Глава 15. О чём молчат портреты и говорят регистрационные книги

Утром Габриэль ожидал завтрак и записка.

…«Синьорина Миранди!

…К сожалению, я должен уехать по делам на неделю и наши занятия придётся отложить. Вы, конечно, сильно расстроитесь, но обещаю, мы непременно наверстаем упущенное.

…С глубочайшим уважением к вашей целеустремлённости,

…Мр. Форстер»

— Хвала Пречистой Деве…

Габриэль простонала это с облегчением. Хотя и понимала, что он, конечно, подтрунивает над ней, но как же вовремя ему подвернулись эти дела!

Она чувствовала себя такой разбитой, что вряд ли могла дойти до лошади, не говоря уже о том, чтобы на неё сесть. Болела и кружилась голова, и тошнотворный комок крутился где-то в желудке. А всё тело болело так, что казалось, она не ехала на лошади, а её тащили на веревке.

— Я ведь вас предупреждала! — восклицала Кармэла, подавая ей платье. — Глупость вы придумали, ей-богу! А всё этот гроу! Да мыслимое ли дело, чтобы благородная синьорина таскалась с пастухами по горам и считала овец! Да зачем вы только слушаете его? Не доведёт все это до добра!

Служанка распекала её уже добрых полчаса за вчерашнюю поездку.

— Ох! Пожалуйста, Мэла, давай ты отругаешь меня потом, — пробормотала Габриэль, — мне так плохо…

Джида, которая только что принесла завтрак, тут же вмешалась:

— Это горная болезнь, мона. С непривычки-то у всех случается, от воздуха и высоты. Не вы первая! Я вам сейчас настойки на травах принесу — враз всё пройдёт.

Она ушла, а Кармэла тут же добавила шёпотом:

— Вот уж не вздумайте пить её, синьорина Габриэль, неизвестно что они тут во всё кладут. А то будет вон как с этим ликёром! Или ещё хуже — а вдруг какое колдовство!

— Мэла, пожалуйста…

Габриэль было настолько плохо, что она лишь отмахнулась от предупреждений и выпила то, что принесла Джида — три ложки густой зелёной жидкости терпко пахнущей травами.

Ноги и руки, конечно, болеть не перестали, а вот голова сразу прояснилась, тошнота прошла, и Джида тут же сунула ей пузырёк со словами:

— Пейте по пять капель три раза в день, и три ложки, как поедете в следующий раз в горы, и тогда будете скакать бодрой, как козочка. Только смотрите — больше трёх ложек за раз нельзя. Тут всё наши травы, да слёзы гор, не бойтесь, вам вреда не будет. Надо было вам у Ханны-то спросить, да выпить перед дорогой, странно, что она вам не подсказала…

— Ханна меня… не очень любит, — пожала плечами Габриэль, — не знаю только почему.

— Дык, оно-то понятно почему, — криво усмехнулась Джида, и буркнула себе под нос, — дура-то старая туда же!

— И почему? — спросила Габриэль, глядя внимательно на служанку.

Джида как-то замялась, быстро прихватила таз с золой, и ответила уже выходя:

— Я вам сейчас чай принесу с мятой и смородиновым листом, и мятного масла с пихтой, им надо всё тело растереть, чегой-то вы мучаетесь? — и тут же скрылась за дверью.

А Габриэль подумала, что это так необычно: с чего вдруг служанка Форстеров прониклась к ней такой симпатией, не в пример той же Ханне?

Капли, масло, и чай, в котором, помимо мяты и смородины, оказались ещё какие-то травы — всё это вместе помогло. А, может, Габриэль так порадовало отсутствие мессира Форстера и необходимости взбираться на лошадь, но вскоре она уже смогла выйти на неторопливую прогулку и обдумать всё то, что произошло с ней вчера. Она отправилась в оранжерею, заодно решив проверить свою недавнюю находку — одинокую розу.

Роза была там же, где и в прошлый раз, а вот всё остальное изменилось до неузнаваемости. Больше не было сорняков и травы, исчез шиповник, а земля оказалась тщательно перекопана. Никаких больше выбитых окон, и даже стёкла отмыты до блеска.

…Ну надо же!

Она огляделась удивлённо, опустилась на скамейку и так сидела долго, глядя на далёкие горы в белоснежных шапках. Даже в пустой оранжерее было уютно, а если бы здесь были цветы…

…Если саженцы, что приедут из Ровердо, будут хорошими, то они ещё и успеют зацвести — было бы здорово…

Мысли плавно вернулись к недавней поездке.

Вчера был странный день. Может быть, самый странный в её жизни.

Поначалу страх заставлял её держаться от Форстера подальше, но в то же время и вести себя как раньше, чтобы он ни о чём не догадался. Но по мере того, как они путешествовали от одного стада к другому, поднимались выше в горы, по мере того, как она слушала речи Форстера, всё стало меняться…

…то, что он говорил, и то, как он это говорил….

…его рассказы о Волхарде, о войне, об овцах…

…то как он вёл себя со своими людьми, с пастухами, с Ханной…

Она заметила: в некоторые моменты, когда он думал, что она на него не смотрит, он был совсем другим, не таким, каким обычно она его видела. Без насмешки, без сарказма, без надменности и уверенности в своём могуществе и деньгах… он выглядел иначе.

