Глава 20. О том, что немного театра в жизни может быть очень кстати

Когда они вернулись, Натан остановил Габриэль в холле и произнёс шёпотом:

— Синьорина Миранди, я насчёт Бруно… Вы просили не говорить хозяину про его непослушание, но ежели вы будете его искать, то он прячется в оранжерее. А вчера и вовсе там спал, и другие собаки с ним, так что, я тут подумал — вы бы закрывали дверь туда, а то они всё вам повытопчут.

— Спасибо, Натан, — ответила Габриэль устало, — я буду закрывать.

Она поднялась к себе и заперлась в комнате, отправив Кармэлу спать. А сама села на подоконник, подтянув колени к подбородку и долго сидела, глядя на звёзды и думая обо всём, что произошло. Сейчас, в одиночестве, она, наконец, снова смогла мыслить рационально.

Но увы, от этого было только хуже. Когда схлынули все эмоции и остались только доводы разума, она с сожалением поняла, что если синьор Грассо или сестра Форстера, или капитан Корнелли, в чьей деликатности она теперь уже не была так уверена, если кто-то из них расскажет о том, что происходило здесь, то ей нет смысла надеяться на то, чтобы получить место у родственницы Франчески. Ей нет смысла надеяться на любое приличное место в столице. Ни в один дом её ни возьмут гувернанткой, ни экономкой, ни компаньонкой. И будущее казалось ей беспросветным. Но хуже было то, что она совсем запуталась в себе — не понимала, что именно произошло сегодня между ней и Форстером.

Раньше он всегда держался на расстоянии, и раньше он был сдержан — не позволял себе ничего подобного, даже когда они были наедине в той пещере. Но сегодня…

Этот разговор на лестнице, этот поцелуй, его взгляд, в котором можно было утонуть…

Но и это было не самым страшным. Самым страшным оказалось другое — что-то изменилось в ней самой, потому что она теперь не в силах расстаться с этими воспоминаниями. Не в силах унять сердцебиение и забыть прикосновение его губ, и его дыхание опалившее кожу…

Габриэль прислонилась лбом стеклу и закрыла глаза.

…и его голос, произносящий её имя так, что внутри всё сжималось, и то, как он смотрел на неё.

И ей бы ненавидеть его сейчас всеми фибрами своей души, а она не может. Ей бы испытывать стыд за всё, что случилось — ведь приличная девушка обязана стыдиться подобного, а она не может. Ей бы молиться Пречистой Деве…

…а она не может!

Всё что она может — сидеть вот так, рассеянно глядя на огромные звёзды, и перебирать мысленно воспоминания об этих моментах. И думать о том, что завтра она увидит его снова, и одновременно и бояться до ужаса, и желать этой встречи.

…Габриэль Миранди, какая же ты дура! Ты же идёшь прямиком к краю пропасти!

Ей хотелось поговорить с кем-нибудь…

…Если бы мама была жива!

Хотя, скорее всего, синьора Миранди велела бы ей провести эту ночь в молитве, прося у Пречистой Девы прощения за греховные мысли, а затем собрать вещи и срочно уехать в Алерту, изложив всё синьору Миранди с присущей ей прямотой.

…Жаль, что всё это нельзя написать Франческе!

Она вздохнула, спустилась с подоконника, поставила свечу в небольшой фонарь, взяла ключи и вышла из комнаты. В своих размышлениях она совсем забыла о том, что сказал Натан — нужно закрыть двери в оранжерею и выпроводить оттуда собак. А заодно и узнать — всё ли в порядке с Бруно — какой-никакой, а он тут единственный её собеседник, которому можно доверять свои тайны. Пора ему уже перестать на неё дуться!

Она решила не идти через задний двор, помня слова Ханны и предупреждения Форстера, а направилась через то крыло дома, что было на ремонте.

В принципе, идти можно было и без фонаря — огромная луна взошла над горами, освещая пустые комнаты, и Габриэль, проходя мимо накрытых полотном портретов, думала о том, что завтра ей, наверное, стоит поговорить с Роминой — она может пролить свет на прошлое брата. А прошлое Форстера не покидало её мыслей последнее время.

Бруно, и правда, оказался в оранжерее, лежал, положив голову на лапы, возле скамьи, на которой она сидела в прошлый раз, а рядом расположились ещё несколько псов.

— Ну, и долго ты будешь на меня дуться? — спросила Габриэль, присев рядом и погладив пса по голове.

Тот как-то заскулил, почти взвизгнул, вскочил и лизнул Габриэль в щёку, а потом — ещё и ещё…

Соскучился…

— Фу, Бруно! Фу! Ну хватит уже! — она рассмеялась и внезапно обняла пса, прижав его к себе. — Я тоже соскучилась… Пойдём? Но сначала давай выпроводим твоих друзей.

