, как бы тебя не обула девчонка! — кто-то поддел Форстера, но тот нисколько не смутился, а наоборот отсалютовал насмешникам рюмкой.

…Он так уверен в своей победе?

— Надери зад нашему хозяину, дэлья роса, то-то он удивится!

— Ставлю пятнадцать сольдо на южанку!

Народ так развеселился, что горцы стали подмигивать ей, протягивая рюмки и желая с ней выпить, и улыбаясь, чтобы поддержать и подшучивая над Форстером. И эта внезапная дружелюбность, и та атмосфера, что царила за столом, весь этот гомон и веселье, заставили её улыбнуться в ответ и смутиться.

…Милость божья! Да что же она такое творит?

Габриэль села, чувствуя, как пылают щёки и уши, благо в полумраке комнаты этого не было видно. И это было очень странное чувство, в чём-то похожее на удовлетворение, потому что эти люди не осудили её, и никто не бросал косых взглядов…

…Как будто такое тут в порядке вещей…

Вернулся синьор Миранди, и Форстер, как ни в чём не бывало, продолжил с ним беседу о его недавних находках в пещере.

А Габриэль сидела и ощущала, как что-то меняется в её сознании, и это было похоже на опьянение только отчасти, какое-то странное чувство наполнило её, стало казаться, что всё за этим столом правильно, и что так и должно быть. И эти люди не виделись ей больше суровыми или замкнутыми, и то, что было важным на юге, остались где-то далеко, за перевалом и сотнями льё отсюда.

Перед ней появилось блюдо с запечённым фазаном в вишнёвом соусе и ещё одна рюмка ликёра, и подумалось, что кажется, здесь вишню кладут во всё, что только можно.

Горцы расправились с едой быстро, и почти сразу зазвучала музыка. Габриэль даже испугалась, когда Йоста вытащил на середину комнаты огромный пастуший рог и протрубил так, что на столах зазвенела посуда, а затем заиграли аккордеон, флейта и мандолина, и первыми в пляс пустились женщины, прямо посреди зала, где предусмотрительно было оставлено пустое место. И глядя на их танцы, Габриэль поняла зачем им нужны такие короткие пышные юбки.

Женщины так лихо перебирали ногами с пятки на носок, обходили друг друга подбоченясь, соревнуясь парами, а потом это же делали мужчины, отстукивая каблуками так, что казалось, треснет каменный пол. А позже мужчины кружили женщин, то сцепившись локтями, то удерживая их за талию и поднимая в воздух, и одобрения удостаивалась та пара, чья юбка кружилась лучше и взлетала выше, иной раз даже обнажая коленки.

Те, кто не танцевал, поддерживали остальных хлопками в ладоши, тут же ставили на то, чья именно юбка взлетит выше и били по рукам, выкрикивая:

— Клара и Барт против Миры и Аллессио! Десять сольдо на Клару!

И хотя это было ужасно неприлично, но при этом настолько весело, что Габриэль, глядя на раскрасневшиеся пары, невольно хлопала в ладоши вместе со всеми.

— Ну, что скажете, синьорина Миранди, а это посложнее будет, чем вальс танцевать? — услышала она почти над ухом голос Форстера.

Пока она была занята танцем, он незаметно подошел и встал у неё за спиной.

— Дело привычки и умений! — воскликнула она с усмешкой, памятуя о недавнем споре.

— И способностей, синьорина Элья. Тут нужны резвые ноги, не думаю, что хоть одна южанка осилит такое.

Она даже не поняла, как так получилось, что слово за слово, и вот она уже стоит посреди пёстрого круга горцев, а напротив мессир Форстер собственной персоной, с закатанными рукавами рубашки. Он снял сюртук и галстук, и на нём был такой же, как и на всех, жилет в мелкую красно-зелёную клетку. И глаза его искрились весельем и словно дразнили её: «Я же говорил! Вам такое не по силам»! Рог проревел оглушительно, и мир закружился так, как никогда в её жизни.