Габриэль исподтишка наблюдала, как сбросив плащ и закатав рукава рубашки, он помогал поднимать дерево, упавшее на изгородь, как говорил с пастухами и слушал их, чуть наморщив лоб, и кивал. Как отдавал указания управляющему Кристоферу, а тот слушал внимательно, и затем мчался прочь торопливо, так, что из-под копыт летели комья земли.

Форстер был увлечён тем, что делал, вникал в каждую мелочь, и это притягивало взгляд…

И постепенно что-то изменилось, будто сломалась между ними стена и страх исчез. Нет, она по-прежнему собиралась сбежать из этого места, и даже решила сегодня узнать у отца, как скоро он будет отправлять свои находки в Алерту, чтобы уехать с вместе с ними. Но в то же время она почему-то перестала бояться Форстера. Именно бояться. А хотя следовало бы…

Вчера он был безупречно вежлив и держался в рамках приличий, и даже подтрунивал над ней мягко, а не как обычно, и больше смеялся. Он был заботлив и очень внимателен, даже слишком внимателен, и ощущение того, что он кошка, а она мышь не покидало её ни на мгновение. Оно таилось в его цепком взгляде и в мягких интонациях голоса, в его улыбке и почти физическом ощущении его постоянного присутствия рядом, которое будоражило и пугало, заставляя всё время быть в напряжении. Но теперь это был не тот страх, что преследовал её поначалу. Это было какое-то совсем новое чувство, и названия ему Габриэль не знала. Она знала только одно — это чувство будит в ней любопытство и желание узнать побольше о хозяине Волхарда. Это чувство заставляет наблюдать за ним…

А вот это было в тысячу раз опаснее, чем страх, потому что оно толкало её не прочь от него, а навстречу. И именно от этого ей следовало бежать в первую очередь.

…Не стоит позволять ему себя приручать…

Габриэль вспомнила, как вчера он снимал её с лошади и покраснела.

…Она не должна разрешать ему таких вольностей! Как же неловко!

И от смущения даже встала, пошла вдоль окон, разглядывая чистые стёкла.

…Розам здесь понравится — достаточно солнца, нет лишней влаги и ветра. И тепло.

Габриэль дошла до стены дома, к которой примыкала оранжерея. В торце виднелась массивная деревянная дверь.

…Наверняка она закрыта…

Но дверь не была заперта и Габриэль осторожно шагнула внутрь.

Внутри следов пожара уже не осталось: на стенах лежал свежий слой штукатурки цвета слоновой кости, заменены рамы и подоконники, и кто-то даже начал трудиться над лепниной и барельефами, но работа эта, судя по слою пыли, оказалась наполовину заброшенной. Габриэль прошлась по нескольким комнатам первого этажа: две спальни, будуар с эркером и зала угадывались сразу, а дальше мраморная лестница вела наверх.

На втором этаже стояла укрытая чехлами мебель — возможно та, что уцелела при пожаре. Габриэль приподняла край полотна и увидела большой белый рояль. Светлый лак в одном месте оказался повреждён, но в остальном это был очень дорогой, красивый и редкий инструмент. Почему он здесь? Ему место в парадной гостиной. Она подняла крышку и осторожно коснулась рукой клавиш — звук разнёсся неожиданно громко, и она поспешно убрала руку.

Дальше стояла кушетка, изящный столик с множеством ящичков, несколько обитых красным бархатом пуфов, зеркало в светлой массивной раме — предметы явно из будуара. Габриэль коснулась резной кромки столика — редкое дерево и очень тонкая работа. Она отбросила полотно, чтобы рассмотреть молочно-белый лак, под которым растекались розово-коричневые кольца древесного рисунка, и в этот момент увидела стоящие на полу портреты.

С первого портрета на неё смотрел сам мессир Форстер, рядом с которым стояла красивая женщина в свадебном платье. На картине хозяин Волхарда был гораздо моложе, и в его взгляде не было той хищности, что сейчас придавала ему сходство с геральдическим беркутом. И Габриэль присела, внимательно разглядывая лица.

…Так он был женат? И, видимо, теперь вдовец? Пречистая Дева! Она и не знала…

…Что же с ней случилось? С его женой? Она умерла? И почему их свадебный портрет стоит здесь, на полу, среди пыли и краски? Может, боль потери была настолько сильна, что заставила убрать с глаз источник этой боли?

За ним был ещё один портрет. Та же женщина…

Южанка. Красивая. Очень красивая. Гордая осанка, тёмные глаза, светлые волосы, и взгляд…

Как только портретисту удалось его передать? Гордость, достоинство, превосходство…

Не женщина — королева.

А внизу было подписано: «Мона Анжелика Форстер».

Значит действительно жена.

Но Форстер о ней ни разу не упоминал. Да и никто не упоминал. Габриэль стала просматривать остальные картины — на них на всех была изображена мона Анжелика.

…Может она погибла в пожаре?

Последние два портрета оказались повреждены — безжалостно порваны, вернее, разрезаны каким-то острым лезвием так, что зазубрины от него остались даже на раме, словно кто-то бил ножом по картине долго и беспорядочно, прежде чем окончательно уничтожить полотно.