Она встала и принялась выгонять остальных собак. Те поднялись лениво, и нехотя удалились, всем своим видом демонстрируя полное несогласие. Габриэль закрыла выход из оранжереи в парк и направилась внутрь дома. Она погасила свечу и шла медленно по лунным квадратам, снова думая о Форстере, когда внезапно её внимание привлекло странное мерцание среди деревьев со стороны парка, и Габриэль осторожно подошла к окну.

Окна выходили на развалины замка. Скрытые в густом кустарнике и зарослях плюща, она были невидимы, но она знала, что мерцание исходит оттуда, из-под нагромождения камней, словно кто-то ходит там внутри с зажжённой свечой.

Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе у Габриэль — она вспомнила, как Бруно оттаскивал её от этих развали в тот день, когда она хотела их осмотреть. И в тот же момент огонь погас, а Габриэль отпрянула от окна и поспешила к себе в комнату.

Ей стало страшно. Мысли одна хуже другой полезли в голову. Не зря же Бруно в прошлый раз не давал ей туда зайти! И что там может быть?

Она закрыла дверь на задвижку и даже окно, хотя ночь была тёплой, и долго вглядывалась в темноту, но ничего подозрительного не увидела, лишь спокойную гладь озера, да дрожащую в нём призрачную луну.

В конце концов она забралась в постель и позволила Бруно лечь рядом. Пёс был только рад и развалился на кровати, будто так и надо, а Габриэль погладила его, снова подумав о Форстере, и произнесла со вздохом:

— Эх, Бруно, Бруно! Как же тебе просто с твоим хозяином! А что мне с ним делать?

…Как мне не думать о нём?

И с этими мыслями она и заснула.

Утром Габриэль поймала себя на мысли, что слишком много времени проводит у зеркала. И слишком долго выбирает платье. Хотя выбор и был небогат. Но в это утро она надела свой лучший наряд и сделала причёску, ту которая, как она знала, идёт ей больше всего, пусть и не слишком практична. И хотя Кармэле она объяснила это тем, что не хочет, чтобы сестра Форстера подумала, что она вынуждена носить её платья из-за скудности своего гардероба, но где-то в глубине души она знала правду…

Все эти прихорашивания перед зеркалом не для Ромины. Они для того, чтобы достойно выглядеть перед Форстером. Пусть он не подумает, что его поцелуи или слова хоть что-то значат для неё! Она не будет выглядеть бледной и смущённой! Она будет выглядеть спокойной и уверенной в себе.

Только это тоже не было правдой.

Но она ни за что бы себе не призналась в том, что очень хочет выглядеть неотразимо, просто чтобы он заметил…

Габриэль стояла у окна в коридоре второго этажа дома и придумывала слова приветствия, чтобы они выглядели обыденно и безразлично, и даже не понимала, зачем это делает — ведь раньше для этого ей не нужно было подбирать слов. Но сегодня она, почему-то сильно волновалась и боялась спуститься вниз, в столовую.

Внизу, на подъездной аллее, мессир Форстер и синьор Грассо садились на лошадей, и их провожал Натан. С ними были собаки и ружья, и Габриэль поняла, что они собрались на охоту. И с одной стороны она даже обрадовалась этому: их, скорее всего, не будет до позднего вечера, но с другой стороны…

…с другой стороны это почему-то её расстроило.

Она прислонилась к стене, спрятавшись за тёмно-зелёной портьерой, и принялась наблюдать за мужчинами, точнее, за одним из них.

Почему-то сегодня она как будто впервые увидела, как прекрасно Форстер держится в седле, и то, как он управляется с ружьём, как отдаёт распоряжения, будто отсекая воздух правой рукой… И сегодня она вглядывалась в его лицо так, словно тоже видела его впервые… И не могла объяснить себе этого жадного интереса и любопытства.

…у него обаятельная улыбка…

…и когда он удивлён, то приподнимает левую бровь…

…а когда лукавит, то всегда щурится…

…и от загара его глаза кажутся ещё более синими…

— Доброе утро, Габриэль!

Она даже вздрогнула. Голос Ромины вырвал её из этого тайного созерцания, и ей стало жутко стыдно за то, что сестра Форстера застала её за таким неприличным занятием, как подглядывание.

— Я… смотрела… какая погода, — Габриэль почувствовала, как краснеет.

— А, погода прекрасная! Хотя уже и очень жарко, — ответила Ромина, сделав вид, что не заметила двух фигур на подъездной аллее, но в глазах её всё-таки замерли смешинки понимания. — Позавтракаете со мной? Мой брат и Винсент поехали посмотреть на охотничьи угодья, думаю, раньше вечера их ждать не стоит. А тут, знаете ли, со скуки можно помереть — ничего, кроме болтовни с Натаном о жаре да земляничном пироге.

— Да, конечно, — ответила Габриэль, ещё больше смутившись.

За завтраком больше говорила Ромина. Она вызвала служанок, и построив их вдоль стены, принялась раздавать задания, успевая при этом мазать маслом хлеб.

