Глава 16. О том, чем опасны блуждающие грозы

Воздух стал недвижим и тих. Ни малейшего ветерка, ни птичьего крика. Габриэль выбежала на дорогу и посмотрела на небо.

Гроза уже собралась над долиной Волхарда.

…Милость божья! Неужели она просидела за книгами так долго?

Иссиня-лиловые тучи шли низко, клубились, пожирая предгорья и долину, подсвеченные по краю яркими и пока ещё беззвучными всполохами молний. Солнце скрылось и темно стало так, словно был уже поздний вечер.

— Может, переждёте здесь? — спросил святой отец, указывая на дверь храма. — Гроза-то нешуточная будет.

— Нет, нет, я успею, тут недалеко! Я короткой дорогой! — воскликнула Габриэль.

И поблагодарив святого отца, подошла к лошади. Вира не находила себе места, стояла перебирая ногами и подрагивая шкурой, и от прикосновения Габриэль истошно заржала, загребая передним копытом землю.

— Вира! Вира! Тихо! Не бойся, — Габриэль похлопала её по шее, решив, что животное чувствует грозу и боится.

Ей, и правда, нужно ехать быстрее. Как же она могла так увлечься и совсем потерять счёт времени!

…Пречистая Дева! Кармэла там с ума, наверное, сходит!

Она направила Виру вниз по улице к окраине Эрнино, глядя с тревогой на небо. Гроза приближалась слишком быстро, гораздо быстрее, чем она ожидала. Город словно вымер. Духота казалась почти густой, и дышалось тяжело. Стало так тихо, что Габриэль услышала даже, как вдали на камнях в реке перекатывается вода, но тишина эта была недолгой.

Ветер, словно джин из бутылки, ворвался в узкое горлышко ущелья, пролетел над дорогой, взметая пыль, закрутил деревья и прошёлся по обочине так, что кусты склонились почти до земли.

Габриэль прикрыла глаза рукой, и принялась понукать лошадь, но Вира почему-то совсем перестала слушаться. Словно одержимая это грозой, она то останавливалась, то пятилась, пытаясь свернуть куда-то с дороги, фыркала и прядала ушами, и казалось, что она упирается в невидимую стену и поэтому не может идти вперёд.

— Вира! Ну же, девочка моя, да что с тобой? — Габриэль пыталась успокоить животное, но это было бесполезно.

Бруно метался вокруг и лаял, словно пытаясь что-то сказать, и от этого, казалось, лошадь лишь ещё больше сходила с ума. Габриэль попробовала её повернуть к одному из ближайших домов, чтобы там слезть на выступающий из фундамента камень, но не успела. Ярко-алая молния с сухим треском распорола небо от края до края, замерла, пульсируя, а затем ударила куда-то в сторону Волхарда, и следом раскатился гром, многократно усиленный горами.

Вира взвилась на дыбы, едва не сбросив всадницу, истошно заржала и бросилась вперёд. И всё что могла сделать Габриэль — пригнуться, вцепиться в гриву и вручить свою душу Пречистой Деве.

А следом ударила ещё одна молния, где-то совсем рядом, и ещё раз, уже с другой стороны. И Габриэль никогда не видела ничего подобного: молнии не исчезали сразу, они замирали, словно целясь во что-то на земле, и можно было подумать, что они танцуют над озером.

В городе не осталось ни одной живой души. За первым порывом ветра налетел ещё один, а затем небо обрушилось на землю небывалым ливнем. Лошадь промчалась по совершенно пустым улицам Эрнино, мимо пожарной каланчи и почты, и выскочила на дорогу, ту, что вела к Волхарду. Ветер хлестал струями дождя, как бичом, и совершенно ничего нельзя было увидеть, кроме вспышек молний — казалось, что они преследуют всадницу, ударяя где-то совсем рядом.

Бруно обгонял Виру, бросался с лаем, пытаясь стащить её с дороги, и наконец, это ему удалось. Лошадь остановилась, затанцевала на месте в потоках дождя, вставая на дыбы и пытаясь сбросить всадницу. А Бруно забежал вперёд, прыгал и лаял, не давая Вире снова сорваться в бешеную скачку, и загоняя её в кусты. И прежде чем Габриэль поняла что происходит, лошадь попятилась задом на ту самую тропку, идущую под гору, что показывал им почтарь, и заскользила вниз по раскисшей земле, оседая и заваливаясь на бок с истошным ржанием.

— Ноги из стремян! Живо! — услышала Габриэль крик где-то над ухом, и кажется, сделала именно это, словно повинуясь приказу, пришедшему из дождя.

А потом чья-то рука выдернула её из седла и отшвырнула в сторону с нечеловеческой силой. Она упала прямо в мокрую траву, ударившись плечом и рукой, покатилась вниз по склону с закрытыми глазами и остановилась, только налетев на какой-то огромный куст.

Кажется, было больно…

Но страх притупил боль, и после такого быстрого спуска с горы, в голове всё кружилось и никак не могло остановиться. Она лежала, уткнувшись лицом в мокрую траву и чувствуя только одно — под ней земля, она жива и, кажется, чудом избежала смерти.

— Элья! — кто-то схватил её за плечи и перевернул. — Элья? Ты жива? Жива? Ну же?

Она открыла глаза и увидела над собой в струях дождя лицо Форстера. Он стоял перед ней на коленях, склонившись и держа её за плечи, и тряс так, что казалось, голова у неё сейчас оторвётся. А его глаза были почти чёрными. Он коснулся рукой её лба, убирая прилипшую прядь.

— Жива! Да задери меня медведь! Ты совсем с ума сошла! — он кричал, продолжая её трясти, — Совсем? Как ты тут оказалась? Какого дьявола ты тут делала?

И прежде чем она смогла хоть что-то сказать, он прижал её к себе порывисто и сильно.

Сознание вернулось сразу.

Габриэль оттолкнула его и едва не упала на спину, в последний момент поймав землю руками, оттолкнулась ногами и села, вытирая лоб тыльной стороной ладони. И какое-то совсем короткое время они с Форстером смотрели друг на друга тяжело дыша, а вокруг бесновалась гроза. Косые полосы дождя били в лицо, и гром гремел где-то над озером. И голова всё ещё шла кругом.

— А какого дьявола вы орёте на меня! — крикнула Габриэль в ответ, чувствуя, как постепенно перестаёт кружиться мир и наружу рвётся только что пережитый ею страх.

— Да вы бы погибли! Вы совсем спятили — тащиться сюда в грозу? Где вы пропадали до ночи? Вы чем вообще думали! — Форстер поднялся рывком, схватил её за руку, и поднял таким же рывком, поймав другой рукой за талию.

— Да провалитесь вы! — Габриэль перекрикивала, казалось, даже гром, и попыталась выдернуть руку из цепкого захвата Форстера, а другой, упираясь ему в грудь. — И отпустите меня! Сейчас же!

В тот же миг молния, такая огромная и яркая, словно столб огня, ударила совсем рядом, где-то не дальше чем в четверти льё. Фонтан искр взметнулся во все стороны, и рассыпавшись, погас над плакучими ивами на берегу озера. И вместо того, чтобы отпустить её руку, Форстер притянул к себе Габриэль почти вплотную, снова схватив за плечи.

— Элья! Дьявол задери ваше упрямство! Вы знаете, что это такое сейчас творится? — его лицо было так близко, что казалось, можно увидеть, как чернота зрачка поглощает синюю радужку его глаз. — Это блуждающая гроза! Она не закончится, пока не найдёт свою жертву! И если мы будем стоять здесь — этой жертвой станем мы! Нас убьёт! А теперь, бежим скорей, или я, к лесным духам, закину вас на плечо и понесу!

Они стояли под потоками воды глаза в глаза, на расстоянии не больше ладони, а вокруг не было видно ничего, кроме серой пелены дождя. Внезапно Форстер выругался на горском наречии, и схватив Габриэль за руку, грубо потащил за собой, а она не могла сопротивляться его силе. Они соскользнули куда-то по склону, путаясь в длинной траве, и едва не упали несколько раз, но Форстер обхватил Габриэль за талию, удерживая, и когда они, наконец, оказались внизу, он махнул рукой в сторону уступа скалы и крикнул:

-Нам надо укрыться там!

Молния ударила ближе, и они едва не оглохли от раската грома.

…Пречистая Дева!

Они бежали. Форстер крепко держал её за руку, и она едва поспевала за ним, пытаясь справиться другой рукой с намокшей юбкой. Где-то потерялась шляпка, вылетели шпильки и волосы, рассыпавшись по плечам, прилипли к лицу и мешали. Но, кажется, страх, что гнал её, был сильнее всего, потому что она снова увидела, как танцуют молнии над озером и над долиной, словно целясь в кого-то невидимого и преследуя его, и в воздухе пахло остро и свежо.

Форстер буквально затащил её под уступ. Большое углубление в скале, даже не углубление — почти пещера, Габриэль несколько раз проезжала мимо неё, и это место было ей знакомо. Внутри оказалось сухо, и прежде чем она успела перевести дух, Форстер потянул её за собой, в самую глубину.

— Дальше от входа! Как можно дальше! — и только там она смогла, наконец, выдернуть руку из его ладони.

Они остановились, тяжело дыша, и глядя друг на друга — мокрые, грязные, возбуждённые и испуганные.

— Вы, синьорина Габриэль, конечно, не могли найти более подходящее время для прогулок, чем в блуждающую грозу! — выдохнул он наконец, проводя пятернёй по волосам и стряхивая капли с рук. — Чем вы вообще думали!