Габриэль провела пальцами по краю истерзанной рамы, и ей стало не по себе.

…Кто это сделал? Хотя… какие тут могут быть варианты!

Она вспомнила слова Корнелли:

…«Горцы очень трепетно относятся ко всему, что касается чести…. Но не думаю, что вам стоит знать подробности этой истории. Она произошла из-за женщины, и мне бы не хотелось говорить об этом».

И мысль о том, что это мог быть мессир Форстер, испугала её не на шутку: чтобы сделать что-то подобное нужно быть в очень сильной ярости.

…Милость божья! Так эта история была связана с его женой? Он застрелил офицера…

Она составила картины обратно, аккуратно накрыла и поспешила уйти. Ей показалось, что она увидела то, чего видеть не должна была, и догадки одна хуже другой закрутились в голове: пожар в этом крыле дома, эта мебель из будуара, рояль, портреты Анжелики, сваленные здесь, и молчание слуг…

Слова Натана о том, что это крыло дома не ремонтировали «с тех времён», и его нежелание говорить о том, что это были за «те времена»…

…А что если он… убил и свою жену?

…Пречистая Дева! Может, поэтому в доме нет ни одного намёка о ней? А если спросить? Но у кого? Да и вряд ли кто-то скажет ей правду…

…Может, попросить Кармэлу выведать что-нибудь у слуг? Но ведь они могут и соврать… И соврут наверняка! Она ведь была южанкой… И это, наверняка, какая-то грязная история.

В итоге Габриэль отказалась от этой идеи — всё-таки лучше Кармэле об этом не знать. Вообще лучше чтобы никто не знал, что она видела эти портреты.

Она попыталась осторожно выведать об этом вечером у Джиды, но та вдруг сразу стала неразговорчивой и начала бормотать о том, что вот начался сезон сенокоса и все в усадьбе заняты, а она всё одна и одна, и у неё очень много дел. И скрылась из комнаты так быстро, что Габриэль поняла — от слуг она ничего не узнает.

Спросить Натана? Попробовать, конечно, можно, но скорее всего она услышит лишь что-то новое о Царице гор…

Полночи она думала о том, что могло произойти с Анжеликой Форстер, и никак не могла заснуть. Не помогали ни молитвы, ни пересчёт овец, ни мятный чай. Воображение рисовало ужасные вещи, а тот страх в отношении хозяина Волхарда, который, казалось, её покинул, вернулся вновь с удвоенной силой, и встав посреди ночи, она села за столик и написала письмо Фрэн.

…«… и здесь очень красиво, но ты и представить себе не можешь, до чего же скучно! Бесконечные прогулки по лугам и вдоль озера — вот и весь мой день! Ах, Фрэнни! Здесь совсем нет никакого общества и развлечений! Совсем не с кем поговорить! Здоровье отца стало гораздо лучше, так что я надеюсь вырваться на пару недель к тебе в гости.

…Назначена ли дата твоей помолвки с капитаном Морритом? Здесь нет столичных газет, так что узнать об этом я могу только из твоих писем….»

Она исписала целых три листа, рассказывая Фрэн о своей тоске и безделье, зная, что кузине это покажется ужасным и она непременно напишет слёзный ответ, предлагая ей приехать как можно скорее, чтобы помочь с подготовкой к помолвке. А это было именно то, что ей нужно.

Габриэль встала рано утром, чтобы застать отца до того, как он соберётся уезжать. Она хотела ненавязчиво выяснить, как скоро он планирует отправлять свои находки в Алерту.

Синьор Миранди встретил её в приподнятом настроении — скелет тигра оказался в отличном состоянии, не потерялось ни одной косточки. И выслушав целую лекцию о различии в строении нижней челюсти тигра обычного и саблезубого, Габриэль, наконец, выяснила, что отец и сам хотел бы посетить Алерту, возможно, в следующем месяце.

— Элла, я перед отъездом встречался с герцогом Сандоваль, ты же знаешь, что он меценат нашего университета и человек очень увлечённый наукой? Так вот, я рассказывал ему о том, что нам предстоит, и он был в полном восторге. Но ты даже не представляешь, насколько он удивится, увидев истинный размах открытия! Это же просто потрясающе! Подобных находок я не встречал ни в Бурдасе, ни в Руаре! Я написал ему письмо и теперь ожидаю ответ. И как только он придёт, то первый экземпляр этого прекрасного животного я надеюсь отвезти ему сам — такую ценность никому нельзя доверить! И это только начало! Пещера оказалась гораздо больше, мы разобрали завал и нашли…

Но Габриэль слушала отца рассеянно. Он собирается в Алерту? О! Это было просто чудесно! Лучшей новости для неё и быть не могло. Они поедут вместе, а затем, под предлогом помолвки Фрэн, она останется в столице. Нужно только выдержать эти три недели, хотя на самом деле две — ведь Форстер уехал и вернется только дней через пять.

Но мысль о найденных портретах не давала ей покоя, она бродила по дому не находя себе места и обдумывая возможные варианты, пока, наконец, её не осенило — кладбище!

Вот, где покоятся ответы на её вопросы.