— Алекс совсем не занимается домом, я прошлась по верхнему этажу — Царица гор! Везде пыль и паутина! Этому дому не хватает хозяйки, — попутно она разъясняла для Габриэль свои задания. — Подушки просушить все, и перины! Одеяла, пледы, шкуры — всё на солнце! Вымыть окна в коридорах! А вы займётесь потолками — дом полон пауков! Как думаете, Габриэль, может, сменить портьеры на втором этаже? Деревья подросли, так что света и так мало, а тут ещё этот зелёный бархат! И он, кстати, уже давно не в моде. Анна, не стой столбом — живо поищи в кладовой, в прошлом году я привозила приличный отрез голубой тафты, надеюсь, вы не нашили из неё себе чепцов?

Она отправляла служанок одну за другой, и те приседали в реверансе и уходили быстро, без всяких возражений и вопросов, сказав лишь короткое: «Да, мона». А Габриэль поняла, что все они одновременно уважают, но и побаиваются Ромину, впрочем, это было и неудивительно. Её брат говорил с мужчинами ровно также. Со служанками он, конечно, был более мягок, но умение давать понятные и чёткие указания таким тоном, что никому и в голову не приходило возражать — эта черта у них с сестрой была общая. И Габриэль поймала себя на мысли, что наблюдая за Роминой, она невольно замечает в ней черты её брата, те, на которые раньше совсем не обращала внимания. Она будто видела его теперь через какую-то совсем иную призму, и делала для себя странные открытия.

Она хотела расспросить о том, что стало с Анжеликой, но едва закончился завтрак, как появился Натан с пером и бумагой, и оказалось, что Ромина на сегодня запланировала ревизию посуды и всякой утвари, так что Габриэль разговор пришлось отложить. И после завтрака она отправилась в оранжерею, потому что не могла усидеть ни за чтением, ни за рукоделием, а уходить далеко от дома ей было нельзя. Новые чувства и новые страхи будоражили её ум, и она не находила себе места, думая то о Форстере, то о своём возвращении в Алерту, или о том, что скажет синьор Грассо, когда вернётся в столицу. А ещё о том, кто хотел убить её и зачем, раз это была не Ханна?

Направляясь через задний двор к оранжерее, она вдруг вспомнила вчерашний огонь в развалинах замка, и повинуясь совершенно странному внутреннему порыву, свернула в сторону густых зарослей. Сейчас, при свете солнца, всё казалось не таким уж страшным, как вчера ночью, и Габриэль решила просто взглянуть, есть ли там чьи-нибудь следы, и если это так — рассказать об этом Натану. То, что затея эта глупая, и может закончиться плохо, ей подумалось мимолётно, но сегодня она была сама не своя, и не могла мыслить рационально. Просто эта загадка, одна из многих в этом доме, имела довольно простую отгадку, и получить её можно было здесь и сейчас.

Габриэль неторопливо пробралась по довольно хорошо сохранившейся лестнице, и аккуратно отодвинув свисающие плети плюща, осторожно прошла внутрь. Наверное, это когда-то был холл или гостиная — какая-то большая зала, от которой сейчас почти ничего не осталось, кроме стен. Пожар уничтожил деревянные перекрытия, они обрушились вместе с крышей, а затем, со временем, оставшиеся кучи мусора покрыла трава и вездесущая ежевика, но посреди зелёного ковра Габриэль различила едва заметную тропинку, ведущую к провалу в следующей стене. Только она хотела ступить туда, как появился Бруно и снова, как и в прошлый раз, попытался ей помешать, но теперь она не стала его слушать, подобрала платье и осторожно прошла по тропинке, наступая в те же самые места, где явно остались следы. Остановившись перед провалом в стене, она перевела дух, чувствуя, как ей становится немного страшно, но посмотрев на Бруно, Габриэль подумала, что, будь там кто-нибудь опасный, пёс бы залаял. Она раздвинула ветви проросшей на пепелище берёзы и заглянула внутрь.

Там оказалась ещё одна комната с обвалившимся потолком и ковром ежевики на полу, и ничего примечательного в ней не было, но Габриэль заметила, что в некоторых местах побеги растений перевёрнуты так, что видна сизая изнаночная сторона листа. Она оглянулась и прислушалась. Снаружи в ветвях щебетали птицы, и солнце немного просвечивало сквозь листву над головой, но здесь, в развалинах, было совсем тихо — ничто не нарушало покой разрушенного замка. Габриэль взяла палку и аккуратно приподняла побеги ежевики. Под ними обнаружились длинные свёртки, и она догадалась, что в них ещё до того, как кончиком палки осторожно развернула промасленную ткань.

Ружья.

Она приподнимала ветви, и повсюду под ними лежали такие же свёртки, и коробки, в которых, как она поняла, были патроны.

…Милость божья!

Сердце забилось испуганно, и в висках застучала кровь. Габриэль отбросила палку, приподняла платье и поспешила наружу.

…«И, кстати, вы ничего не видели странного в Волхарде в последнее время? Незнакомых людей? Чтобы кто-то необычно себя вёл? Чужие повозки? Большое количество еды неизвестно для кого»?

Слова капитана Корнелли сейчас всплыли в голове сами собой.