— Катитесь к дьяволу со своими обвинениями, мессир Форстер! Вы, конечно, не нашли другого времени, чтобы меня отчитывать! — воскликнула Габриэль, пытаясь отдышаться и вытирая лицо ладонями.

— И это вместо "спасибо" и "добрый вечер, мессир Форстер"? — спросил он, усмехнувшись: видимо, самообладание уже начало к нему возвращаться.

— Ах да! Конечно! Добрый вечер, мессир Форстер! Спасибо! И катитесь к дьяволу! Надеюсь, вас устроит такая благодарность? Или присесть в реверансе? — ответила она резко, собирая волосы и пытаясь отжать из них воду.

— Иного я и не ждал!

— А чего вы ждали? Оставьте меня в покое, и не смейте на меня больше кричать! Никогда! Слышите? И не прикасайтесь ко мне! — она, наконец, завязала волосы в узел и выпрямилась. — Никогда!

— Я не хотел на вас кричать. И не кричал бы, не сделай вы подобную глупость! Я же предупреждал вас — не ходите дальше ограды усадьбы! — раздражённо ответил Форстер.

— Глупость? Глупость! Да дьявол вас подери! — крикнула она, делая шаг ему навстречу и не заботясь о том, что так вести себя неприлично или грубо, пережитый страх стёр все рамки приличий. — Какую глупость? Проехала на лошади? Так вы сами хотели, чтобы я сделала это! Вы сами спровоцировали меня на тот глупый спор! Сами хотели, чтобы я научилась! Так я и училась! А теперь я же в этом и виновата? Или, получается, я здесь в клетке? Не могу даже выйти за ограду? Тогда, за каким дьяволом, вы притащили меня сюда, если здесь так опасно? За этим? Чтобы держать в Волхарде, как канарейку? — она размахивала руками, не в силах совладать со своей яростью, питаемой только что пережитым ужасом. — Вы заманили меня обманом! Вы соврали мне про тот дом и про мост, вы всё знали про то, что его смоет весной! Мне сказал староста! И не вздумайте отрицать! И вы врали мне всё это время! «Вам стоит опасаться здесь всего! Это же Трамантия!». Опасаться вашего ликёра? Прогулок на лошади? Опасаться ваших гроз? Или одноглазых стригалей? А откуда я могла об этом узнать? Вместо того, чтобы сказать мне правду, вы только и делали, что смеялись надо мной и лгали! А теперь вы меня спасаете? Как благородно! Хотите благодарности? Не будь вас — спасать меня было бы не нужно! Да провалитесь вы! Вы — это всё, чего мне нужно опасаться в этом мире! Да чтоб в вас эта молния попала! Ненавижу вас! Ненавижу! Вы чудовищно отвратительны! Нет, вы отвратительно чудовищны! — выпалила она глядя ему в глаза.

И тут же пожалела о своих словах. Не стоило ей говорить всего этого, а особенно про мост: она ведь хотела, чтобы он не догадывался о том, что его обман раскрылся. И вообще, не стоило ей говорить так: она же хотела, чтобы он поверил в её игру.

Но то, что она нашла в регистрационных книгах, спутало все её карты…

Почему до последнего она верила, что найдёт запись о смерти его жены? Будто хотела его оправдать… А теперь она даже не знает, что и думать. И эта история с мостом и домом, и то, как он лгал ей, не дрогнув ни одним мускулом. Как он мог? И почему сейчас ей так обидно за этот обман? От всего этого у неё, кажется, даже рассудок помутился. Ведь совсем недавно, когда он рассказывал о войне и Волхарде, об этих горах и своих людях, она испытывала сочувствие, она начала его понимать, а теперь…

А теперь всё это может оказаться просто очередной искусной ложью. Да ещё он кричит на неё так, будто имеет на это право, и…

…Почему он так смотрит на неё?

…Милость божья! Как же это всё неподобающе!

Только сейчас, когда с этой речью наружу выплеснулся весь её страх, и злость на Форстера за его обман, она увидела всё как есть. Они в пещере вдвоём, стоят друг напротив друга так близко, мокрые и грязные, а на улице уже почти вечер, и его взгляд, прикован к её губам…

И она вспомнила, как он тащил её за руку, как прижимал к себе, обхватив за талию, и как обнял, и…

…О Боже…

… вряд ли могло быть что-то хуже всего этого.

…Лучше бы молния попала в неё!

Случись такое в Алерте, если бы кто-то узнал, её репутации пришёл бы конец. Ни одной девушке не простят подобной оплошности.

…И почему этот человек приносит в её жизнь одни сплошные несчастья? Даже тогда, когда пытается помочь, всё получается только хуже!

Габриэль выдохнула, чувствуя, как её лицо заливает краска отчаяния и стыда, а на глаза наворачиваются слёзы. Она отступила в сторону выхода, и чтобы скрыть охватившие её чувства, стала осматривать платье, понимая, что выглядит оно просто ужасно. Дрожащими руками она принялась его отчищать, и невольно схватилась за плечо, почувствовав боль.

— Элья? — голос Форстера был мягкий и тихий. — Элья?

Он шагнул к ней, но она выставила руку вперёд, и сделав ещё один шаг в сторону выхода, воскликнула:

— Не приближайтесь ко мне! Или я выскочу прямо в эту треклятую грозу! И пусть лучше меня убьёт молнией!

И она бы выскочила, но Форстер тут же остановился.

— Элья? Да что же вы за наказание! Послушайте, прошу вас, посмотрите на меня, — произнёс он ещё мягче и тише, — ну же, Элья! Ну посмотрите на меня. Я… хочу извиниться.

— Извиниться? — она невольно подняла голову, в глазах всё ещё стояли слёзы, но плакать перед ним она не собиралась.

В сером полумраке пещеры черты его лица сгладились, с него исчезло выражение, присущее хищной птице, и оно было серьёзным.

— Да. Извиниться. Простите меня за то, что я на вас накричал. И за… мою грубость, — произнёс он негромко. — Но вы должны знать, что блуждающая гроза — это не миф и не какая-то глупая горная байка. Блуждающая гроза — это настоящее проклятье Сорелле. Как бы вы ни смеялись над легендами, но это правда. Слышите, уже не так сильно гремит гром? Это значит, что гроза уходит. Значит, она нашла себе жертву. Значит кто-то погиб. Скорее всего, завтра мы узнаем, кто это был. Такая гроза случается не каждый год, но в ней обязательно кто-то погибает. Вы же видели громоотводы? Вот так мы пытаемся её обмануть. И иногда это удаётся. Не найдя никого, гроза сжигает одну из наших башен.

Он говорил медленно и размеренно, словно пытался своей мягкой тягучей речью её успокоить, и Габриэль подумалось, что вот точно так он разговаривает с лошадьми.

— И когда я сегодня приехал в Волхард, прямо в начале грозы, то Натан и Кармэла не находили себе места — вы уехали и не вернулись вовремя, и никто не знал, где вас искать. Йоста объехал всё озеро, но вы как сквозь землю провалились! Поверите ли вы, что я накричал лишь потому, что испугался за вас? Очень испугался за вас, Элья! Понимаете? Эта гроза могла вас убить. А когда я увидел, что вы вот-вот свалитесь с лошади… Вы же понимаете, что в тот момент мне было не до церемоний? — он чуть усмехнулся. — Так вы простите меня за мою… грубость?

Они смотрели друг на друга, и Габриэль понимала: да, всё разумно. И в этой ситуации он, конечно, и не мог повести себя по-другому, но…

…то, как он смотрел, то, как говорил, как мягко произносил её имя на горский манер, от него будто исходили странные завораживающие волны…

…Это было так… так…

Это всё смущало и пугало, заставляя подгибаться колени…

… и всё, что он говорил, было только частью правды.

Габриэль посмотрела на серую стену дождя и сделала ещё пару шагов в сторону света, чтобы стоять от Форстера как можно дальше. Чтобы не чувствовать этого странного притяжения и желания смотреть ему в лицо. Им нужно скорее возвращаться, потому что всё это очень… очень небезопасно. Стоять здесь с ним вот так.

Но дождь всё ещё лил как из ведра, хотя гром уже гремел где-то вдали, редко и глухо — гроза, и правда, уходила в сторону Сорелле.

— За это… я вас прощаю, — ответила Габриэль тихо, и стараясь на него не смотреть, — вы не виноваты, как и я. И я просто… испугалась. Я тоже не хотела на вас кричать. Не знаю, что случилось с Вирой. Я была в Храме, и когда вышла, лошадь почему-то взбесилась и понесла.

— Вира? Понесла? — удивился Форстер. — Испугалась грозы?

— Нет, гроза ещё не началась, а она… всё время пятилась, будто видела перед собой какую-то стену.

— Стену? Хм… И вы, тем не менее, поехали навстречу грозе?

— А что я должна была делать? Да и откуда мне было всё это знать? Для меня гроза это просто… гроза! — снова вспыхнула Габриэль, держась за плечо.

— Ладно, ладно, не горячитесь. Что у вас с плечом? Болит? — спросил Форстер и сделал шаг навстречу.

— Я же сказала — не подходите! — она снова выставила руку вперёд и отступила в сторону выхода.

— Лесной дух! Да я не трону вас и пальцем! Просто скажите, что у вас с рукой?

— Не знаю, болит, — ответила Габриэль, — но не сильно.