Ведь если Форстер убил свою жену, то должна быть могила, и надгробие, на котором будет дата. Она узнает, когда это произошло, а затем ей стоит сходить в Храм в Эрнино. У святого отца есть книга регистрации, и в этой книге должна быть запись о ней, ведь жена Форстера была южанкой. А, может, и священник что-то расскажет. В любом случае у него тут не так много прихожан: наверное, только гарнизонные офицеры и их семьи, так что ей нетрудно будет обо всём узнать.

И наспех проглотив завтрак, она отправилась вокруг заднего двора за развалины замка и поляну с обгоревшим дубом. Там, в небольшой рощице, среди можжевельника и вековых кедров, находилось фамильное кладбище Форстеров. Бруно как всегда увязался за ней, пробежал меж кустов жимолости, и скрылся в зарослях, распугивая птиц, а Габриэль обошла нагромождение камней и остановилась.

Кладбище было очень старым. На первых надгробиях даже не было дат, только имена. Габриэль прошла туда, где стоял самый свежий камень с выбитым на нём именем: «Джулия Форстер».

Рядом — такой же камень с именем её мужа — Мартин Форстер, а чуть поодаль — третий с той же датой — Валентино Форстер. Габриэль посмотрела на год — всё верно, восстание произошло двенадцать лет назад. За могилами хозяев усадьбы она нашла ещё несколько рядов надгробий с датами, относящимися к восстанию, и долго смотрела на них, думая о том, что говорил Форстер.

…«…война забрала у нас слишком много мужчин».

…Зачем всё это вообще было нужно? Эта бессмысленная война?

Она обошла почти всё, но могилы Анжелики Форстер так и не обнаружила. И это обстоятельство сильно её удивило.

…Но что же тогда с ней произошло? Она же не может быть… жива?

Габриэль сорвала немного цветов и положила их на могилу Джулии Форстер.

— Вы ей родня? — раздалось за её плечом, и от неожиданности она даже вздрогнула, и резко обернулась.

В паре шагов от неё, прислонившись плечом к стволу старого кедра, стоял мужчина, сжимая в руках горскую войлочную шапку.

— Надеюсь, я не сильно вас напугал, — сказал он, запихивая шапку за пазуху.

— Да ничего, я просто… задумалась, — ответила Габриэль, чуть отступив в сторону.

А он, и правда, её напугал…

Сколько ему лет? Может, пятьдесят… Вытянутое лицо, впалые щёки, чуть подкрученные кончики широких усов, а волосы от шапки слежались и закрутились на шее кольцами. Через лоб, висок и щёку проходил длинный шрам, а левый глаз оказался стеклянным — белёсым и неподвижным. Жилет овчиной наружу, и стёганые штаны, как у пастухов, заправлены в высокие сапоги из толстой хорошей кожи. На широком ремне с большой пряжкой — кинжал и большой охотничий нож для разделки туш. Незнакомец курил трубку и с прищуром разглядывал Габриэль.

…Кто он такой? Кто-то из клана Форстеров? Скорее всего. А иначе что ему делать здесь?

На празднике она его не видела, а представляться он не спешил, молча выпуская кольца дыма и щурясь. Она обратила внимание на то, какие большие у этого Бёрда руки, загорелые, покрытые курчавым чёрным волосом.

— Извините, я пойду, — ответила Габриэль, подбирая платье.

— Так значит вы не родня ей, а то странно… все эти цветочки…

Он вынул трубку изо рта и указал в сторону букета на надгробии. На его руке он увидела ещё один длинный шрам, уходящий от запястья вверх к локтю.

— Нет, простите, я… гостья мессира Форстера. А это просто… дань уважения.

— А… то-то я удивился, каким ветром к нам занесло такую красивую южаночку, — он как-то неприятно осклабился, теперь уже откровенно разглядывая Габриэль с ног до головы, и добавил, чуть поклонившись, и будто нарочито церемонно, — меня звать Бёрд. Я тут… из стригалей. Нанимаюсь на лето. А вы значит… хм… гостья? И давно гостите?

В голосе Бёрда слышалась какая-то насмешка, и сердце у Габриэль сжалось. Она была довольно далеко от поместья, и даже если она закричит, её никто не услышит. А этот Бёрд одной рукой может задушить её как котёнка. И как назло куда-то подевался Бруно!

— Простите, я… спешу, — произнесла Габриэль, чувствуя, как от страха, подгибаются ноги, и быстрым шагом направилась к дому, в ушах шумела кровь, не давая расслышать, не идёт ли за ней этот Бёрд.

— А вас как звать? — крикнул он вдогонку.

Но она не стала отвечать и только ускорила шаг. Безотчётный страх окатил её словно ведром ледяной воды.

…Ну где же Бруно?

Пёс догнал её уже почти у оранжереи. Она шла так быстро, что даже запыхалась, и только подойдя к дому, оглянулась. Никто за ней не шёл, но на ум почему-то пришли слова Форстера:

…«Это же Трамантия, здесь такой пылкой южной красавице стоит опасаться… всего».

