Глава 21. О том, что правда — лучшее лекарство

Габриэль стояла на мосту, задумчиво глядя на воду, по которой неторопливо скользила стая пёстрых уток с красными грудками. Солнце уже висело над самым краем гор, отбросив длинные тени от деревьев, и тёплый вечерний воздух был недвижим. Бруно лежал рядом, положив голову на лапы, и то ли размышлял, глядя на уток, то ли дремал. А Габриэль перебирала стебли сорванных цветов и думала о своём.

Остаток дня она провела в каких-то бессмысленных метаниях: собирала вещи, давала поручения Кармэле, пыталась читать и шить, а после пошла в оранжерею, но её не успокаивали даже розы…

Всё валилось из рук, и усидеть на месте было выше её сил. Она ждала, когда же вернётся отец — на этот раз она не будет больше беречь его чувства и больное сердце, она расскажет ему всю правду об обмане Форстера, разве что умолчит о тайнике с оружием.

Находиться в доме было просто невыносимо: слуги от неё шарахались как от прокажённой, Ромина устроила форменный обыск, ещё более разгромный, чем могли бы устроить солдаты. Никто не понимал в чём дело. И только Габриэль знала, что Ромина ищет то, что не нашли люди Корнелли — в поместье мог оказаться ещё один тайник. А капитан с отрядом мог запросто нагрянуть и завтра, и послезавтра…

Наконец, Габриэль решила, что прогулка по дороге до моста и обратно её успокоит, и направилась прочь из усадьбы.

Натан просил её не опаздывать к ужину, и она обещала, что вернётся на закате. Сколько она провела времени на мосту? Кажется, целую вечность. Глядя на длинные тени, которые потянулись от деревьев к её ногам, она решила, что, как только край солнца коснётся гор, она пойдёт обратно.

Ей хотелось расспросить Ромину об Анжелике, но сестра Форстера была в такой ярости, обыскивая усадьбу и допрашивая слуг, а в доме стояла такая гнетущая атмосфера, что Габриэль решила — безопаснее будет спросить это всё напрямую у самого мессира Форстера. Тем более, что сегодня она должна поговорить с ним откровенно и сказать ему всё прямо. Всё, что она о нём думает.

— Как говорят у вас на юге — deja vu…

Голос Форстера раздался позади так внезапно, что Габриэль даже вздрогнула, и резко обернулась.

— …снова вечер, снова мост, вы и плакучие ивы. Только у вас вместо маски — цветы, — он усмехнулся и остановился точно так же, как и тогда, на свадьбе Таливерда, облокотившись на перила в паре шагов от неё, у самого края моста.

— И вы снова подкрадываетесь так невежливо! — воскликнула она.

А сердце забилось, как сумасшедшее, и вся она залилась краской, и так же, как и в прошлый раз, отступила на шаг, потому что не хотела, чтобы он заметил её смущение и растерянность… и невольную радость.

Она мысленно ругала себя: вот он стоит перед ней, как ни в чём не бывало, негодяй и обманщик, а она рада! Она не может поднять взгляд и сдержать рвущуюся с губ улыбку. И, как по волшебству, тут же куда-то делись все её страхи, и внезапное облегчение накатило жаркой волной.

Габриэль смотрела на свой букет, пытаясь найти подходящие слова, что-нибудь нейтрально-вежливое или остроумное, но в голове как назло было пусто, хотя внутри у неё бушевал настоящий ураган, и ей хотелось так много сказать и так много спросить, но она не решалась. Ведь это должен быть очень важный разговор. Разговор, который, наконец, поставит всё на свои места.

— Значит… капитан Корнелли! — Форстер прервал затянувшееся неловкое молчание, и голос его был полон странного сарказма.

Габриэль удивлённо подняла взгляд. Его лицо было хмуро и непроницаемо, и он смотрел сосредоточенно куда-то в одну точку в середине озера.

— Вы о чём?