— Разрешите, я просто посмотрю? Издали. Я разбираюсь в переломах и вывихах. Уверяю, я даже не дотронусь до вас, — он скрестил руки на груди, — просто поднимите вытянутую руку в сторону.

Габриэль больше некуда было отступать, но Форстер остановился в трёх шагах и больше не приближался. Она подняла руку в сторону. Затем вверх, вперёд, согнула в локте. Форстер спрашивал, где болит, и просил ещё заломить пальцы, снова согнуть руку в локте…

— Ну, раз вы всё ещё не лишились чувств, значит это просто ушиб. Будь у вас вывих или перелом, сомневаюсь, что вы смогли бы так отчаянно на меня нападать, — усмехнулся он наконец, словно удовлетворившись этим осмотром.

— Вы это заслужили, мессир Форстер, и не думайте, что отделаетесь простым моим прощением! — отрезала Габриэль.

— Я и не рассчитывал, что отделаюсь, — ответил он с усмешкой, — вы пожелали, чтобы в меня попала молния, так что теперь мне придётся вдвойне опасаться блуждающих гроз.

— А вы и это заслужили… своей ложью, — парировала Габриэль.

И не могла понять, да почему же она так зла на него? Кажется сильнее, чем даже тогда на свадьбе Таливерда.

И вот теперь он снова говорит о грозах и опасности, и его голос, вкрадчиво-мягкий, забирается прямо в душу, и вот уже какая-то часть внутри неё снова хочет ему верить!

…Да почему же? Он же наверняка снова врёт! Это всё какая-нибудь очередная ложь…

— А если я извинюсь ещё раз? — Форстер подошел к краю уступа и выглянул наружу, дождь заканчивался, и постепенно стало светлеть.

— За что именно? За то, что притащили меня сюда? За мост? За ликёр, которым вы меня опоили? За спор? За танец? Список будет длинный, мессир Форстер! — горько ответила она.

— О нет, за танец, я точно извиняться не буду, синьорина Миранди! Потому что вам это тоже понравилось, — произнёс он весело и обернулся, а потом добавил уже серьёзно: — Элья, что я должен сказать, чтобы вы перестали злиться на меня за всё?

— Что бы вы ни сказали, это всё равно ничего не исправит! Из-за вас я оказалась здесь и сейчас…

— Ну, раз вы всё-таки оказались здесь и сейчас, то могли хотя бы иногда меня слушать…

— Если я буду вас слушать хотя бы иногда, то неизвестно где я окажусь завтра! — перебила она его.

— А где именно вы боитесь оказаться? — спросил он глядя на неё внимательно, и вопрос этот прозвучал как-то двусмысленно.

Закатное солнце пробило брешь в грозовых облаках и раскинуло над озером огромное коромысло радуги. Косой луч проник в пещеру, упав на землю прямо между Габриэль и Форстером, и вырвал их из серого сумрака пещеры.

…Милость божья! Да какие же они грязные и мокрые, и…

И в это мгновенье, впервые с того момента, как его рука вырвала её из седла, Габриэль смогла отчётливо разглядеть Форстера. Солнечный луч осветил его фигуру: жутко грязные сапоги, с налипшей на них травой и глиной, и измазанные штаны…

Из-за падения с горы, видимо, зацепившись за куст или ветку, его рубашка лишилась половины пуговиц и на груди зияла огромная прореха, и Габриэль впервые увидела их… те самые шрамы от когтей льва…

И тут же вспомнила любимый рассказ синьора Грассо о том, как его жизнь спас друг, сразившись со львом голыми руками. Раньше она пропускала его мимо ушей, как и большинство рассказов о Бурдасе. Почти все они были украшены такими невероятными подробностями, что даже младенец понимал, что правды там на полсольдо, но дамы делали вид, что верили в это и восхищались, а мужчины делали вид, что верят в искренность их восхищения.

Но сейчас она видела эти шрамы воочию. Они шли от плеча вниз, наискосок, словно борозды от глубокого плуга. Наверное, острые когти порвали не только кожу, но и мышцы, а зашивать было некогда или некому, потому края срослись неровно, и было видно, что лев прошёлся лапой по груди мессира Форстера не один раз…

Из головы тут же вылетел и недавний страх, и обиды, и всё это ушло куда-то на задний план, потому что она так ярко представила Форстера сражающегося без оружия с огромным зверем, что просто не могла оторвать глаз от этих отметин…

Отец привозил из Бурдаса львиную шкуру, и она хорошо помнила размер когтей и зубов этого животного…

— Синьорина Миранди! Как же неприлично вы на меня смотрите! Воспитанной южанке не пристало так разглядывать полуголого мужчину… в подобных обстоятельствах, — усмехнулся Форстер, поправив на груди оторванный кусок рубашки, так чтобы придать себе приличный вид, и подмигнув, добавил лукаво. — Но если вам интересно, я могу совсем её снять…

Их взгляды пересеклись, но в его глазах не было насмешки…

— Мессир Форстер! Да вы просто…

Габриэль подхватила мокрую юбку и выскочила наружу.

…До чего же стыдно!

Не просто стыдно, она готова была провалиться на месте, лишь бы только снова не смотреть ему в глаза.

Откуда-то появился мокрый и грязный Бруно, и бросился, виляя хвостом, сначала к Форстеру, потом — к Габриэль, подпрыгнул, пытаясь лизнуть её в лицо и, конечно же, вымазал грязными лапами и без того пришедшее в негодность платье.

— Бруно! Фу! Да перестань же! — воскликнула Габриэль, уворачиваясь от пса.

— Он очень рад, что вы живы, — сказал Форстер, выходя следом из пещеры. — Бруно, хватит приставать к даме — она не любит таких настойчивых ухажёров! Нам предстоит ещё найти лошадей, вот и занялся бы этим. Если мы их вообще найдём! А то придётся нам всем идти пешком в Волхард.

…Прийти вместе в Волхард? В таком виде? О нет! Пречистая Дева!

Только сейчас Габриэль поняла, что это не просто неприлично…

…Это катастрофа!

В Алерте подобное происшествие погубило бы её репутацию навсегда. Поехать верхом одной в незнакомый город и остаться наедине с мужчиной в таком… странном месте, при таких необычных обстоятельствах, в темноте, в пещере… прийти растрёпанной, мокрой и грязной, в изодранном платье… Да ещё и у Форстера такой вид в этой рубашке, что…

…О нет! Боже милостивый, нет!

Такое ей никогда не простят. Подобную ситуацию может спасти только то, что мужчина тут же сделает предложение на которое нужно непременно ответить согласием, но и то, светские сплетницы ещё долго буду вспоминать такой пикантный эпизод. И уж, конечно, она навсегда останется той, которая…

И эта мысль сразила её наповал.

…А если узнает отец? О нет! Нет! Пречистая Дева!

Она повернулась, и глядя себе под ноги, произнесла дрожащим голосом:

— Мессир Форстер, я могу попросить вас кое о чём?

— Конечно! О чём угодно, синьорина Миранди!

— Я… Вы…

Слова никак не шли с языка, и не было сил посмотреть ему в лицо.

— Мы не могли бы прийти в Волхард порознь? — спросила она, наконец, едва слышно.

— Порознь? — казалось, он удивился. — Это ещё зачем?

Но она молчала, глядя перед собой на раскисшую от воды тропинку.

…Неужели он сам не догадывается!

— Элья? Посмотрите на меня, — наконец, произнёс он, и судя по его тону — догадался.

Она подняла взгляд, и ей казалось, она вся с ног до головы пылает от стыда, хотя уже и продрогла в мокрой одежде. Ей было невероятно трудно смотреть ему в глаза, и ещё страшнее было этот взгляд опустить, чтобы снова ненароком не увидеть ужасные шрамы на красивом рельефе его груди, и чтобы, упаси Бог, не разглядывать так пристально его обнажённое тело.

— Снова приличия? — он как-то криво усмехнулся, и казалось, даже разозлился. — Ради них вы готовы даже идти по грязи пешком до самого Волхарда? Или выскочить под блуждающую грозу?

— Вы опять ничего не понимаете, мессир Форстер! — воскликнула она и на глаза навернулись слёзы. — Если кто-то узнает… если кто-то увидит нас вот так… вы хоть понимаете, что обо мне подумают? Вы понимаете, чем всё это закончится для меня? Я живу в вашем доме… Я… Неужели вам настолько наплевать?

— Что подумают? Умные люди подумают, что вы счастливо избежали ужасной грозы. А дураки… а что вам до дураков? — спросил он, но видя, что у Габриэль в глазах стоят слёзы, вдруг смягчился и покачал головой. — Не смотрите на меня так, будто я собираюсь содрать кожу с младенца! Элья… Ну почему вы так меня боитесь? Почему вы всё время меня боитесь! — в его голосе прозвучала досада. — Я не чудовище, и не зверь! Только не плачьте, мы сделаем так, как вы хотите. Хотите идти в Волхард одна? Пожалуйста!

Он оглянулся, окидывая взглядом склон, а потом произнёс тихо и совсем уже мягко:

— Идите. Тут недалеко, думаю, нас уже и так ищут. Скажете всем, что от вас убежала лошадь, и вы прятались в этой пещере. А я скажу, что пережидал грозу под мостом. Идёт?

— Спасибо! — горячо воскликнула Габриэль.

— Ну, так идите, не стойте здесь! — Форстер нетерпеливо махнул рукой в сторону тропинки и как будто даже расстроился.

Габриэль повернулась и пошла, не чувствуя земли под ногами, но сделав два шага остановилась.

— Мессир Форстер? — спросила она обернувшись.