Она, конечно, слышала от Натана, да и за столом, что в сезон стрижки и сенокоса здесь много наёмных работников, приезжающих на заработки. Но они, в основном, жили и работали где-то далеко от усадьбы Форстеров, в специальных местах, называемых отгонами, и уж точно она не ожидала встретить кого-то из них на кладбище. А во взгляде этого Бёрда ей почудилось что-то очень неприятное и пугающее, от чего даже коленки у неё подгибались при ходьбе.

…Чтоб вы провалились, мессир Форстер! Вот нельзя было прямо сказать, что опасность в том, что ваши работники бродят по усадьбе и пристают к девушкам, а не говорить о пылкости южных красавиц!

Надо сказать Натану — пусть сообщит об этом управляющему.

— Бруно! Вот и какой из тебя защитник? Где ты был? В следующий раз запру тебя в комнате! — отчитала она пса, но тот только повилял хвостом и лизнул ей руку, а Габриэль вздохнула: — Проку от тебя? Только и знаешь, что лезть ко мне в кровать!

Испуг постепенно отступал. Габриэль постояла немного, успокаиваясь, и вскоре этот внезапный страх перед Бёрдом стал казаться ей надуманным. Ну что такого? Этот Бёрд выглядел, конечно, ужасно, да и знакомиться с дамами его, понятное дело, никто не учил. Но он всего лишь стригаль, а он повела себя как-то невежливо. Просто, наверное, всё это от неожиданности.

И подумав ещё немного, она решила не сообщать о том, что видела. А то Натан скажет Форстеру, а тот будет над ней смеяться и называть её трусихой, или скажет: «Я же предупреждал!», или что-то в духе: «Испугались простого стригаля? А он что, должен был вам ручку поцеловать? Мы тут все не привыкли к церемониям!»

Она развернулась и пошла к конюшням проведать Виру. Пока есть время ей нужно потренироваться езде верхом, чтобы, когда вернётся Форстер, и они снова поедут к стадам, она бы держалась в седле как надо, а не падала от усталости ему на руки. А в том, что, вернувшись, Форстер первым делом вспомнит о своих уроках, она была уверена.

Ещё она подумала, что стоит поблагодарить Джиду за тот пузырёк и масло, она ведь не обязана была помогать ей, и сделала это по доброте душевной.

…А Форстер, наверное, надеется встретить её поникшей, смиренной, и хромой на обе ноги…

…Не дождётесь!

И вспомнив, что служанка любит яркие платки, Габриэль решила отдать ей один из своих. Жаль, Кармэле Джида не нравится — они могли бы подружиться… Хотя Кармэле никто здесь не нравится и все её утренние молитвы начинаются со слов: «Пречистая Дева, дай мне сил выдержать ещё один день в этом диком краю». А из всего, что было в Волхарде, Кармэла оценила только сыр, да и то, согласившись с тем, что он лучше южного, с большой натяжкой. Она даже Бруно невзлюбила. Правда, тот норовил прятать её туфли и лизать в нос, подкравшись незаметно, но он тот ещё проказник…

Она встретила по дороге на конюшню Йосту и попросила его оседлать для неё лошадь. Йоста даже растерялся, переспросил, что значит оседлать и что-то промямлил. А когда Габриэль с улыбкой предложила ему помочь и рассказать что значит седлать лошадей, если он не уверен в своих силах, Йоста улыбнулся до ушей, помянул Царицу гор, и перемахнув стриженые кусты падуба, помчался на конюшни так, словно за ним гнались все красноглазые волки этих гор. Габриэль рассмеялась и пошла переодеваться. И страх совсем прошёл.

Кармэлу чуть не хватил удар, и она даже накапала себе сердечных капель, и всё причитала, что ездить вот так одной, в мужском седле, это неприлично, глупо, опасно, неподобающе и если кто узнает…

-Кто узнает, Мэл? Тут только вода, кусты, трава, горы и овцы, а они в основном блеют, так что вряд ли кому расскажут, — пожала плечами Габриэль. — Ты знаешь, за что нас презирают гроу? За то, что мы другие. И южане презирают гроу за это же. Мы считаем их дикарями, они нас никчёмными бездельниками. Но это всё… как бы сказать… здесь просто всё вот так, а у нас — по-другому. Так что к этому нужно привыкнуть и смириться. Ты же видишь, как они живут? И пока мы здесь, мы должны жить также, потому что здесь по-другому нельзя. А когда мы вернёмся в Алерту, то для нас всё станет как прежде. Так что я буду ездить в мужском седле, Мэл, и научусь считать этих овец, чтобы над нами никто не смеялся и не думал, что раз мы с юга, то у нас руки короче или обе левые. Да и вон посмотри, Ханна же ездит на лошади одна. Почему я не могу?

— Ханна? Синьорина Габриэль! — всплеснула руками Кармэла. — Да что вы равняетесь на эту ведьму! Ей бы не лошадь, а метлу в самый раз! Тьфу!

— Что ты такое говоришь, Мэл? — удивилась Габриэль, поправила шляпку, и добавила с усмешкой. — Она просто… суровая и нас не любит. Но если бы ты стреляла из ружья в волков и разделывала в горах оленей, тоже стала бы такой.