— Обо всём, — он сделал паузу. — Пригласительный на праздник в гарнизон, который я нашёл в своём журнале… Ваши встречи с Корнелли в Эрнино… Вот, значит, почему вы уходили и уезжали одна! Не брали коляску и кучера… Даже в грозу… А сегодня он набрался наглости пожаловать в Волхард, чтобы снова вас увидеть? — произнёс Форстер негромко, переведя взгляд на Габриэль, и выражение его лица было мрачным. — И вы… сегодня так необычайно хороши… Это платье на вас… Вы, видимо, ждали этой встречи? Какое удачное стечение обстоятельств, что капитана Корнели перевели в Эрнино, не правда ли?

— Что? — Габриэль даже растерялась от этих слов.

Она ожидала чего угодно: вопросов, объяснений, извинений, может быть, благодарности, ну или того, что он снова будет над ней подтрунивать. Но только не этого… Не таких вот обвинений.

И её внезапно затопила волна злости. Она накатила на неё с такой силой, что её волнение и робость, как рукой сняло. Всё недавно пережитое неожиданно обрушилось с новой силой, сметая на своём пути и смущение, и страх.

…Да как у него хватает наглости говорить такое!

— Чтобы увидеть меня? Милость божья! — воскликнула она, всплеснув руками. — А, может, он пожаловал потому, что у вас на заднем дворе спрятан целый арсенал? И, может, потому, что вы снова соврали мне, сказав, что вам неоткуда знать всех стригалей в округе! А сами в это время прятали здесь вашего дядю Бартоло, подвергая всех окружающих риску быть повешенными за соучастие? Да как вы смеете говорить мне такое! Но даже если бы капитан Корнелли пожаловал сюда за тем, чтобы увидеть меня — вас это никак не касается!

— Так это правда? — глаза Форстера впились в неё цепко. — Он действительно приехал сюда за этим? Чтобы увидеть вас?

— Разумеется за этим! — выпалила Габриэль, взмахнув букетом, и делая шаг ему навстречу. — И притащил целый отряд солдат, чтобы ему было не скучно! И обыск устроил в вашем доме, чтобы меня развлечь! Вы в своём уме? Вы понимаете, что могло случиться? Я ведь могла рассказать о вашем одноглазом дяде… Я же не знала кто он! Да стоило мне нечаянно обмолвиться хоть словом! Хоть что-то ему сказать! Они бы всё тут перевернули! А вас бы уже везли в кандалах!

Она даже не могла найти подходящих слов, чтобы выплеснуть всю свою ярость, пережитый страх и обиду, и лишь махнула рукой куда-то в сторону озера, схватившись за перила.

— Но вы не сказали…

— Конечно, я не сказала!

— А почему вы не сказали? — Форстер сверлил её взглядом.

— Почему? — воскликнула она удивлённо. — Вы ещё спрашиваете? Милость божья! Да я же не хочу, чтобы вас казнили! И сожгли здесь всё!

— Вот как! Но не так давно вы хотели, чтобы в меня попала молния, — на лице Форстера появилась едва заметная усмешка. — Ну, или чтоб я провалился. Так с чего вдруг, синьорина Миранди, вы взялись меня покрывать, рискуя быть привлечённой за соучастие?

— А вот хоть бы вы и провалились, мессир Форстер, с вашим упрямством и глупостью! — воскликнула она, мало заботясь о том, что это, возможно, оскорбительно и грубо. — Вы что же думаете, что я и в самом деле могу хотеть вашей смерти? Да что с вами такое? Вас же на самом деле казнят, если поймают!

— И вы расстроитесь, если меня поймают и казнят? — он почти прожигал её взглядом.

— Даже не надейтесь! — ответила она резко. — Я буду аплодировать, стоя в первых рядах! Вы хоть понимаете, что нам всем здесь пришлось пережить? А мне пришлось врать и изворачиваться ради вас, и… и всё, что вы можете сейчас сказать — что я надела это платье для капитана? Да вы… вы, — она посмотрела на него, и зашвырнув букет в озеро, выдохнула, — да провалитесь вы!