…О нет! Нет! Нет! Только не это! Неужели же Форстер связан с повстанцами? И с тем, что произошло на заставе под Инверноном? Но… как же так? Он замешан в убийстве королевских солдат? О нет! Это же верная погибель! Ведь если об этом узнают…

…А если узнают о том, что она видела тайник в развалинах?

От этой мысли у неё всё похолодело внутри.

…Ведь кто эти повстанцы — люди, что ненавидят и убивают южан…

Она южанка, а значит враг…

***Продолжение от 15 ноября***

Габриэль не знала, что делать. Единственное, что пришло на ум — может, стоит рассказать Ромине? Вряд ли она знает обо всём этом. Судя по тому, что Габриэль слышала от неё, сестра Форстера никогда бы не ввязалась в такое безумие — ведь это верная гибель всему тому, что она отстаивала все эти годы. И если Форстер в этом замешан — она сможет его убедить отказаться от нападений на заставы. Да и здесь синьор Грассо! Он тоже вряд ли захочет иметь дело с повстанцами.

Эта мысль её немного успокоила — скорее всего, пока они здесь, ничего плохого случиться не должно, но она мучилась дилеммой, торопливо шагая к дому: поговорить об этом с Роминой или лучше держать язык за зубами.

В итоге она решила всё-таки рассказать ей о своей находке, и надеяться на здравомыслие сестры Форстера и её житейскую мудрость. Мысль о повторении всех тех ужасов, что происходили здесь, когда шла война, когда южане сжигали леса в поисках повстанцев, приводила её просто в ужас.

Она быстрым шагом пересекла задний двор и прошла в ту часть дома, где находилась кухня и кладовые, и разыскала сестру Форстера — та как раз отчитывала кухарку за то, что в ларе с мукой было полно жуков. Габриэль деликатно покашляла, чтобы привлечь внимание.

Ромина оторвалась от своего занятия, стряхнула муку с рук и вышла в коридор. Габриэль оглянулась и отошла в сторону так, чтобы их разговор не достиг посторонних ушей, и кратко изложила суть дела. Но она даже толком не успела закончить свой рассказ, как услышала доносящиеся с лестницы шум и крики.

Мимо них пробежали две испуганные служанки с криками: «Солдаты! Солдаты!»

Габриэль посмотрела на Ромину, и увидела, как на её лице застыло выражение, точь-в точь такое, как она однажды видела у Форстера — будто лицо окаменело. Она развернулась резко и направилась в холл, прямая как струна, высоко держа голову, а Габриэль поспешила следом.

— Солдаты, мона Ромина! — воскликнул Натан, и растерянно посмотрел на дверь.

Габриэль бросилась к окну и увидела на подъездной аллее отряд в синих мундирах, и капитана Корнелли, который только что спешился у крыльца.

— …Божечки, что же это такое…

— …Царица гор! Да что же творится-то…

Служанки прильнули к окнам в страхе, причитая на все лады.

— Ну-ка живо закрыли рты! — рыкнула на них Ромина, и в её голосе прозвучали грозовые ноты. — А теперь выстроились так, словно к нам сам король пожаловал, и если какая из вас не улыбнётся господам в синих мундирах, я самолично спущу ей шкуру на конюшне!

Она перевела потемневший взгляд на Габриэль, наклонилась к ней и спросила как-то глухо:

— Вы же, надеюсь, понимаете, что Алекс в этом всём не может быть замешан?

А потом прошептала как-то обречённо:

— Царица гор… Нас всех повесят…

Сердце у Габриэль рухнуло, кровь застучала в висках, и даже руки и ноги похолодели. Она вдруг вспомнила всё…

…всё, что слышала от Ромины и Форстера, и от Корнелли, и вмиг картинка сложилась у неё перед глазами. Она представила на мгновение, как солдаты находят тайник с оружием, как факел падает на сено возле конюшни, как Форстеру заламывают руки и уводят его с собой… и виселицу…

И от этого зрелища, пусть и воображаемого, ей сделалось дурно.

— Вы что-то бледны как смерть, синьорина Габриэль! Выше нос. Вы же понимаете, что в наших общих интересах молчать об этой находке? Надеюсь, у нас не будет проблем с господами в синих мундирах? — спросила Ромина, выразительно посмотрев на Габриэль.

А затем пощипала щёки, пытаясь придать им немного румянца, и чуть потянула платье вниз, чтобы грудь в декольте смотрелась более призывно.

— У Корнелли нюх, как у гончей. Если он почует добычу, если он сам начнёт обыск — он выпотрошит Волхард, как фазанью тушку, он всё здесь перевернёт и найдёт то, что ищет! — горячо зашептала Ромина ей на ухо. — Всё, чего он хочет — повесить Алекса, уж поверьте! И он здесь неспроста. Так что… Вы же любите театр, Габриэль? Подыграйте мне. Понимаете, что нам всем сегодня понадобится немного театра?