— Много вы о ней знаете! — фыркнула Кармэла. — Она самая настоящая ведьма! Я бы на вашем месте даже в глаза ей не смотрела, глаза то у неё чисто, как у ведьмы! Слышала я тут про неё… всякое…

— Мэл, не слушай ты на кухне болтовню про горскую магию! Всему странному здесь есть своё объяснение. Помнишь те пирамиды из брёвен? На самом деле это просто громоотвод. Те капли, что мне дала Джида, это просто сорок местных трав, а не какое-то колдовство! Ты же веришь в то, что солодка помогает от кашля? Вот так и тут. Зря я вообще тебе читала ту книжку по дороге! — рассмеялась Габриэль, вспоминая, что сама же зачитывала ей куски из книги о трамантийских легендах. — Вот, что ты, что Фрэн — верите во всякую ерунду! То в магию, то в гадания…

— Ну вы хоть далеко не уезжайте-то! — взмолилась Кармэла.

— Я просто проеду вдоль озера и всё.

Габриэль объехала всё озеро и доехала почти до Эрнино, день был отличный, лошадь шла неспешно, сзади бежал Бруно, и сегодня руки и ноги уже почти совсем не болели. И она подумала — будет слишком неприлично, если она доедет так до самой почты? Письмо к Фрэн было у неё с собой.

Она долго стояла за мостом через речушку, впадающую в озеро, глядя на черепичные крыши Эрнино. С одной стороны, она уже видела здесь женщин верхом, но с другой стороны, все будут смотреть на неё, ведь она здесь чужая, и от этого было очень неловко. Наконец она решила, что доедет до почты, и если никого не встретит, то спешится и зайдёт внутрь. Обратно потом можно и пешком дойти, ведя лошадь на поводу.

К счастью, у почты никого не оказалось. Почтарь, пожилой мужчина в жилетке и пенсне, встретил её радостно, и они поболтали некоторое время, в основном о погоде.

— А ежели вы верхом, мона, — он проводил её до крыльца, — то тута есть более-менее короткая дорога до Волхарда. Вот отсюда прямо под гору езжайте, видите тропку? Вот по ней — вниз, мимо пещеры, и крюк-то вокруг скалы делать не надо будет, там к самому мосту и выедете. Это ежели пешком, так, надо думать, там трава высокая и может быть росисто — подол намочите, а верхами, так за милую душу! А взобраться на лошадь — я вам табуреточку дам.

— Спасибо! — улыбнулась Габриэль.

Сегодня её ждала приятная новость — первое письмо от Фрэн. Она жадно его перечитала и спрятала в карман. Ничего особо нового в нём не было, но Габриэль словно вернулась в родные места, вспоминая лето в Кастиере, ласковое солнце, море и свой розовый сад, их беседку, увитую виноградом, рынок, на котором лежали горы апельсинов и лимонов, оливковые и лавровые деревья, и вздохнула. Как же ей хотелось снова побывать там!

По возвращению она повела Виру в конюшню, и у самых ворот встретила Ханну, что уже оседлала свою лошадь и шла к выходу.

— Добрый день, Ханна, — поприветствовала она её.

Но Ханна лишь буркнула в ответ:

— Кому добрый, а кому как, — она вскочила в седло, и добавила, глядя на Габриэль сверху вниз, — уезжали бы вы отсюда подобру-поздорову.

— В каком смысле? — растерялась Габриэль.

— В прямом, — чёрные глаза Ханны смотрели с неприязнью. — Не место вам здесь. И вообще, таким как вы. От вас одни беды, да неприятности.

И, свистнув псам, она вскочила в седло и выехала из конюшни.

…Да за что же она так её ненавидит?

Но в том, что ей лучше уехать, она была как раз согласна с Ханной, и лишь только её открытая неприязнь так и осталась для Габриэль непонятой.

На следующий день она снова отправилась в Эрнино. И хотя Кармэла была сильно против, вспомнив в этот раз и синьору Миранди, которая бы не одобрила подобное поведение, и Пречистую Деву, и своё сердце, но Габриэль была непреклонна. Ей нужно ездить каждый день, чтобы держаться в седле, как Ханна. К тому же, она твёрдо решила побывать в Храме, и желательно, без сопровождающих. Не стоит всем знать, что она интересуется судьбой таинственной жены Форстера.

Теперь она отправлялась в путь поутру, не обращая внимания на причитания Кармэлы, объезжала озеро и всю усадьбу вдоль ограды, а затем ехала через мост по дороге в Эрнино, и возвращалась обратно той тропой, что указал ей почтарь. И с каждым разом делать это становилось всё проще.

Так в один из дней, свернув в сторону от Эрнино, она доехала до разрушенного моста, решив посмотреть своими глазами, как продвигаются работы по его восстановлению. Но к её разочарованию, никаких работ там не велось и вовсе. Зато навстречу ей попался староста и ещё двое мужчин с большим деревянным метром в форме буквы «А». Габриэль хотела свернуть с дороги, но староста её узнал издали, радостно стянул шапку и поприветствовал. И пользуясь случаем, она решила спросить, как скоро ожидать начала работ.