— Ну что ещё?

— Почему вы соврали про мост? Вы ведь знали, что его смоет весной.

Он прищурился и ответил как-то раздражённо:

— Я не чудовище и не зверь, Элья! Но я и не ангел. Идите уже! Я, кажется, слышу голос Йосты.

Он развернулся и пошёл широкими шагами в противоположную сторону.

А Габриэль, подобрав мокрую юбку, поспешила прочь.

…Ей не следовало спрашивать его об этом! Или следовало? А может, стоило спросить и об Анжелике? А вдруг бы он разозлился ещё сильнее?

…И то, что он сказал о блуждающих грозах — неужели это правда? Или… очередная ложь, вроде той, про мост? Но зачем ему врать? А зачем он вообще врёт!

…И он отпустил её, а ведь мог…

…Что вы вообще за человек, мессир Форстер?

…Что за человек может победить льва голыми руками…

Она шла по раскисшей от дождя тропинке обуреваемая противоречивыми чувствами. И всё, что произошло только что было безумно, волнующе и странно. Дойдя до моста через озеро, она увидела Натана, который ехал в двуколке стоя, разглядывая окрестные заросли и выкрикивая имя мессира Форстера, и помахала ему рукой. И только в этот момент поняла, насколько она разбита, измучена и устала.

Весь Волхард был взбудоражен её пропажей и этой грозой, и появление Габриэль слуги встретили с явным неодобрением. Хозяина ещё не было и все волновались и молились, надеясь, что с ним не случится чего-нибудь дурного.

Кармэла и Джида долго хлопотали над ней, отпаивая мёдом и травами, отпаривая в горячей ванне и натирая каким-то ужасным маслом, от которого всё тело пылало, как в огне. Потом её отправили в кровать, причитая на все лады, как же ей повезло, что она осталась жива.

На руке образовался огромный синяк, чуть пониже плеча, и Габриэль пришлось соврать, вернее, почти не соврать, сказав, что она поскользнулась на склоне и упала. Ей сделали компресс, а когда волнение, наконец, улеглось, и из её комнаты все ушли, она вылезла из-под вороха одеял, взяла с этажерки книгу и устроилась на кровати. Пришёл Бруно, вымытый и расчёсанный, как настоящий франт, и нисколько не смущаясь, лёг рядом поверх всех одеял и положил голову ей на колени.

— Хочешь, чтобы я почитала тебе вслух? — спросила Габриэль насмешливо, погладив его по голове.

Пёс только лизнул ей руку и закрыл глаза, а она быстро нашла нужнкю страницу.

«Трамантия. Легенды, предания и обряды. Глава 12. Блуждающие грозы»

Габриэль не заметила, как заснула с книгой в руках.

И этой ночью ей впервые приснился мессир Форстер.

Никогда ещё Габриэль не ощущала такого странного клубка противоречивых чувств, как утром следующего дня.

Во-первых, ей было стыдно.

Стыдно, кажется, вообще за всё на свете.

За то, что она была такой самонадеянной — поехала в Эрнино одна и никого не предупредила, за то, что, потеряв счёт времени за книгами, попала в эту грозу. Будь она более благоразумной, послушай Кармэлу или Натана — такого бы не случилось. И она не была бы обязана своим спасением мессиру Форстеру.

Потому что за это спасение ей было стыдно больше всего. Стоило ей вспомнить, как она кричала на него, и что была с ним наедине в той пещере, как он тащил её за собой, как обнимал, как смотрел на неё, а она так беззастенчиво разглядывала его шрамы, как ей хотелось провалиться сквозь землю.

Тогда это казалось почти нормальным — ведь она только что избежала смерти, но теперь…

И их возвращение порознь, и её ложь Кармэле, и его ложь всему Волхарду о том, что он прятался под мостом — всё это было просто невыносимо. Как она сможет смотреть ему в глаза, не становясь пунцовой с головы до пят?

Но хуже всего был тот сон, что она видела этой ночью.

Она, конечно, понимала, что сновидения это всего лишь отражения — они складываются из кусочков пережитого, перемешиваются с мыслями и тем, что глубоко волнует, но…

…ей приснился свадебный портрет мессира Форстера и его жены, только на этом портрете место моны Анжелики почему-то занимала она.

Габриэль пыталась об этом не думать, но мысли бродили по кругу, то возвращаясь к вчерашнему — к шрамам на его груди, их разговору и его словам о том, что он не ангел, то — к её сновидению и тому, что при встрече с Форстером она просто сгорит со стыда.

И она не могла понять, что изменилось?

…почему она больше его не боится, но до дрожи в коленях боится смотреть ему в глаза…

….и теперь она злится не на него, а почему-то на себя…

… и ей хочется поблагодарить его за спасение, но заставить себя сделать это она не может…

«Я не чудовище и не зверь, Элья! Но я и не ангел».

Почему ей до безумия хочется узнать, что случилось с его женой и дочерью?

И, может, стоило бы пойти и спросить его об этом прямо, не мучаясь догадками одна хуже другой, но стыд не давал сдвинуться с места.

А если он спросит, почему она хочет это узнать? И подумает неизвестно что!

Она совсем запуталась и уже не знала, где правда, а где ложь.

Потому что вчера прочитала о блуждающих грозах…

И в книге было описано всё то, что она видела: и ярко-алые молнии, танцующие над озером, и лиловые тучи, и скорость, с которой шла эта стихия в долину — всё было очень похоже. А ещё утром Йоста приехал из Эрнино и сказал, что на подъезде к городу со стороны перевала молния убила двух человек, которых гроза застала в дороге.

И этими людьми могли оказаться они с Форстером.

Ей нужно было во всём разобраться, и она старалась избегать хозяина дома всеми силами.

Наверное, Габриэль истерзала бы себя всеми этими мыслями, но вовремя появился Натан и сказал, что прибыли саженцы из Ровердо, и хорошо было бы определить их куда-нибудь, потому что мессир Форстер занят — беседует с закупщиками о подписании контрактов на поставку мяса.

Натан прислал садовника — столетнего деда Йосты и ещё двух помощников, и Габриэль увлеклась работой. Саженцы оказались трехлетками в больших деревянных кадках, они были свежими и в отличном состоянии, а некоторые из них даже цвели.

Габриэль занялась планировкой оранжереи, распределяя саженцы по цветам и высоте, и забывшись, наконец, перестала терзаться стыдом и изводить себя муками совести.

Когда они закончили, солнце уже коснулось вершин деревьев на западной стороне рощи, и отпустив работников, Габриэль посидела немного на скамейке, любуясь на плоды их трудов — розы рассадили группами, а на входе сделали арку. Осталось только поставить ещё одну скамейку и столик, тот самый, за которым любила пить чай мона Джулия.

Кармэла уже трижды приходила звать Габриэль на обед, но ей хотелось сначала закончить работу. Наконец, она встала, с удовлетворением окинула ещё раз взглядом оранжерею и направилась в дом, специально выбрав дорогу мимо конюшен, чтобы никого не встретить, вернее, чтобы не встретить мессира Форстера. Пожалуй, что обед, плавно перетекающий в ужин, она съест в своей комнате. Но, словно в насмешку над её стыдом и страхами, мессир Форстер оказался именно там.

— Синьорина Миранди! Вы очень кстати, не могли бы вы подойти! — он стоял в воротах конюшни, похлопывая ручкой кнута по голенищу, и явно был не в духе.

Сердце у Габриэль упало, и забилось часто, а руки стали холодными. Она подошла на негнущихся ногах, остановилась чуть поодаль, и увидев стоящих позади хозяина Йосту с растерянным лицом, и конюха, тихо произнесла:

— Добрый день.

— Кто вчера седлал вашу лошадь? — резко спросил Форстер, проигнорировав приветствие.

Габриэль подняла на него недоумённый взгляд.

— Йоста.

— Я так и думал. Так может, паршивец, ты объяснишь мне, как же так вышло? — Форстер посмотрел на Йосту.

— Хозяин… я не знаю…

Йоста стоял испуганный, смотрел то на Габриэль, то на Форстера, а конюх бормотал что-то про стойло, сено и Царицу гор.

— Что произошло? — спросила она с тревогой.

— Что произошло? Хм. А я вам скажу. Ну-ка вон отсюда, обалдуи! — приказал Форстер своим людям. — Идёмте! Полюбуйтесь на это!

В стойле стояла Вира и выглядела она, конечно, ужасно: вчерашняя гроза не прошла для неё даром — все бока лошади были изодраны ветками. Форстер осторожно провёл по её спине ладонью. А затем достал из кармана деревянную коробочку и посыпал на спину несчастного животного немного порошка.

— Смотрите!

На тёмной шкуре лошади, там, где её коснулись частицы порошка, отчётливо проступил странный белёсый знак.

— И что это? — спросила Габриэль недоумённо. — Какое-то клеймо?

— Клеймо? Нет! Это — печать грозы. Я ещё вчера удивился, когда вы сказали, что Вира понесла. Вообще-то это самая смирная кобыла, какие вообще попадались на моём веку. Но теперь мне понятно. Её накормили волчьей травой, и поставили этот знак.

— Ho зачем?

— 3ачем? Да затем! Кто-то хотел убить вас, Элья, — жёстко ответил Форстер и впился взглядом в её лицо.

— Убить? Меня? Ho… зачем? — она даже растерялась.

— Хотел бы я знать! — он смахнул порошок со спины лошади. — Уж понятно, что это сделал не обалдуй Йоста и не наш конюх, но кто тогда? Может, надоумите меня кому вы успели здесь так насолить?