Посмотрев на её сосредоточенное лицо, Габриэль судорожно сглотнула, кивнула, и ответила также тихо:

— Я больше люблю оперу, но вашу мысль я поняла. Можете не сомневаться…

И она тоже выпрямилась, расправила на плечах оборки и немного покусала губы.

…Пречистая дева, дай мне сил!

— Анна? Царица гор! Ты совсем что ли ум потеряла? Хватить реветь! Живо в кладовую, — рявкнула Ромина на служанку, которая вытирала слёзы, и швырнула ей ключ, — пять бутылок самого лучшего ликёра! И десять стаканов. Одна нога здесь — другая там! Ветчину и сыр! Или выдеру вас плетьми! Да приспусти бретельки, дура!

Они вышли на крыльцо вдвоём. И никогда ещё Габриэль не чувствовала такой нереальности происходящего. Ей казалось будто это вовсе не она, а какая-то другая девушка так широко и радостно улыбается капитану Корнелли, и так грациозно подаёт ему руку для поцелуя, и смущается под его взглядом, и трепещет ресницами, слушая его комплименты, и изображает искренний восторг от того, что капитан, наконец-то, смог приехать в Волхард.

И это не она, а кто-то другая, радуется тому, что сегодня надела своё лучшее платье, потому что капитан всё ещё стоит и смотрит на неё, и его глаза охватывают её всю жадно, и он не отдаёт распоряжения своим людям, а те лишь топчутся на лужайке. И это не она кокетничает с ним так, как никогда не кокетничала ни с одним мужчиной в жизни.

Где-то в глубине души ей было за это стыдно, и в то же время сейчас всё это казалось правильным.

Служанки появились с подносами, на которых красовались бутылки, стаканы, и тарелки с сыром и ветчиной, и улыбнувшись очаровательной, но насквозь фальшивой улыбкой, Ромина сказала капитану:

— Надеюсь, на этот раз нам нечего с вами делить, и вы приехали, чтобы просто отведать нашего ликёра?

Капитан повернулся к Ромине и тоже улыбнулся, но как-то надменно и холодно:

— За те годы, что мы с вами не виделись, я вижу, что вы нисколько не изменились, мона Ромина. Всё также пытаетесь меня умаслить? — Корнелли взял стакан с подноса, и отхлебнув, повертел его в руках. — Но ликёр всё также хорош, должен признать.

— Ну так угощайтесь, капитан. Прошлый год Царица гор благоволила нам, и вишня уродилась на славу, — Ромина повела рукой, указывая на вишнёвые рощи, и Габриэль подумала, что ни в одном театре она не встречала столь прекрасной актрисы. — А вам к лицу капитанские погоны. Что привело вас в Волхард?

Она улыбнулась лукаво и игриво одновременно, и добавила:

— Эти закуски для ваших людей, невежливо будет с нашей стороны угощать только вас, — она кивнула служанкам и те подошли к солдатам.

— Какая любезность! Или вам есть что скрывать, мона Ромина? — Корнелли подошёл к сестре Форстера вплотную, глядя ей прямо в глаза.

— Мой дорогой Энцо, — она улыбнулась безупречно вежливой улыбкой, — мой муж лечит самого герцога Сандоваля и его жену, мой брат готовится к вступлению в Торговую палату, а шерсть наших овец с некоторых пор идет даже на экспорт… по-вашему… нам есть что скрывать? — Ромина развела руками и усмехнулась. — Если только секрет разведения мериносов или рецепт вишнёвого ликёра!

— Ну или, например, вашего дядю Бартоло? — спросил Корнелли, ставя стакан на поднос и беря Ромину за локоть.

— Пфф! Так вы здесь за этим? Я удивлюсь, если старый пень вообще ещё жив! — фыркнула Ромина, изобразив натуральное удивление, но глаза её темнели с каждым мгновеньем. — Поверьте, я не видела его уже очень много лет. И потом, вы же знаете: никто не хочет смерти нашего мятежного дядюшки больше, чем я! Уж вам ли говорить, что, если бы я знала, где он, — Ромина чуть склонилась к Корнелли и добавила негромко, отчеканивая слова, — я бы первая вам его сдала.

— Я не забыл, что вы уже обманывали меня как-то, мона Ромина. И не один раз, — ответил Корнелли прищурившись.

— Зато, вы, похоже, забыли, что я сделала для Анжелики. Надеюсь, она в добром здравии…

— А, кстати, где же хозяин дома? Что-то я не вижу мессира Форстера? — Корнелли огляделся.

— Мессир Форстер на охоте, показывает синьору Грассо молодняк косуль.

— Ах, на охоте! Как удобно…

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Ромина уже без всякой улыбки.

— На заставу близ Луарно напали сегодня ночью, — резко ответил капитан, — и это дело рук вашего дяди. А мессир Форстер как раз отсутствует… Думаю, придётся всё здесь обыскать. Вы же не против? Если вам, конечно, нечего скрывать…

— А я так думаю, для начала неплохо было бы увидеть ордер… желательно, на бумаге. И желательно, за подписью вашего майора. Не сочтите за бестактность, но я только навела порядок в этом доме — не хочу, чтобы всё снова здесь перевернули, — произнесла Ромина холодно.