В свою комнату она пришла, не чувствуя ног. Кажется, её туфли совсем пришли в негодность. В голове всё ещё мелькали лица, звучала музыка и смех, и этот огромный ужасный рог, которым Йоста возвещал выход очередной пары.

А Кармэла ходила вокруг неё, кудахча как курица, бормоча что-то о диких нравах, её неподобающем поведении и помогая ей раздеться.

И где-то в отдалении витала слабая мысль, что всё это ужасно… что она пожалеет…

…Как вообще такое могло с ней произойти? И почему? Что это был за такой ликёр? И зачем она его пила? Пречистая Дева как же стыдно… кажется…

Но мыслить рационально она была не в состоянии, а лишь посмотрела на Кармэлу и прошептала:

— Завтра. Отругаешь меня завтра.

Она легла, чувствуя, как кружится потолок и плывёт мир, мерцая разноцветными звёздами.

Вбежал Бруно, не раздумывая залез на кровать и улёгся рядом с Габриэль, а она не стала его прогонять, да вряд ли ей это бы удалось. Лишь положила руку на пушистый бок пса, зарывшись пальцами его в шерсть, погладила, закрыла глаза, гася непослушные звёзды и пробормотав:

— Ах, Бруно… твой хозяин просто…

…провалилась в сон.

* * *

Утро было ужасным.

Наверное, это было вообще самое ужасное утро в её жизни. Никогда ещё Габриэль не чувствовала себя так отвратительно. Нет, ей не было плохо физически, и не болела голова, разве что ступни от танцев…

И когда она открыла глаза, то первое время ей даже показалось, что всё вчерашнее — сон. Но это было всего лишь пару мгновений.

А потом она рывком села на кровати…

…Пречистая Дева!

… и могла думать лишь о том, какой же это позор и как жаль, что ей нельзя провалиться сквозь землю или оказаться за две сотни льё от этого места!

Ей стало невыносимо стыдно от воспоминаний о прошлом вечере.

…«Это всего лишь вишнёвый ликёр, что-то вроде южного пунша».

Что такого было в этом ликёре, что она напрочь забыла о манерах, о воспитании, о приличиях?

…Милость божья!

Она поспорила с Форстером, что научится стрелять из ружья? Вернее… он её научит? Объезжать пастбища, сидя в седле по-мужски?

…О нет! Нет! Пречистая Дева!

А потом воспоминания вернулись ко второй половине вечера. И от этого ей и вовсе сделалось дурно.

Она вспомнила, как стояла перед Форстером вскинув голову, и приподняв обеими руками платье так, что видны были туфли и щиколотки… Как ударяла каблуками, перебрасывая ногу с носка на пятку и…

…О Боже!

Потом он кружил её, держа за талию и подбрасывая в воздух, и все хлопали, делая новые ставки насчет их спора. А они всё кружились, сцепившись локтями, а потом держа друг друга за руки. И он улыбался ей, а она смеялась…

Вспомнилось, как крепко он её прижимал, и так близко были его синие глаза, будто небо над этими горами, и горячие ладони, скользящие от плеч к запястьям…

…О нет…

Она почти простонала это вслух.

…Как же она теперь сможет показаться ему на глаза? О нет! Нет! Да она и из комнаты не выйдет теперь!

Но ведь она не была пьяна. Вернее была, но не так, как это бывает от пунша. И она выпила всего-то…

Вспомнилось, как Форстер кивнул слуге, указывая наполнить её рюмку, а потом ещё раз… И что во второй рюмке ликёр был совсем другим на вкус, и то странное тепло, что растекалось от него внутри и…

…Да он же опоил её чем-то! Пречистая Дева! Да как же такое возможно!

Она ходила из угла в угол, думая лишь об одном — ей нужно убраться отсюда как можно скорее. Он заманил их сюда обманом, напоил её чем-то…

…Милость божья, а что он сделает завтра?