— Волчья трава? Печать грозы? — она не понимала о чём говорит Форстер. — Они хотели отравить лошадь? Что вообще всё это значит?

Убить её? Милость божья, он же это не всерьёз?

— Ну, а что, по-вашему, это может значить! Кто-то накормил Виру волчьей травой, чтобы лошади мерещилось всякое. Вот почему она понесла. А печать грозы, хм… притягивает молнию K тому, на ком она стоит. Кто-то знал про грозу, про то, что вы поедете в Эрнино, про вашу лошадь, кто-то, кто сильно вас не любит, Элья. Этот кто-то хотел травить не вашу лошадь! Этот кто-то хотел, чтобы в вас попала молния или вы сломали себе шею! Ну же, думайте, кто это может быть? — он прислонился плечом к столбу.

Габриэль вспомнила, как вчера садилась в двуколку к Натану, и заметила на холме Ханну, недалеко от того места, где едва не упала с Виры. Её серую в яблоках лошадь нетрудно было узнать издали. Сколько времени она стояла там, наблюдая, как промокшая Габриэль бредёт домой?

Но едва она обернулась, и Ханна тут же исчезла в кустах. И вот сейчас ей в голову пришло лишь то, что из всех окружающих именно Ханна ненавидит её больше всех, с того самого дня, как они впервые встретились на дороге у озера. И если кто-то и желает от неё избавиться, то это она.

Но если она скажет об этом Форстеру, то ненавидеть её будет не только Ханна, но и весь дом, потому что, судя по его лицу, он непременно накажет виновницу. Накажет Ханну ради южанки. Она вспомнила, как вчера все неодобрительно смотрели на неё, когда она вернулась в Вопхард. Наказания Ханны ей точно не простят. А ей нужно как-то продержаться здесь ещё две недели.

— Не знаю, — пожала она плечами, — вам виднее, мессир Форстер, это вы мне сказали, что «такой пылкой южной красавице стоит опасаться здесь всего». Видимо, вы были недалеки от истины и знали о ком идёт речь. В отличие от меня.

— И на что вы намекаете? — он прищурился.

— Намекаю? Нет, мессир Форстер, уж простите, но я вовсе не намекаю. Это ваш дом, и это вам следует знать о том, кому в нём может прийти в голову мысль… убивать ваших гостей. А ещё, вам следовало бы сразу и прямо сказать мне о том, какие именно опасности меня здесь ждут, раз уж вы были так добры приютить нас под этой крышей. И тогда — я бы не стала выезжать на лошади одна, пряталась бы в комнате при виде любой тучки, и не попалась бы на глаза вашим стригалям! — отрезала она жёстко.

— Стригалям? Вы о чём вообще?

Габриэль рассказала ему историю о том, как встретила на кладбище Бёрда.

Форстер, казалось, не слишком удивился, а лишь задумчиво посмотрел на деревья и спросил:

— Хм, скажите, а что вы делали на кладбище, Элья?

— Гуляла‚ — ответила она коротко, не собираясь распространятся о причинах.

— Странное место для прогулок.

— В свете того что происходит, мессир Форстер, боюсь, что скоро я смогу гулять только в своей комнате… из угла в угол! — ответила она резко. — Почему вы не сказали мне о том, что ваши работники бродят здесь, и они могут быть опасны? И что могут быть опасны не только они! Выходит, это я «кому-то насолила»? Я в этом виновата? Вы спрашиваете меня об этом так, словно я, и правда, виновата в том, что в вашем доме кто-то хочет меня убить!

Форстер молчал и разглядывал её лицо, и она тоже замолчала. В конюшне было тихо, лишь фыркали лошади, нюхая сено, да где-то снаружи позвякивали колокольчики на шеях дойных коз.

— Не бойтесь, — мягко произнёс Форстер, — и извините, я, и правда, был резок. Но вы у меня в гостях и такое происшествие… Поверьте — я найду того, кто это сделал…

Фразу он не закончил, но тон его был угрожающий.

— А кто этот Бёрд? — спросила Габриэль, чтобы сгладить неловкость момента и уйти от взаимных обвинений. — Вы его знаете? Он довольно странно выглядел для стригаля.

— 3наю? Нет, — Форстер повесил кнут на крючок, — откуда мне знать в лицо всех стригалей! А почему вы решили, что он выглядел странно?

Габриэль задумалась на мгновенье. Эта мысль где-то подспудно не давала ей покоя, а вот сейчас она вдруг чётко поняла:

— Из-за сапог.

— Сапог?

— Да. На нём были сапоги из очень хорошей кожи, из дорогой. Похожие на ваши. И пряжка на ремне, хотя ремень и старый, тоже довольно дорогая. Для того, кто нанимается на работы за пару сотен сольдо в месяц, странно ходить в сапогах за две тысячи на стрижку овец. И ещё хороший табак… Он курил трубку.

Форстер внезапно рассмеялся.

— Синьорина Миранди! А вы, оказывается, очень наблюдательны, — добавил он с прищуром и улыбкой, — я выясню, кто это был, и поверьте, больше он вас не потревожит, выбросьте всё это из головы. Я хочу, чтобы вы не боялись ни гроз, ни стригалей, никого. А вас в свою очередь попрошу… не гуляйте больше по кладбищу. Хорошо? И вообще… будьте осторожны, пока я не найду тою, кто это сделал, — он указал рукой на спину Виры. — И ещё, пообещайте мне, что если вы заметите, — его голос стал мягче и тише, — а с вашей наблюдательностью это нетрудно, хоть что-то, о чём стоит беспокоиться… Пообещайте, что скажете мне сразу же?

— Хорошо, — ответила Габриэль и смутилась.

И хотела уже уйти, но Форстер спросил:

— Как вы? После вчерашнего? И как ваша рука?

— Рука? Просто ушиб — ничего страшного, чудесные мази и травы Джиды помогли…

— Мессир Форстер? — Габриэль переплела пальцы и сжала их.

— Что?

— Я хотела сказать… спасибо за… вчерашнее, — произнесла она, стараясь на него не смотреть, — и простите, что я накричала на вас, я просто очень испугалась…

В конюшне было сумрачно, да и солнце скрылось уже за стеной высоких кедров, но даже в полутьме Габриэль увидела, как изменилось лицо Форстера, и он оттолкнулся от столба, будто хотел шагнуть ей навстречу, но замер в своём порыве и так и остался стоять, лишь скрестил на груди руки.

— Спасибо за то, что я вас спас? Или за то… что сохранил втайне наш маленький непристойный секрет? — спросил он насмешливо, глядя на спину Виры.

— Жизнь или приличия, вы это имеете ввиду, да? — усмехнулась Габриэль, понимая, что он снова над ней подтрунивает. — Вам смешно, что можно ценить второе выше первого?

— Вообще-то, не смешно. И я уверен, что девушка, которая готова была выбежать в блуждающую грозу ради того, чтобы не дать мне к себе приблизиться… очевидно, что выберет второе, — ответил он негромко и перевёл взгляд на Габриэль.

— Иногда, мессир Форстер, честь — это единственное, что есть у девушки, — ответила она также тихо, и глядя ему прямо в глаза, — и смерть предпочтительнее бесчестья. Хотя… вы, разумеется, не верите в подобное, и меряете женские принципы в дюжинах шляпок.

— Вы теперь никогда мне этого не забудете? — спросил он как-то горько.

— Забуду? — она развела руками. — Мессир Форстер, своим высказыванием на той свадьбе вы поставили меня в один ряд с продажными женщинами. Вы поспорили на меня, выставив на посмешище перед обществом. Когда двое мужчин спорят на женщину, очевидно, что она дала им для этого какой-то повод. А какой повод я давала вам? Я хоть чем-то заслужила подобное отношение? Я не злопамятна, мессир Форстер, поверьте, но, как вы помните, у нас с вами есть одна общая черта — очень хорошая память. И до тех пор, пока вы будете считать, что я стою дюжины шляпок — я, разумеется, этого не забуду. И если вы думаете, что я не шагнула бы в ту грозу — вы очень глубоко ошибаетесь. А теперь простите, Кармэла звала меня на обед уже четыре раза.

Она подхватила рукой платье и поспешила к выходу из конюшни.

— Элья? — окрикнул он её уже почти у выхода. — Погодите!

Она обернулась. Он приблизился не торопясь и стал поодаль, так, что между ними оказалось стойло с лошадью Йосты, положил руку на деревянное ограждение, и произнёс тихо и задумчиво, глядя мимо Габриэль куда-то в дальний угол конюшни ровно так, как делают все горцы:

— Я, конечно, не южанин… и иногда не слишком деликатный человек. Я бываю резок и груб. Зачастую… я поступаю так, как считаю нужным, а не так, как принято в обществе… и иногда это бывает… не совсем красиво. Но то, что вы сказали мне вчера насчёт канарейки и клетки…Я не хочу, чтобы вы думали, что вы здесь в ловушке. И я не хочу, чтобы вы боялись меня. Вы должны знать, Элья, — он посмотрел ей в глаза, — я никогда не заставлю вас… выбирать между жизнью и честью. Никогда. Даю вам слово.

Он был серьёзен. И, может быть, впервые за всё время, которое они были знакомы, он говорил так проникновенно и искренне. Габриэль всматривалась в его лицо и, кажется, за всё время, что они были знакомы, она впервые ему поверила.

— Спасибо, — ответила она тихо, чувствуя, как румянец заливает щеки, и торопливо вышла из конюшни.