…Обыскать? Милость божья! Да, они же, разумеется, найдут тайник, раз даже она его нашла!

Сердце у Габриэль сжалось от страха, и картины одна ужаснее другой промелькнули перед глазами.

…Перед домом на траве разложены ружья…

…Огонь обволакивает конюшни…

…Форстера и Ромину солдаты ведут под руки…

И едва совладав с дрожью в пальцах, она окликнула Корнелли, и улыбнулась ему застенчиво и робко:

— Капитан?

*****Продолжение от 16 ноября*********

Он тут же обернулся и отпустил руку Ромины.

— Я хотела поговорить с вами, — Габриэль посмотрела на него беспомощно, изобразив растерянность и страх, — мы могли бы сделать это… наедине?

— Разумеется, — кивнул Корнелли, и они отошли в сторону, так, чтобы их разговор никто не мог услышать.

— Прошу вас, скажите — мы с отцом здесь что, в опасности? — спросила она, придав своему лицу выражение неподдельного испуга. — Думаете, нам лучше сейчас же уехать?

— Нет, нет, что вы, синьорина Миранди, вам-то уж точно не стоит ничего бояться. Мы заехали сюда просто… на всякий случай. Ищем одного человека, родственника Форстеров, а точнее — Бартоло Форстера, — ответил капитан тихо, — и кстати, вы не видели кого-нибудь подозрительного здесь в последнее время?

— Подозрительного? — Габриэль изобразила удивление. — Ну, вы знаете капитан, у Форстеров был день поминовения — полгода, как скончалась их мать — тут, конечно, собрались гости, но это всё серьёзные господа. Синьор Грассо приехал из Алерты, кстати, вы должны быть знакомы, я уверена. Он друг синьоры Арджилли и синьора Домазо. А мессир Форстер с синьором Грассо как раз сейчас охотятся на косуль — уехали после завтрака. Вот ещё Ромина. Мой отец пакует кости, — она сделала попытку улыбнуться, — герцог Сандоваль очень заинтересован этими находками, обещал прислать сюда ещё людей. В основном это все, кто здесь был всё это время. Закупщики ещё приезжали — какие-то контракты на поставку мяса для армии, как я поняла. Я не очень в этом разбираюсь, — Габриэль виновато развела руками, — но мессир Форстер почти всё время проводит здесь… А что именно случилось?

— Ещё одно нападение, точь-в-точь как в Иверноне, хотя и неудачное. И теперь я точно знаю, что это был Одноглазый Форстер! Проклятье! — капитан посмотрел куда-то в сторону озера.

— Одноглазый Форстер? — переспросила Габриэль.

— Ну да. Это кличка Бартоло Форстера.

— У него что, и правда, один глаз?

Она спросила, а у самой от страха ослабели колени, потому что ответ был очень предсказуем.

— Да, в одной из стычек его ранили, и теперь он щеголяет со стеклянным глазом. Но в этот раз мы его непременно поймаем, — усмехнулся капитан, — завтра приезжает мой отец, а с ним ещё люди. Мы перевернём всю долину, ему негде здесь укрыться. Мы перекрыли все ущелья, и солдаты ждут Одноглазого под каждым кустом — ему некуда отступать. Так что мы его поймаем, это только вопрос времени, где бы он ни прятался. И кто бы его ни прятал…

— А что потом?

— А потом их всех повесят. Ну или расстреляют. И тех, кто укрывал проклятого бунтовщика — тоже.

Габриэль принялась расправлять складки на платье и чувствовала, что пальцы её совсем не слушаются.

…Одноглазый…

…Милость божья!

…Значит, Форстер её обманул! Он знал, кто такой этот стригаль, который вовсе и не стригаль…

…«Вы же, надеюсь, понимаете, что Алекс в этом не может быть замешан?»

…Конечно, он замешан! Какая глупость! Какая неимоверная глупость!

…Да провалились бы вы, мессир Форстер!

Она вдохнула поглубже.

— Раз вы говорите, что нам ничего не угрожает, то и забудем о них. Я уверена, вы поймаете этого Одноглазого. Меня волнует совсем другое, — произнесла она, глядя на озеро, — и я хотела спросить вас кое о чём.

— О чём?

— Я очень волнуюсь за свою кузину Франческу! Я здесь уже столько времени, а от неё было только одно письмо, и я хотела вас спросить: ведь её кузен Федерик уже должен был приехать? Может, есть какие-нибудь вести от него? Поверьте, я очень встревожена, — Габриэль понизила голос, — я могу быть с вами откровенна?

— Да, конечно! — Корнелли склонился к ней, поддерживая за локоть, и они ещё отошли в сторону.

В другое время она бы не позволила капитану так прикасаться к её руке, но сейчас только его внимание к ней удерживало Корнелли от того, чтобы отдать распоряжение на обыск своим солдатам. И от того, чтобы заняться им самому.