— Надо думать, что нескоро, синьорина Миранди, — ответил староста, посмотрев на далёкие вершины Сорелле. — А, может, и вообще никогда. Во всяком случае, не в этом месте. Тут ещё с прошлого года было понятно, что мосту этому конец пришёл. По осени, как были дожди, да река поменяла русо — в петлю ушла, вон берег подмыла с той стороны, видите, где всё обвалилось? Да ещё и опора треснула. Думали, и до весны не дотянет, но более-менее дотянул. Ну, а уж в весеннее половодье-то понятно было, что смоет. И как дожди-то пошли по весне, так оно и случилось-то, более-менее, как и ожидалось. Я-то мессиру Форстеру сказал, что дело гиблое, уж не знаю, зачем он настоял, чтобы там вам дом снять.

…Вот значит как?

…Зато она точно знает, зачем ему понадобился дом именно там…

— Так значит, мессир Форстер настоял, чтобы нам дали именно этот дом? — спросила она как можно более безразлично.

— Он мне письмом велел подготовить его для вас. Сам-то он в Алерте был. Я удивился, но када мне спорить с хозяином! Ну, я-то опосля про мост заикнулся, но он сказал — не твоё дело, оно и правда — моё дело маленькое. Так что вы уж простите за такую задержку, мы-то не виноватые, а мессиру Форстеру видней, наверно, было. А так-то, надо думать, в Волхарде-то тоже неплохо, ежели хозяин не возражает, — развел руками староста.

— А, может, другие дома есть? Город большой, — спросила Габриэль, чувствуя как внутри у неё всё закипает.

— Другие-то были, да теперича уж нет — я их на постой семьям офицеров сдал, что переезжают в гарнизон на днях.

Распрощавшись со старостой, Габриэль с тоской посмотрела на обвалившийся мост, и направила лошадь обратно.

…«Вы бы жили в том доме за рекой, и не встретили меня даже. Но… вмешалась Царица гор, и верите или нет, это не я вызывал тот дождь, что смыл несчастный мост».

Эти слова, сказанные им во время их первой встречи здесь, сами собой всплыли в голове.

Какая же наглая ложь, мессир Форстер!

…Значит, он это сделал специально. Знал что так и будет… И как убедительно врал! Милость божья, да во всех его словах вообще есть хоть слово правды?

И она решила завтра же поехать в Храм и узнать всё про Анжелику Форстер. Сейчас гнев на Форстера отодвинул в ней страх перед ним, но она знала, что страх снова вернётся. И чтобы его победить — ей нужно узнать правду.

…Пречистая Дева! Что же ей делать?

Она бы поехала в Храм прямо сейчас, но день уже клонился к вечеру, а книги могут занять много времени, и возвращаться в сумерках ей не хотелось.

На обратном пути она встретила Йосту и Ханну, и если первый поклонился ей радостно и поприветствовал, то Ханна лишь одарила очередным мрачным взглядом и промолчала.

…Скорей бы уехать отсюда!

Этой ночью Габриэль спала плохо. Впервые с того момента, как они познакомилась с Форстером на свадьбе Таливерда, она осознала, что даже не могла себе представить, насколько на самом деле он опасный человек.

И лёжа в кровати вспоминала теперь совсем другие моменты…

Его глаза, когда он смотрел на капитана Корнелли… то, как спокойно он говорил о том, что прострелил ему плечо, сразу после того, как сделал ей предложение… подробности рассказа о жертвоприношении… его руки, загорелые и крепкие, с таящейся в них огромной силой… зарубки, оставленные на портрете ножом…

Этот человек смог победить льва голыми руками… Скольким людям такое вообще под силу?

…Милость божья! Ей обязательно завтра же нужно узнать, что случилось с его женой!

Ночь была душной. Впервые с того момента, как она приехала в Волхард, здесь стало по-настоящему тепло и не нужно было больше топить камин. А Натан на её вопрос почему, ответил как обычно:

— Надо думать, лето началось. Теперь более-менее жарко будет, синьорина Миранди.

Габриэль встала, открыла окна и долго сидела на подоконнике, глядя сквозь мохнатые еловые лапы на звёзды, и слушала как где-то вдалеке, в горах, воют волки, тоскливо и завораживающе. И от этого воя по коже бежали мурашки. Бруно пришел, и сев рядом, положил ей голову на колени, словно успокаивая в том, что ей нечего бояться.

— Ах, Бруно, если бы я боялась волков! — прошептала она, гладя его по голове. — А я боюсь твоего хозяина…

Она долго не могла заснуть и вся измучилась, думая над тем, что видела и что узнала. Теперь в ней боролись два желания, и она не знала какое из них правильное.

То ли победить свой страх, как она делала обычно, встретившись с ним лицом к лицу — пойти к Форстеру и прямо обо всём спросить. Или продолжить всё скрывать, и, сославшись на нездоровье, не ездить с Форстером больше на их уроки. Как-то прожить в страхе эти две недели, а потом зачитать вслух письмо Фрэнни о том, что ей нужно ехать на помолвку, и отправиться с отцом в Алерту, забыв всё, как страшный сон.

И она едва заснула к утру, решив завтра же поехать в Храм и всё узнать, а уж потом выбрать вариант.

Она проспала почти до обеда — Кармэла, хитрая лиса, не стала её будить, надеясь, что так она не поедет снова верхом на лошади. Но Габриэль, наспех перекусив, и пропустив мимо ушей все увещевания служанки, твёрдо решила осуществить задуманное.