В тот вечер она не стала гулять, а ушла в свою комнату и не спустилась к ужину, сославшись на головную боль. То, что её хотели убить с помощью молнии, казалось довольно странным, и верить в это её разум отказывался, не смотря даже на то, что она прочла в книге о легендах. Но вот то, что её лошадь могли накормить волчьей травой, это было вполне возможно. Более того, она не сомневалась, что это сделала Ханна. Габриэль долго думала об этом, сидя на подоконнике и глядя на небо, полное звёзд, и решила завтра поговорить с Ханной откровенно — сказать ей, что знает о волчьей траве. И сказать о том, что она уедет через две недели и больше не вернётся — Ханне не стоит больше беспокоиться об этом. А в том, что та не выдаст её секрет Форстеру, она была уверена.

Следующим утром Волхард был пуст. Как оказалось, началось время заключения контрактов на поставку мяса, и Форстер вместе с закупщиками уехал смотреть стада. Вместе с ним уехали и почти все постоянные обитатели поместья.

Габриэль отправилась в оранжерею — проверить своих питомцев, и вскоре пришёл Натан — принёс письмо, сказав, что его прислал нарочный. На конверте без обратного адреса было написано её имя и стояла простая клякса из тёмного сургуча.

Она очень удивилась: ведь письма в Волхард могла писать только Фрэн, а ей Габриэль специально сообщила адрес почты. Может, почтарь был так добр и передал письмо с кем-то из обитателей поместья?

Но к её удивлению, внутри оказалась небольшая записка от капитана Корнелли, в которой он предлагал встретиться сегодня на том же месте и в то же время, что и в прошлый раз, приписав, что у него есть очень важный разговор.

Габриэль ушла в свою комнату, посидела немного с запиской в руках, обдумывая это приглашение. Что за очень важный разговор? Может, какие-то новости из Алерты? Может, что-то по поводу волнений на границе, о которых он говорил в прошлый раз? Какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось внутри, и она стала спешно собираться.

После всего, что случилось, мысль о том, чтобы снова сесть на лошадь и ехать одной, её пугала, и подумав немного, она решила пройтись до Эрнино пешком, учитывая, что погода была прекрасная: долина стояла залитая летним солнцем, каменистая дорога уже высохла и ничто не напоминало о той страшной грозе.

Но когда Габриэль уже надела шляпку и решила спрятать записку в ящик стола, в комнату вбежал Бруно и, зарычав, вырвал у неё из рук письмо вместе с конвертом.

— Пречистая Дева! Бруно! Фу! Фу! Да что же ты такое делаешь! — воскликнула Габриэль, пытаясь вырвать несчастный листок.

Но к тому моменту от конверта и записки остались уже одни клочья, а Бруно принялся лаять на Габриэль. Она попыталась его успокоить, но это было не так-то просто — пёс принялся трепать коврик у камина, и в ярости скрести когтями паркет. Габриэль собрала клочья бумаги и бросила их в пустой камин, и в этот момент вспомнила, что в прошлый раз Бруно вот также странно вёл себя после её встречи с Корнелли.

— Так значит… ты не любишь капитана Корнелли? Интересно, почему? — спросила она пса с улыбкой, но ответом ей был только яростный лай. — Ну что же, невоспитанный пёс, хозяин велел тебе меня слушаться, а раз ты так себя ведёшь, то сегодня посидишь взаперти!

Габриэль выскользнула из комнаты и закрыла её на ключ. Не хватало ещё, чтобы Бруно набросился на капитана — вот это будет уже совсем ни к чему. Да и кто знает, как поведёт себя Корнелли в ответ, а вдруг он ударит, или ещё хуже — застрелит пса?

Она сказала Натану, что сходит в Эрнино на почту, и твёрдо отказалась от предложенной им коляски с кучером, сославшись на то, что грозы сегодня не предвидится, а прогулка пойдёт ей на пользу. Не стоит всем здесь знать с кем она встречается.

— Что-то Фрэн, моя кузина, давно мне не писала, я начинаю волноваться, — ответила она Натану, выходя на подъездную аллею, — и, если вам нужно что-нибудь отправить, я могу это сделать.

— Нет, синьорина Миранди, но если пришёл сельскохозяйственный журнал хозяина, то захватите его.

— Хорошо!

Она зашагала в сторону моста и подумала вдруг, что это и правда становится странно: за всё время, что она живёт в Волхарде, от Франчески пришло только одно письмо, а ведь она обещала писать ей чуть ли не каждый день. И зная Франческу, Габриэль была уверена, что первое время письма и в самом деле будут приходить очень часто. Но вот она сама уже отправила их с десяток, а ответов всё нет и нет, и её нехорошее предчувствие только усилилось.

А что если капитан хочет что-то сказать о Франческе? Пречистая Дева!

Ведь помолвку уже должны были назначить, и уж о таком радостном событии Фрэн бы написала сотню раз!

Габриэль зашагала быстрее, пытаясь себя успокоить.

Пожалуй, стоит расспросить почтаря о том, часто ли теряются письма в дороге? Мало ли — ведь Алерта так далеко…

Корнелли ждал её там же, где они виделись впервые — у дороги на окраине Эрнино. И сегодня он выглядел гораздо лучше, чем в прошлый раз — новая форма была с иголочки, отглаженной и чистой, и сидела на нём прекрасно. Он учтиво поклонился, церемонно поцеловал руку Габриэль, и улыбка его была такой искренней и радостной, что у неё даже на душе потеплело.

Вдруг снова захотелось оказаться в Кастиере, среди знакомых лиц, услышать родную речь, не искажённую горским акцентом, поговорить о музыке, побывать в опере, увидеть море, белые дома с зелёными ставнями и герань в глиняных вазонах, почувствовать запах апельсинов и услышать крики торговок на рынке, расхваливающих свой товар. Она даже не могла понять почему на неё так внезапно нахлынули все эти воспоминания, словно капитан Корнелли своим появлением приотворил дверь в её прошлую жизнь.

И истосковавшись по знакомым местам и людям, Габриэль жадно слушала его рассказы обо всём. Они поговорили об общих знакомых, о новостях из столицы, которые привезли с собой переехавшие в Эрнино офицеры, о здоровье родных. О Франческе Корнелли ничего не знал. И Габриэль спросила, приехали ли сюда капитаны Моритт и Федерик. Уж кузен Франчески должен знать как у неё дела.

— Никола? Нет, он всё ещё в Алерте, — пожал плечами Корнелли, — попросил увольнительную на три недели — какие-то семейные дела. Может, он и вовсе сюда не вернётся. А Федерик приедет на днях, к нам перебрасывают ещё людей — нужно укрепить заставы под Инверноном после недавних событий.

— Недавних событий? — переспросила Габриэль.

— Вы разве не слышали? Хотя, впрочем, может даже и лучше, — мрачно ответил капитан, глядя куда-то мимо неё.

— Расскажите, пожалуйста, что случилось? — спросила она с тревогой.

— Повстанцы вырезали всю заставу на излучине Ветреной реки, — ответил капитан мрачно, — проклятые гроу! Кто бы мог подумать — с помощью волков!

— Что значит «с помощью волков»? — искренне удивилась Габриэль.

— Волки ночью сняли всех наших часовых. Я сначала думал, что это были собаки, но нет, это были настоящие волки — порвали всем глотки, — капитан постучал носком сапога по камню, — кто-то привёл их туда и натравил.

— Волки что же… слушаются людей? Но… как такое возможно? — у Габриэль даже холодок пробежал по спине.

— В этом диком краю, синьорина Миранди, возможно всё, — ответил Корнелли с какой-то досадой в голосе, — знал бы я как справиться с этой проклятой горской магией! Если только перебить всех этих колдунов по одному! Уж не знаю как, но они умеют подчинять себе волю животных, иначе чем ещё объяснить то, что я видел своими глазами?

— Но как можно подчинить себе волю зверя? Да ещё волка! Это же…

Она даже растерялась, не найдя подходящих слов.

— Вы слышали что-нибудь о чьеру? — капитан посмотрел на Габриэль внимательно.

— Я кое-что читала о них в книге легенд, но это же легенды! Вы что, хотите сказать, что они, и правда, существуют? Красноглазые волки и беркуты, и …

Она развела руками.

Корнелли посмотрел куда-то вдаль на белые шапки Сорелле и произнёс задумчиво:

— Раньше я тоже не верил. Но… я уже давно на границе. В каждом клане горцев есть такие колдуны, которые умеют вселяться в лошадь или волка, вообще в какого-нибудь зверя, и заставлять его делать то, что им нужно. Понимаете, они могут видеть глазами зверя, управлять его телом, подчинять его волю… Раньше их было больше, но после восстания мы устроили настоящую охоту на них. Так что сейчас их остались лишь единицы. И мы думали, что победили, но выходит, что не всех, потому что то, что я видел под Инверноном — это сделал один из чьеру. А затем уже пришли люди и добили тех, кто спал.

— Добили?

— Да, вырезали всю заставу. Я знал этих людей… Среди них был сын синьора Алигретти, вы, кажется, знакомы с этой семьёй? Младший сын…

— Марио? Боже, как ужасно! — прошептала Габриэль.