— Она ожидала предложения от вашего друга — капитана Моритта. И от неё нет никаких вестей, а ваш друг всё ещё не приехал. Быть может, вам что-то известно?

— Н-нет, поверьте, я знаю не больше вашего, — капитан сдержанно улыбнулся.

Его лицо было совсем близко, и Габриэль даже почувствовала запах его одеколона, а сама краем глаза наблюдала, как солдаты налегают на ликёр и закуски, и служанки наливают им снова и снова.

И она продолжала флиртовать с капитаном, наверное, ещё добрых полчаса, говоря о том, как же скучно в Волхарде, где все разговоры с утра до вечера только об овцах. И уверила его в том, что непременно приедет на праздник святой ровердской Девы, и что все танцы, которые там будут, она обещает ему. Её смущение, и робость, и румянец, и дрожащий голос капитан отнёс, разумеется, на свой счёт, и он даже представить не мог, от какого именно стыда и страха пылают щёки синьорины Миранди.

Пока они разговаривали, солдаты успели опустошить не одну бутылку, а служанки успели не раз и не два сбегать за закусками, и не скупились подливать в стаканы, улыбаясь и кокетничая.

И когда дело дошло, собственно, до дела, и бумага на обыск была предъявлена, солдаты нехотя обошли особняк, осмотрев комнаты, и веревки с подушками, что сушились на заднем дворе, заглянули на конюшню, в погреба, и ткнув шестом пару раз в копну сена, пожали плечами. В итоге доложили капитану, что никого и ничего найти не удалось. Корнелли участия в обыске не принимал, посвятив это время беседе с синьориной Миранди.

— Мой отец приезжает завтра, и останется на праздник, — сказал капитан, задумчиво глядя на далёкие пики Сорелле, — боюсь, у нас тут предстоят жаркие дни — он будет сильно недоволен всеми этими событиями. Что же, я должен попрощаться, синьорина Миранди. Простите, что всё это доставило вам определённые неудобства, но такова моя служба.

Он наклонился и поцеловал её руку, и удержал неприлично долго. И не будь на ней перчаток, он наверняка бы почувствовал, какие ледяные у неё руки. А она вспыхнула от неловкости, потому что видела, как смотрит на неё Ромина, и служанки, прильнувшие к окнам, и спрятав взгляд, ответила:

— Не извиняйтесь, я всё понимаю: вы служите королю, как истинный южанин. Я желаю вам поймать их как можно скорее, — и она улыбнулась ему, постаравшись вложить в улыбку всё свое обаяние.

Но, сказать по правде, у неё уже скулы болели от фальшивых улыбок и напряжения. На прощанье Корнелли снова поймал её руку и, целуя, произнёс:

— Если честно, я так рад… Сюда должен был ехать Анжело, но я напросился сам, потому что очень хотел вас увидеть, — и капитан посмотрел на Габриэль таким взглядом, что сердце у неё ушло в пятки, и добавил тише, — я не в силах был ждать дня ровердской Девы.

Габриэль залилась румянцем и опустила ресницы так, словно его слова, и правда, взволновали её…

Конечно, она была взволнована, тем, что он говорил, только вряд ли он мог понять, что именно послужило этому причиной…

Она ещё постояла на подъездной аллее, глядя вслед удаляющемуся отряду, и видела, как капитан обернулся и помахал ей рукой, и она помахала в ответ.

Когда, наконец, синие мундиры скрылись из виду, Габриэль шагнула на крыльцо и, прислонившись к стене, медленно опустилась на нагретый солнцем гранит ступеней, чувствуя, как дрожат ноги от того, что опасность, наконец, миновала. Рядом присела Ромина, накрыла её руку своей ладонью, сжала порывисто холодными пальцами, и посмотрела чуть прищурившись. И Габриэль показалась в этом взгляде очень странная смесь благодарности, осуждения и понимания. А потом Ромина махнула служанке с подносом, взяла стаканы, и щедро плеснув в них ликёра, протянула один их них Габриэль:

— Спасибо! — произнесла она коротко, тюкнув бокалом в её бокал, выпила до дна.

— Вы сказали… про Анжелику… вы надеетесь, что она в добром здравии… Так она что, жива? — спросила Габриэль, глядя прямо перед собой.

— Пфф! А что с ней станется? — фыркнула Ромина. — Думаю, что стерву и колом не убьёшь! Это проклятое семейство Корнелли приносит нашему дому одни сплошные беды! Слава Царице гор, что Алекса сегодня не было здесь! Они бы с этим поганцем убили друг друга, — она встала, и подтянув платье на груди, направилась в дом.

А Габриэль тоже выпила до дна, едва удержав стакан дрожащими руками, и прислонилась затылком к стене, обуреваемая противоречивыми чувствами. Она только что солгала, и солгала не единожды, своим соотечественникам. Она покрывала бунтовщиков и врагов своей страны, тех, кто убил солдат на заставе под Иверноном. Она флиртовала с Корнелли и делала ужасные вещи, она давала обещания, она пошла против себя, вводя его в заблуждение, а ведь подобное поведение было противно её природе. И всё ради чего….