День стоял жаркий, и небо, утратив свою обычную чистую голубизну, сегодня подёрнулось лёгкой пенкой облаков по краю. Перед выездом из усадьбы Габриэль остановил Натан, и указывая пальцем на дымку над горами, произнёс:

— Надо думать, будет гроза, синьорина Миранди. Уж не задерживайтесь. Дождей давно не было, а значит, уж если полыхнёт, так полыхнёт.

— Спасибо, Натан! Я вернусь быстро, — она посмотрела на небо — до грозы ещё много времени, успеет.

Вира шла неохотно, прядала ушами и как-то нервно подрагивала шкурой, но Габриэль не замечала этого, погружённая в свои мысли. Табуреточка у храма не понадобилась, потому что справа от входа был предусмотрительно положен большой камень. Габриэль спрыгнула на землю, привязала Виру и вошла внутрь.

Храм оказался небольшим и старым. Наверное, сюда мало кто ходит, хотя Эрнино — самая граница, и южане здесь не такая уж редкость, но в этот час внутри никого не оказалось, лишь тишина и лёгкий запах благовоний встретили вошедшую Габриэль. Она опустилась на лавку, и сначала помолилась, а затем зажгла несколько свечей.

Появился святой отец, невысокий пожилой мужчина, его розовая лысина в обрамлении множества белых кудряшек, придавала ему сходство с ангелами-младенцами, что были изображены на фресках вокруг. После традиционных приветствий и благословлений он спросил:

— Что привело тебя, дочь моя? Ты недавно переехала в Эрнино? Я не видел тебя здесь раньше.

— Я здесь… в гостях и, если честно, то… могу ли я посмотреть ваши регистрационные книги, святой отец? — спросила она прямо.

— Ты кого-то ищешь?

— Да, ищу. Скажите, как давно вы служите здесь? Может, вы могли бы мне помочь найти сведения об одном человеке?

— На день Великих мучеников будет год, дочь моя, как я приехал сюда из Ровердо.

Этого было мало. Не похоже, чтобы то, что она ищет, произошло так недавно.

— Вы случайно не знаете, что стало с моной Анжеликой Форстер из Волхарда? — спросила она, вглядываясь в лицо святого отца.

Но оно осталось безмятежным, святой отец лишь покачал головой и ответил:

— Не знаю, дочь моя. Никогда о такой не слышал.

— Тогда вы позволите мне посмотреть ваши книги? Может, я найду запись?

— Конечно. А кто она вам? Родственница?

— Знакомая… моей семьи, — уклончиво ответила Габриэль.

Они прошли в небольшую комнату, в которой на полках стояли книги по годам, и Габриэль присела за маленький стол с чернильницей и перьями. Изучать пришлось всё подряд, начиная с года восстания. В то время Форстер был в Бурдасе, и вряд ли история с его женой произошла раньше.

В год восстания оказалось так много погибших, что книга растянулась на целых два тома. Габриэль смотрела на знакомые фамилии, написанные аккуратным убористым почерком, и думала:

…Пречистая Дева, как же это всё ужасно!

Среди фамилий было много знакомых — семей из Алерты, чьи родственники погибли здесь, сражаясь с северянами. Записи гласили: пали в бою, умерли от ран…

Она смотрела на эти строчки и вспоминала ряды надгробий на кладбище Фосртеров, и та далёкая война начинала становиться реальной, обрастая лицами.

Бенцони, Кавальканти, Тиррито, Алегретти… Она знала эти семьи. И почему-то так некстати вспомнились слова капитана Корнелли:

…«На границе опять волнения… Снова повстанцы… Генерал-губернатор приказал усилить все форпосты дополнительными отрядами».

…Милость божья, да неужели это может повториться?

И среди фамилий офицеров-южан она внезапно обнаружила две записи:

Валентино Форстер — казнён.

Мартин Форстер — казнён.

Святой отец ушёл, а Габриэль сидела, молча глядя на эти имена, и думала:

…Мартин Форстер — отец Александра, а кто же такой Валентино Форстер?

Она листала дальше, пробегая по столбикам кончиком пера, и перелистывала одну страницу за другой, так что совсем потеряла счёт времени. Прочитала все книги после восстания, но так и не нашла ни одной записи об Анжелике Форстер.

Но должен же быть хоть намёк!

Габриэль убрала их на место, достала несколько томов, что предшествовали году восстания, и стала читать их, скорее, уже от безысходности. И в одной из книг она нашла то, что удивило её несказанно.

Запись о рождении.

Альбертина Форстер, дочь Александра и Анжелики Форстер, родилась за полтора года до Восстания. Габриэль быстро переворачивала страницы дальше, и ранее этой даты нашла ещё одну запись — о заключении брака между Анжеликой Монтанелли и Александром Форстером.

…Боже мой! Да не может быть! Раз нет записи о смерти, получается, что его жена жива? И у него есть дочь? Но… как же так? И где они? И как же тогда он собирался просить её руки, будучи всё ещё женатым?

Она даже вскочила, и только сейчас обратила внимание на то, что за окном почему-то темно.