— Так

вы поэтому флиртовали с капитаном Корнели? Ради меня? Или потому, что он вам просто нравится? — теперь он уже явно насмехался над ней, но щурился при этом так, словно это снова был вопрос с «двойным дном», и смотрел цепко, не отрывая от неё взгляда.

— Флиртовала? — она отступила на шаг назад, потому что внезапно осознала кое-что. — Погодите, вы сказали… А откуда вы знаете о том, что я виделась с капитаном в Эрнино? Вы что же, следили за мной?

Они смотрели друг на друга, буквально испепеляя взглядами, и между ними, казалось, даже воздух стал горячим.

— Ну разумеется! — обречённо воскликнула Габриэль. — А что ещё можно было от вас ожидать! Вы же лгун! И обманщик! Вы бесчестный человек, мессир Форстер! Вы… Вы просто… невыносимы! Да как вы вообще смеете задавать мне эти вопросы? Ради вас я сегодня лгала! Ради вас делала то, что мне глубоко противно! И вот это я, по-вашему, заслужила в ответ? Вы заманили меня сюда обманом, а теперь вы ещё и подвергаете опасности всех вокруг! Вас едва не схватили, а всё, о чём вы думаете, это — что происходит между мной и капитаном Корнелли? — она шагнула ему навстречу, как и всякий раз, когда была не в силах совладать со своими чувствами. — И даже если бы капитан Корнелли имел какие-то надежды на мой счёт, вас это никак не касается! Как и не касалось никогда! Вы почему-то забыли сказать мне о том, что всё ещё женаты, когда предлагали руку и сердце там, в Кастиере! Да пропадите вы пропадом! Вы сказали, что вы не ангел, нет мессир Форстер, вы не просто не ангел, вы чудовище! И я ненавижу вас! Ненавижу! Если вас поймают и повесят, поверьте, я не буду плакать! Кланяйтесь от меня моне Анжелике!

Она сделала шаг в сторону и хотела уйти, но Форстер преградил ей путь.

— Погодите, Элья! Дайте мне минутку! — его голос вдруг стал тихим и мягким, и усмешка вмиг исчезла с лица. — Простите меня, дурака! Дайте мне возможность объясниться!

— Простить вас? — она всплеснула руками, чуть отступила и добавила горько. — Да как же вас можно простить! Вы же лжец! Всё, что вы говорите, всё ложь! И с каждым разом её всё больше! Зачем вы мучаете меня? Неужели же вы до сих пор не можете простить мне моего отказа в Кастиере? Зачем вы так поступаете со мной? Вы погубили мою репутацию, вы притащили меня сюда, я вынуждена лгать и находиться в опасности, а вы…

— Элья! — Форстер шагнул ей навстречу.

Она отступила ещё на шаг.

— Не приближайтесь ко мне! — она выставила руку вперёд. — Видеть вас не могу!

— Просто дайте мне пять минут, большего я не прошу, а потом вы решите — верить мне или нет, — произнёс Форстер горячо, и замер не приближаясь. — Я расскажу вам всё, всю правду. Обещаю. Пожалуйста! Элья, я обещаю, что не буду вам лгать. Никогда.

И что-то было в его лице и в голосе, что-то заставившее Габриэль опустить руку, кивнуть и произнести тихо:

— Хорошо. Только всю правду! Поклянитесь, что вы расскажете всю правду!

— Клянусь, — ответил он коротко. — И… простите меня за этот допрос. Ханна нашла нас с Винсом в горах, и рассказала о том, что капитан приехал сюда в поместье, к вам, и о том, как вы… флиртовали с ним и… и что он устроил обыск, чтобы вас повеселить. Понимаете, как я разозлился?

— Повеселить меня? Милость божья! — воскликнула Габриэль. — И вы поверили! Ну разумеется! Да Ханна же просто меня ненавидит!