Для этого человека ведь не существует преград приличия, нет границ воспитания, и он вообще не понимает слова «нет», он делает, что хочет и как хочет…

Габриэль бросилась к шкафу и начала доставать свои вещи. Она соберёт чемоданы и будет ждать отца, а вечером всё ему объяснит, и либо он отвезёт её в Алерту к Фрэн, либо она уедет одна.

Бруно наблюдал за её сборами с недоумением, положив голову на лапы.

— Ну, что ты смотришь на меня? — спросила Габриэль, не выдержав его взгляда.

Пёс подошел, виляя хвостом, посмотрел на неё, и лизнул руку, словно напрашиваясь на ласку. Габриэль села на кровать и погладила пса по голове.

— Твой хозяин — ужасный человек, то, что он делает — это уже низость и подлость. Я должна уехать. Прости…

И в ту же минуту в комнату, постучав, вошла Джида с подносом, на котором стоял завтрак, чайник с чаем, небольшой букет и лежала записка.

— Хозяин велел передать. Сказал, что вы с непривычки к нашим праздникам и танцам, наверное, и до вечера с постели не встанете, а то и до завтра. Да вы отдыхайте, а это я приберу потом, — она кивнула на сваленные на кресло вещи. — А ежели у вас от шерра голова болит, то я могу вам мочёных яблок принести или капустный лист. Очень хорошо помогает, ежели к вискам прикладывать. Вам с непривычки-то, наверное, тяжко. Вон мона Джулия вообще шерра не пила, старый-то хозяин всё вино для неё заказывал из Ровердо, а что в том вине? Кислятина, уж простите. Но, как говорят у нас, всякому дрозду своя рябинка, вот и я думаю, кто к чему привык…

Джида принялась выгребать из камина золу и накладывать поленья, а сама всё продолжала неторопливо рассуждать на тему похмелья и южан. Габриэль слушала её молча и никак не могла понять, что это она такая разговорчивая? И даже лицо у неё как будто подобрело, а ведь она думала, что после вчерашнего слуги будут смотреть на неё с осуждением.

И вообще, с каких это пор ей стали приносить в комнату завтрак?

Габриэль взяла записку и развернула.

…«Доброе утро, синьорина Миранди!

…Надеюсь, вы не замучаете себя угрызениями совести и не займётесь самобичеванием за то, что посетили наш маленький праздник. Я уверен, что вы проигнорируете завтрак, будете избегать меня, прятаться у себя в комнате, и в муках решать насколько неприличными были вчерашние танцы…Спешу вас успокоить — танцы были вполне приличными. Если в Баркирре прилично танцевать вальс, то в Трамантии его место занимает рикатта, так что вы не совершили ничего ужасного. Я также уверен, что вы сожалеете о нашем вчерашнем споре, и я не хотел бы ставить вас в неловкое положение, вынуждая в нём проиграть. Понимаю, что утончённой синьорине не по силам такие занятия, на которые вы в пылу азарта согласились, и я понимаю, что вы хотели всего лишь достойно ответить Ханне. Поэтому предлагаю просто забыть об этом и вернуться каждому к своим делам.

…Благодарю за доставленное удовольствие,

…Мр. Форстер»

Габриэль отложила записку и усмехнулась.

…Вот же подлец! Милость божья, какая же она дура!

Она снова усмехнулась и ещё раз перечитала записку. Налила чай, подошла к окну с чашкой и задумчиво посмотрела на заснеженные вершины на горизонте.

…Как же она раньше всего этого не поняла?

Только сейчас всё, наконец, сложилось у неё в голове. Как маленькие кусочки мозаики…

…Вы решили поиграть со мной, мессир Форстер? Как кошка с мышкой? Добиться своего любой ценой?

Если бы он вправду был дикарём, человеком, который не понимает чем отличается допустимое от недопустимого… но нет, он всё прекрасно понимает.

…Она спрашивала зачем ему это? Она пыталась взывать к его чувствам, к порядочности? Пыталась объяснить, чтобы он понял. А он лишь ловко уходил от ответа… Боже, как же она была глупа!