— Да, Марио. Простите за то, что я вам это рассказываю, но, кажется, впереди нас ждут не лучшие времена. Не знаю, где они появятся в следующий раз — может и где-то под Эрнино. Теперь будем прочёсывать здесь всё. И вашему отцу, кстати, стоит быть осторожнее в полевом лагере. Я, пожалуй, заеду к нему сегодня, предупрежу — они всё-таки на отшибе и у них нет там никакой охраны. Да и к тому же я давно хотел засвидетельствовать ему своё почтение, — улыбнулся капитан.

— Спасибо, — рассеянно ответила Габриэль, а затем спросила с тревогой. — Но… скажите, получается здесь, в окрестностях Волхарда, тоже опасно? Даже днём?

— Если речь о нападениях, то чьеру предпочитают действовать ночью. Нападений днём я не припомню. Да и то — удалённая застава, где было всего два десятка человек, а здесь — гарнизон и целый город — сюда они вряд ли сунутся. Но всё же — будьте осторожны, синьорина Мирнади… на всякий случай. И, кстати, вы ничего не видели странного в Волхарде в последнее время?

— Странного? Например?

— Незнакомых людей? Чтобы кто-то необычно себя вёл? Чужие повозки? Большое количество еды неизвестно для кого? — капитан смотрел на Габриэль с участием.

— Вы же не хотите сказать, что мессир Форстер мог такое допустить? — искренне удивилась она.

— Форстер? Нет, не думаю, что он сам. Он далеко не такой дурак, чтобы после всего путаться с повстанцами. Но его люди вполне могут помогать кому-нибудь из горных братьев.

— Нет, — она задумчиво покачала головой. — Я ничего такого не видела.

— Знаете, эти повстанцы могут прятаться среди пастухов и в отгонах, и даже хозяева могут не знать о том, что среди их наёмных рабочих есть кто-то из горных братьев. А разве проверишь здесь всех пастухов или стригалей, особенно в сезон летних работ? Сейчас, конечно, стало проще, а в то время, когда я служил ещё лейтенантом, здесь были дремучие леса, а в них — полно горных братьев с ружьями, волками и со всей их магической ересью. Копали ямы, ставили ловушки… Наших много тогда погибло — в этих лесах не слишком-то развернёшься на лошади, потом отец приказал выжечь здесь всё…

— Так, значит… То есть эти леса, и правда, сожгли? — удивилась Габриэль.

— Да. По большей части. Хотя… кому-то и на руку, — криво усмехнулся капитан, — Форстер вон своего не упустил — теперь ему есть где пасти своих овец. А, может, оно и к лучшему: глядя на этого выскочку, некоторые покладистые кланы взялись за ум и тоже стали заниматься овцами. Даже решили создавать какой-то свой торговый союз: говорят, Форстер этой зимой вёл переговоры с герцогом Таливерда. Видите, синьорина Миранди, мы несём этим дикарям цивилизацию. Но, как и всегда с дикарями, им, конечно, это не нравится. Они предпочитают молиться своим идолам, трубить в рог, бегать с ружьями по лесам и убивать наших солдат.

— А… чего они добиваются? Эти повстанцы? — спросила Габриэль задумчиво. — Зачем они нападают на заставы, если война закончилась?

— Они идиоты… уж простите, синьорина Миранди! Их война проиграна уже очень давно. А после того, как подписали Трамантийский мир, им следовало бы смириться, возиться со своими овцами, а не дразнить короля. Но они то и дело убивают наших солдат. Вот из-за них и принимают закон об экспроприации… вы же наверняка слышали? Голосование за него пройдёт в следующем месяце. Собирались раньше, но всё герцог Таливерда что-то тянул — вносил уточнения. И у нас были связаны руки. Но, как только его примут, мы заберём эти земли, и уж тогда покончим с бунтовщиками быстро. А пока их прикармливают люди вроде Форстера — одна резня будет повторяться за другой.

— Вы всё-таки полагаете… мессир Форстер может быть заодно с бунтовщиками?

Капитан вдруг улыбнулся, и произнёс чуть тише и совсем другим, более игривым голосом:

— Простите, я вас напугал своими рассказами! Вам не стоит беспокоиться об этом. Я просто… привёл Форстера в пример. Сейчас-то он вряд ли помышляет о свободе для Трамантии. После того, как он разбогател на своих овцах, ему нет смысла бегать по лесам. И хотя его земли тоже скоро отойдут короне, но в накладе он не останется. Так что не думайте об этом. Давайте лучше поговорим о предстоящем празднике…

— То есть, этот закон об экспроприации… он коснётся и Волхарда? — спросила Габриэль, срывая тонкий колосок и не глядя на капитана.

— Разумеется. Отец Форстера был бунтовщиком.

— Но ведь земли принадлежат мессиру Форстеру, а он присягал короне, его мать — южанка…

— Форстера разжаловали — он больше не офицер, а ещё он отрёкся от нашей веры, хотя его мать и была южанкой — теперь ему поблажек не будет, — отмахнулся Корнелли. — Но… не думайте об этом. У него достаточно денег, чтобы прожить и без всякого Волхарда. К тому же он весьма ловкий тип: насколько я слышал, он хотел выкрутиться, женившись на одной из бари, чтобы уйти из-под действия закона. Уверен так и будет — не зря же он всю зиму обхаживал дочерей Домазо и Бруно. Перепишет Волхард на жену, а на земли бари закон не распространяется.

Капитан вдруг осёкся, словно понимая, что сказал лишнего, и Габриэль тоже смутилась. Потому что они невольно коснулись не слишком приятной темы, и вообще разговор вдруг стал каким-то натянутым.

— А о чём важном вы хотели со мной поговорить? — Габриэль посмотрела капитану в глаза. — Вы написали в записке…

— Ах это! — он улыбнулся и чуть прищурился. — Я просто очень хотел увидеть вас и не знал, захотите ли вы также сильно увидеть меня, и поэтому… я так написал. Надеюсь, вы простите мне этот маленький обман? И ещё я хотел лично пригласить вас на праздник в гарнизон на следующей неделе. Вас и синьора Миранди. Наш майор выписал даже оркестр из Ровердо. Надеюсь, это сделает мою вину за этот обман не такой тяжкой?

И он снова ей улыбнулся. А улыбаться капитан умел весьма очаровательно.

Писем от Фрэн не было. Не было и почтаря — в этот день его место занимал хмурый седой старик, какой-то его родственник — почтарь уехал в Ровердо за сургучом, бечевой и мастикой. Габриэль забрала сельскохозяйственный журнал мессира Форстера и задерживаться не стала.

Она не спеша шла обратно, разглядывая Волхард, и думала почему-то совсем не о капитане Корнелли и своей кузине, а о том, что узнала о Форстере.

…Он может лишиться Волхарда?

Это звучало, конечно, странно. Ведь в его поведении на это ничто не указывало, да и вообще никаких признаков того, что вскоре у Волхарда может появиться новый хозяин, не было.

…А если это так? И что, интересно, он тогда будет делать? Уедет в Алерту? Бросит это всё?

Залитая солнцем долина на фоне белоснежных гор, тёмный бархат елей, обрамляющих усадьбу, и прозрачное зеркало озера — расстаться с этим местом для него будет не так-то просто.

…«Я горец, синьорина Миранди, до мозга костей, до самой последней капли крови во мне…»

В этот момент Габриэль почему-то стало жаль Форстера. Может потому, что она вспомнила, как они уезжали из Кастиеры, как продавали любимые вещи, как она прощалась со своим садом, с беседкой, в которой они сидели всей семьёй, со всей их счастливой жизнью…

Здесь его дом, могилы его родных, эти горы, которые он так любит…

Служить королю и воевать за корону, а потом лишиться звания, а может, и вообще всего? Что же это была за дуэль, из-за которой его разжаловали?

Она хотела спросить об этом у Корнелли — уж он-то наверняка знал, но это бы выглядело очень неподобающе: с чего бы ей вдруг интересоваться подробностями какой-то грязной истории, произошедшей из-за женщины? И она не спросила.

…«Он отрёкся от нашей веры».

…Интересно, почему? Из-за того, что его отца повесили? Это было бы логично.

Она думала о нападении на заставу, и о чьеру, и не могла поверить в то, что всё это правда. В то, что южане сжигали леса, чтобы истребить горных братьев, что искали и убивали колдунов в кланах горцев, и в то, что кто-то может вести за собой волков, чтобы убивать других.

…Как это ужасно…

И неожиданно это красивое место — дом, окружённый зелёным шёлком трав, и озеро на фоне далёких гор — всё это стало видеться ей теперь совсем в другом, более мрачном свете.

…Легенды легендами, но что именно из этого правда?

Да и Корнелли выглядел уж слишком серьёзным, рассказывая ей о нападении на заставу. И если он верит в то, что этих волков кто-то вёл, может быть, так и было?

А в книге о легендах всё было написано слишком примитивно, сказочно и просто. И ей хотелось расспросить кого-нибудь подробнее. Но кого?

Сам Форстер, как обычно отшутится, и скажет что-то неподобающее, да и веры ему ни на полсольдо. Может, Натана?

Габриэль посмотрела на предгорья, где бродили бесчисленные овечьи стада, и представила на мгновенье, что когда-то здесь всё было покрыто лесом.

…«Мы несем этим дикарям цивилизацию».

…А нужна ли им такая цивилизация? С выжженными лесами и рядами могил?

…Огнём и мечом…

…И если уж на то пошло, то мессир Форстер своими овцами и торговым союзом принёс сюда куда больше цивилизации, чем вся армия южан.

Она не знала почему, но этот разговор оставил в её душе неприятный осадок, хотя и закончился на приятной ноте — капитан Корнелли вручил ей конверт с приглашением на праздник.