— Она предлагала утопить вас в озере, — ответил Форстер и прищурился, — и пока я ехал сюда и слушал её рассказ… верите или нет, что я чуть с ума не сошел, и едва не загнал лошадь… И только потом Ромина рассказала мне про тайник и ваш с ней уговор. Элья…. Скажите, — он понизил голос, и в его вопросе ей послышалась странная нотка отчаянья, — Корнелли действительно приезжал ради вас?

…Если бы солдаты нашли тайник — ему бы грозила смертная казнь, а он в состоянии думать только об этом?

Но она смотрела на него и видела — это правда. Этот вопрос и её ответ для него будто вопрос жизни и смерти. И вся злость разом куда-то ушла, и она даже растерялась от внезапного понимания того, как же это мучительно приятно и сладко — знать, что он думал о ней. И так безумно и глупо ревновал к Корнелли.

— Я скажу вам, — ответила Габриэль тихо, — но честность на честность, мессир Форстер!

— Хорошо. Я же обещал. Поверьте, я не знал об этом оружии, — ответил ей Форстер также тихо, — клянусь вам, не знал. Да, я знал, что там на кладбище вы встретили нашего дядю Бартоло. Но я не мог вам сказать кто он. Для вас это было бы слишком опасно. Вы же понимаете? Поэтому я вам и не сказал, а не потому, что моей целью было вас обмануть. И я вам очень благодарен за то, что вы помогли. Я перед вами в долгу, Элья, и вы даже не представляете в каком. Сегодня вы спасли мне жизнь. И простите, что я набросился на вас, но вы… Просто… Просто, — он усмехнулся и развёл руками, — вы сегодня чудесно выглядите в этом прелестном платье. Хотя — нет. Вы всегда выглядите чудесно, Элья, но сегодня как-то по-особенному. И я подумал… может быть, вы, и правда, ожидали приезда капитана…

— Ожидала?

…Милость божья! Да знал бы он ради кого она надела это платье!

— Погодите, не горячитесь! Простите меня за эти мысли. Я не хотел вас обидеть. Я иногда бываю резким и, наверное, не слишком галантным, спишите это на мою горскую дикость. Ну же, Элья? Скажите, что вы простите мне это! Я понимаю, чего вам это стоило. Я помню ваши слова про принципы, и жертву ради тех, кого любишь…

Последние слова он произнёс совсем тихо, и под его проницательным взглядом Габриэль неожиданно смутилась и покраснела. И поняла внезапно, как близко она к нему стоит, и как трудно ей дышать, а сердце снова колотится, как сумасшедшее.

— …тем ценнее для меня ваш поступок. Так вы простите меня за мои слова?

Она повернулась к озеру и взялась руками за перила, не в силах больше стоять с ним рядом.

— Я не сержусь на вас за это, — ответила она, глядя на опускающееся за гору солнце. — Мы все сегодня… не в себе.

Форстер облокотился на перила, не сводя с неё глаз.

— А теперь поговорим о моей жене, — произнёс он тихо.

К нему подошёл Бруно, сел рядом, и он, потрепав его по голове, продолжил:

— Я действительно, был женат.

— Были? — недоверчиво спросила Габриэль, поворачиваясь к нему. — Как это понимать? Ваша жена ведь ещё жива!

— Жива. К сожалению, да, — криво усмехнулся Форстер, — но наш брак с Анжеликой был аннулирован после того, как я отрёкся от вашей веры и подал прошение об этом. Вернее сказать не так. Я отрёкся от вашей веры, чтобы аннулировать брак с этой женщиной, но сути это не меняет. Это, конечно, было непросто и заняло не один год, но теперь я свободен.

Об этом она и не подумала. Брак действительно можно аннулировать, если один из супругов меняет веру. И это единственная причина, по которой подобное возможно.

И как же просто это всё объясняло….

— Но… почему? — спросила Габриэль, чувствуя, как его слова падают в её душу благодатным дождём.

— Не слишком ли бестактный вопрос, синьорина Миранди? — спросил Форстер, явно над ней подтрунивая.