Ей вспомнилась их самая первая встреча — пристальный взгляд, которым он испепелял её, стоя рядом с синьором Грассо, смотрел, как охотник, выслеживающий добычу. А потом — подробности рассказа о том, как туземцы разрубали грудную клетку его сослуживцу по имени Люк. Он рассказывал это тогда, а сам смотрел на Габриэль, будто делал это нарочно, ждал, что же она скажет. В тот момент он и начал свою игру — он ведь уже поспорил на ящик вина с синьором Грассо. И тут же нашел её отца, и часа не прошло…

Всё что он делал, шаг за шагом, он делал специально — провоцировал её, вот как сейчас этой запиской, заранее зная, как она себя поведёт. И тут он тоже ждёт от неё того же — что она примет вызов и не откажется от спора.

…Но зачем ему это?

Он предлагал ей денег в Алерте, а когда она отказала, почему же он не предложил подобный займ отцу? Если хотел помочь другу… Есть множество способов сделать это в рамках приличий. Но ему не нужно было в рамках приличий. Ему нужно было затащить её сюда. Скомпрометировать настолько, чтобы выбора у неё не осталось. Вот зачем ему это!

Ведь за что-то подобное его и разжаловали из офицеров. Что там говорил капитан Корнелли? За историю связанную с женщиной и честью. И если бы он был стороной пострадавшей, разве выгнали бы его из королевской армии?

…Милость божья! А кто вступится за её честь, если это понадобится?

Он специально стравливал её с Ханной, он велел наливать ей этот ликёр, он вытащил её на танец…

Всё что он делает — шаг за шагом приближает её к себе, но так, чтобы со стороны никто не подумал о нём ничего плохого. Вот даже отец видит всё сквозь розовые очки! И если она решит сейчас уехать, то он запросто убедит синьора Миранди в том, что этого делать не нужно.

…Да хоть бы ещё один мост сломает! С него станется! Как же это низко!

В этот момент она в полной мере осознала в какой опасности находится. Здесь, на краю света, в его доме, она в полной власти этого человека и он может сделать что угодно. И никто его не остановит, никто её не защитит — отец едва ли сможет противостоять хитрости и коварству Форстера. Да и не поверит, расскажи она ему всё, она ведь столько раз пыталась! А она… что её слова, против его упрямства, денег и могущества? Что южная роза может противопоставить жестокому северному ветру?

Если бы Форстер и дальше продолжал пропадать на своих пастбищах, то можно было бы как-то терпеть и ждать, пока починят мост. Но вчера из разговоров она поняла, что теперь хозяин будет находиться в Волхарде большую часть времени.

…Что же ей теперь делать?

Ей нужно уехать отсюда. Но так, чтобы Форстер не заподозрил и не смог помешать. Придумать что-то пустяковое, глупое, но обязательное, ради чего ей необходимо попасть в Алерту. Нужно написать Фрэн, пусть пришлёт письмо с просьбой к ней немедленно приехать. А уж там — она сможет пожить у неё до осени, пока в столицу не вернется отец — слава Пречистой Деве, здоровье его стало гораздо лучше. А пока нужно усыпить бдительность Форстера и принять его игру. Пусть будет уверен в том, что всё идёт по его плану. Может даже стоит оказать ему немного внимания, пофлиртовать, но так чтобы держать его на расстоянии и потянуть время…

Хотя, в сложной науке ничего не значащего флирта, которым прекрасно владела каждая девушка в Алерте, у Габриэль успехов было мало. В самый неподходящий момент она вечно скажет что-нибудь такое, что сведёт на нет всё хлопанье ресниц, восхищённые взгляды и лукавые улыбки-намёки. Хотя вот Форстеру вроде наоборот, будто даже нравится её прямота и честность. Может, всё-таки стоит попробовать?

Она отошла от окна и поставила чашку на столик.

— Джида? Ты можешь найти Кармэлу? — попросила она с улыбкой.

…Думаете сорвать «нежную южную розу», мессир Форстер? Ну что же, увидите, какие у роз на самом деле бывают шипы!