…«…собирался жениться на одной из бари, чтобы уйти из-под действия закона».

Эти слова Корнелли стали для неё откровением.

…Так вот значит, зачем он приехал на свадьбу Таливерда…

А она думала, что он искал выгодный брак по финансовым причинам — хотел расширить своё влияние и войти в Торговую палату — торговать овцами по всей Баркирре. Что-то такое ей тогда о нём говорил отец. И она всё никак не могла понять: почему той осенью он сделал предложение именно ей? Ведь она бедна и у синьора Миранди не было никаких нужных связей, разве что в научном сообществе, но какая польза торговцу от профессора? И для того чтобы попасть в Торговую палату нужно было выбирать другое средство — их семья не самый короткий путь к этой цели.

А выходит, что ему нужна была жена-бари для того, чтобы вывести Волхард из-под действия закона об экспроприации? Но тогда почему он был так настойчив именно с ней? Почему из всех девушек на свадьбе он выбрал её — ту, которая его ненавидела? А если хотел жениться именно на ней, тогда почему делал всё, чтобы она возненавидела его ещё сильнее?

Эта мысль озадачила её настолько, что она даже остановилась на мосту через озеро, и долго стояла, глядя в прозрачную воду.

Его настойчивость и тогда была ей непонятна, но теперь…

Лучиана, Паола, Селеста, Джованна… Да любая из них душу продала бы дьяволу, лишь бы увидеть то кольцо, что Форстер предлагал ей в розовом саду. И все они — бари. А Паола так вообще двоюродная племянница самого герцога Таливерда. Джованна — дочь Домазо, а он председатель Палаты. И Форстер ведь так красиво ухаживал за ними, и любая из них бы согласилась. Так почему он пришёл к ней?

Из этих размышлений Габриэль вырвало неприятное ощущение того, что кто-то смотрит ей в спину, словно струя холодного воздуха скользнула меж лопаток, заставив вздрогнуть, и она резко обернулась, глядя на густые заросли на другом берегу. Ветви плакучих ив ласкали водную гладь и в тёмном зеркале озера неспешно плыли отражения облаков. Несколько уток с выводками утят скользили по воде, но больше никого не было.

Габриэль поёжилась и чтобы скорее стряхнуть липкую паутину страха, развернулась и поспешила к воротам усадьбы.

…Ей меньше надо думать о легендах горцев!

Она отдала журнал Натану и поднялась к себе. Дверь в её комнату, как ни странно, оказалась открыта.

Кармэла стояла посреди комнаты, зажав рот рукой, а перед глазами Габриэль предстала жуткая картина: её постель изорвана в клочья, дверь внутри исцарапана, по всему полу виднеются следы золы из камина и задвижка на окне сломана. В стекле зияла приличная дыра и на раме остались клочья шерсти.

А Бруно исчез.

— Вот же паршивец! Уж я скажу хозяину! Чего-то наш пёс взбесился, — раздался за спиной голос дворецкого.

— Натан, пожалуйста, не говорите мессиру Форстеру о том, что сделал Бруно! А то он его накажет, а это я виновата — я его закрыла и ушла, а он, очевидно, волновался, — Габриэль посмотрела на него умоляюще.

— Так-то оно так, синьорина Миранди, да уж больно на Бруно это не похоже, — задумчиво произнёс Натан, — но раз вы просите — в этот раз не скажу, да только если такое ещё раз повторится…

— Не повторится, — улыбнулась ему Габриэль.

Стекло в окно вставили до приезда хозяина. Форстер вернулся уже на закате и Габриэль с ним не встретилась. И это было к лучшему, потому что ей было о чём подумать в одиночестве — она снова перечитала книгу с легендами, на этот раз ту главу, в которой говорилось о чьеру.

И если отбросить всю сказочную мишуру, которая украшала легенду о появлении первых чьеру в Трамантии, то главное, что Габриэль поняла из книги — эти люди умеют вселяться в разум животного и подчинять его себе. Могут видеть всё его глазами, ощущать всё его телом, заставить зверя делать то, что нужно человеку. Но подчинить можно не любое животное — это зависит от дара. И чем сильнее дар, тем большее количество зверей и птиц будут подвластны чьеру. А Царица гор может повелевать всеми, и это именно она наделила каждый клан крупицей своего дара, чтобы люди жили в согласии с животными.

Габриэль вспомнила, как отец рассказывал ей о диких племенах, и о колдунах, которые ходили в шкурах зверей, чтобы перенять их могущество. А ещё — как они однажды с отцом отправились в Алерте на представление — сеанс гипноза, и там человек в клетчатых штанах и странном колпаке заставлял добровольцев делать совершенно глупые вещи. И если предположить, что это вот такой же гипноз, то получается, капитан Корнелли может быть прав: чьеру, действительно, существуют, и тогда они, и правда, могли напасть на заставу под Инверноном.

Сегодня она спросила Натана о том, встречал ли он хоть одного чьеру на самом деле, но дворецкий долго и путано рассказывал ей ту же легенду, что и в книге, и в итоге Габриэль поняла — он просто не хочет об этом говорить.

Она отложила книгу, снова забралась на подоконник и принялась смотреть на звёзды. Здесь в Трамантии они были необыкновенные — большие и яркие, каких никогда не бывает в Алерте из-за морской влаги, и ей очень нравилось рассматривать ночное небо.

…А что если спросить о чьеру у Форстера? Он же сам ей дал эту книгу, вопрос будет вполне уместным… И о том, что было под Инверноном… И про закон об экспроприации. Хотя нет, это, пожалуй, будет неуместно: раз никто об этом не говорит, и он не женился на одной из бари, значит, он как-то иначе решил этот вопрос. И её интерес будет превратно истолкован. Но всё-таки… может быть, удастся выведать у него это как-то невзначай…

Она была озадачена всем, что узнала. И даже хотела вечером поговорить с отцом о легендах, но тот был настолько погружен в работу, что ровным счётом ничего не видел и не слышал. Мессир Форстер отвёл ему отдельную пустую комнату в ремонтируемом крыле, и там синьор Миранди второй день подряд ползал на коленях среди множества костей, описывая и нумеруя их, и пакуя в деревянные ящики с соломой. Он был всклокочен, бормотал что-то себе под нос, и за каждым ухом у него было заложено по угольному карандашу, он смотрел на Габриэль, словно она была из стекла, а сам шептал, ставя крестики на листе: «Малоберцовая кость… Кости заплюсны…»

Наконец она решила поговорить об этом с самим мессиром Форстером. По крайней мере, о правдивости легенд она может у него узнать, к тому же он и сам охотно говорит о магии горцев, стоит только поставить под сомнение её существование.

А ещё она весь вечер вспоминала обстоятельства их знакомства прошлой осенью, и всё пыталась понять — почему Форстер был так настойчив со своим предложением. До сегодняшнего дня она воспринимала всё это как дурацкую шутку, как его уязвлённую гордость — он всего лишь хотел выиграть пари у синьора Грассо…

Она и предположить не могла, что ему и в самом деле был так необходим брак с одной из бари. Хотя теперь ей стало понятно, почему он ухаживала так трепетно именно за Паолой, Джованной и Селестой. И каждая из них была бы согласна, если бы он сделал предложение…

А он полез изучать финансы семьи Миранди, он читал ей проповеди у пруда, предлагая подороже продать свою молодость, он стрелялся на дуэли с Корнелли в то утро, а затем сразу же приехал к ней с кольцом, и то, как он настаивал, давая ей время на то, чтобы подумать, и то, как злился — всё это говорило о том, что его предложение не было дурацкой шуткой. Несмотря на её шараду, на её колкости, на то, что она узнала о его споре и его словах о «шляпках», несмотря на все её отказы…

…«Подумайте над тем, что этот брак будет выгоден нам обоим».

Теперь она поняла истинный смысл его слов.

Она лежала в кровати, ворочаясь с боку на бок и вспоминая подробности их разговора в розовом саду, и совсем запуталась.

…Если ему нужна была бари, то почему именно она? Почему не Селеста? Почему не Паола, которая заведомо была согласна?

…«Я знаю о вас всё: что вы любите вальсы, пирожные и розы, вы сентиментальны, принципиальны и очаровательны. Вы мне нравитесь. И забудьте всё, что я говорил вам до этого: я был не прав, к дьяволу принципы, я смогу быть вам хорошим мужем, Элья!»

И всё просто потому, что она ему понравилась? Нет, нет! Это не может быть правдой…

Всё что она успела за это время узнать о хозяине Волхарда, так это то, что мессир Форстер совсем не похож на легкомысленного человека. Он умён, хитёр, бесстрашен. Он человек страстный и он опасен.

И если это не месть за то унижение, которое он испытал на свадьбе, тогда что? Зачем тогда она здесь?

…«Я не стар, не уродлив. Я приятный собеседник и хороший любовник».

И от этого воспоминания ей даже стало неловко, потому что так некстати вспомнилось, как они стояли в пещере, и она рассматривала шрамы на его груди.

…«Да и кто сказал, что вы не сможете меня полюбить?»

…Пречистая Дева! Огради меня от дурных мыслей, укажи правильный путь…

Она стала беззвучно молиться, чтобы скорей прогнать неприличные воспоминания, и не находила себе места, сон не шёл, и она всё ждала, надеясь услышать возню Бруно за дверью. Но было тихо.

Бруно так и не вернулся.

И она, наконец, заснула, скомкав одеяло и разбросав подушки.

А ночью ей снова приснился мессир Форстер.