Вернее… ради кого…

…Пречистая Дева! Так его жена жива? Выходит, он всё ещё женат? Да как же так может быть? Как же тогда он посмел просить её руки прошлой осенью?

Она ощутила затылком твёрдость камня и закрыла глаза.

…Да за что же Боги послали ей это наказание?

Если бы мессир Форстер сейчас попался ей на глаза, наверное, она бы влепила ему пощёчину. А может две или три, потому что от мысли, что может быть все ещё женат ей сделалось дурно. Потом накатила злость и отчаянье, которые постепенно сменились болью.

Перед мысленным взором почему-то снова возникла картина у водопада, как Форстер склоняется и целует её руку, и ей захотелось заплакать. Она внезапно осознала, что хочет этого снова. Снова почувствовать его губы на своей руке и услышать его тихий голос, произносящий её имя, и поняла, что весь день раз за разом возвращается к этому воспоминанию и мучительно ждёт вечера, потому что вечером он должен вернутся с охоты…

И эта сумасшедшая смесь отчаянья, боли, ненависти, страха и желания снова его увидеть была невыносима.

…Да что же с ней такое?

Случись всё это немногим ранее… ведь она и не задумывалась бы о том, узнает капитан Корнелли о тайнике с оружием или нет. И немногим ранее она была совсем свободна в том, как ей поступить…

А теперь она не свободна…

Мысль о том, что за это треклятый тайник в развалинах Форстера могли схватить и повесить… от этой мысли у неё руки делались сами не свои, и страх затмевал любые рациональные мысли.

Всё в её голове смешалось. И, кажется, что в это мгновенье она, как никогда ненавидела Форстера, но в то же время и отчаянно боялась того, что солдаты могут вернуться, что откроется их обман, и что его жизни всё ещё может угрожать опасность…

Она поставила стакан, чувствуя, как опьянение, наконец, доходит туда куда нужно, расслабляя ледяные пальцы, снимая путы страха и принося в душу немного облегчения.

Габриэль вернулась к себе в комнату, сопровождаемая странными молчанием слуг, и убийственным взглядом Ханы. И как-то вскользь подумала, что, очевидно они все считают её предательницей, ведь все они наблюдали картину на подъездной аллее. Вот только о том, что это было на самом деле, никто из них даже не догадывался, ведь о тайнике с оружием знали только они с Роминой.

Габриэль выставила причитающую на все лады Кармэлу, закрыла дверь и устало опустилась на стул.

Взяла бумагу и перо — ей нужно куда-то излить свои мысли…

…«Дорогая Франческа!

…Писем от тебя всё нет и нет…»

Она написала одну строку и так и замерла над листом.

О чём ей писать Фрэн? О чём из всего, что с ней произошло, она может рассказать?

Ни о чём…

Фрэн нельзя этого рассказать. Да она и не поймёт. Если даже Габриэль сама себя не понимает. Если ещё вчера она была бы счастлива, избавь её судьба от общества мессира Форстера, а вот сегодня она лгала ради него, и флиртовала с капитаном, как самая настоящая продажная женщина! И сегодня мысль о том, что его могут повесить или расстрелять, едва не довела её до обморока.

…Он женат.

Где-то в глубине души она была почти уверена, что его жены нет в живых, что возможно, она умерла где-то далеко от Эрнино, и именно поэтому записи об этом нет в регистрационной книге. И подозрения о том, что Форстер возможно убил Анжелику, не были для неё столь болезненны, как осознание того факта, что она всё ещё жива. И Габриэль ужаснули собственные мысли. Ей бы испытать облегчение, от того, что Форстер не убийца, как она поначалу думала, а теперь, она кажется, рада была бы этому обстоятельству.

…Подлец! Лгун! Обманщик!

…Милость божья! А что будет дальше?

…А чего же ты ожидала? Этот человек всегда приносил с собой одни лишь несчастья!

Капли чернил упали на бумагу, и она бессмысленно пририсовала кляксам лепестки.

…Этот человек…

…Александр Форстер…

…Александр…

…Александр…

…Алекс…

Так зовут его родные…

Она медленно, выводя букву за буквой, написала его имя, а потом ещё раз, и ещё… произнося мысленно, и будто пробуя его на вкус. И тут же, словно устыдившись того, что сделала, быстро скомкала бумагу, и в сердцах бросила её в пустой камин.

— Ненавижу вас! Ненавижу! Ненавижу…

Уронила голову на руки и расплакалась, понимая, что она, кажется, немного пьяна. А ещё… очень и очень несчастна.

Слёзы принесли облегчение и в голове, как ни странно, наступила некоторая ясность. Габриэль плеснула в лицо воды из кувшина, открыла шкаф и принялась вытаскивать вещи.

Она должна покинуть Волхард. Как можно скорее. Лучше прямо сегодня.

Ну, или завтра.