— Вы обещали, что расскажете мне всю правду, а теперь прячетесь за тактом и приличиями? — усмехнулась она, чувствуя, как к ней возвращается жизнь. — Не вы ли сказали мне однажды, что быть честным — это как быть голым: не всегда красиво, и не всем нравится. А теперь сами же струсили?

Форстер внезапно рассмеялся и похлопал ладонью по перилам.

— Синьорина Миранди! Вы просто напрашиваетесь…

Он хотел что-то сказать, но лишь скользнул взглядом по её губам, и отвернувшись к озеру, произнёс:

— Хорошо. Я расскажу вам всё. Думаю, вы не станете судить меня слишком строго, хотя… может, и стоило бы…

Солнце погрузилось за гору примерно наполовину, вода в озере налилась свинцом, и воздух стал совершенно недвижим и тих. Утки спрятались в камышах, где-то позвякивали колокольчики на шеях дойных коз — пастух гнал стадо через долину. Но Габриэль почти не замечала ничего, вся превратившись в слух.

— Возможно, всё началось ещё тогда, когда мой отец привёл в дом южанку против воли нашего деда. А может, это случилось потому, что мы росли в семье, где север всегда боролся с югом. Идеалы матери противостояли принципам отца, а мы, дети, были всё время на передовой этой постоянной войны. Я — на стороне матери, Валентино — отца, а Ромина — где-то посередине, пытаясь примирить нас всех. И чем дальше, тем сильнее в нашей семье становился этот раскол. Возможно, в этом виноват дед, который поддерживал позицию Бартоло, разделив владения клана, и отдав лучшие земли по ту сторону хребта нашему дяде. К старости дед совсем сошёл с ума, и сжёг замок, чтобы тот не достался нам, детям южанки. Когда дед умер, Бартоло взялся за нашего отца, и со временем втянул его в сопротивление. А с ним и нашего брата Валентино. Но я никогда не верил в сопротивление. Куда нам противостоять югу с его армией и оружием? Но отец всё больше погружался в иллюзию насчёт свободной Трамантии, и вскоре мы с ним совсем перестали ладить. Назло ему я решил пойти на военную службу. Поступил в военную академию в Ровердо, считая, что я самый настоящий южанин. Я был молод, глуп, заносчив, амбициозен и упрям. Я желал доказать отцу, что имею право на собственное мнение и жизнь такую, какую хочу. А мать меня поддержала. И вот в Ровердо, на одном из балов, которые мы, будущие офицеры, исправно посещали, я и встретил Анжелику.

Он смотрел на озеро и молчал некоторое время, а Габриэль едва дышала, боясь спугнуть эту, такую необычную для Форстера, откровенность.

— Я влюбился. Сильно. Без памяти. Увы, юношеская любовь бессмысленна и беспощадна, — он усмехнулся, — а вот Анжелика меня не любила. Считала меня дикарём. Но я добивался её с упрямством настоящего горца. Вы же знаете, упрямства мне не занимать, — он посмотрел на Габриэль искоса, всё с той же усмешкой, и она смутилась, — я нанимал музыкантов — играть под её окнами, посещал все балы, на которых она бывала, посылал цветы… А она презирала гроу, считая мои знаки внимания дикостью. И любила другого. Только он был беден, а я наследовал рудники отца. И вот однажды я встретил её на улице, помню, как ветер сорвал шляпку с её головы и уронил в грязь… В тот же день я купил всё, что нашлось в шляпном магазине и отправил ей — дюжину шляпок или, может быть, две…

Форстер замолчал, а потом повернулся к Габриэль, и глядя на неё в упор, спросил с прищуром:

— Вы всё ещё хотите знать, что было дальше? Или и так уже догадались?

— Да, — ответила она тихо. — Хочу знать.

— Мы поженились. Вопреки воле моего отца и здравому смыслу. Я привёз её в Волхард, где у нас родилась дочь. Но Анжелика так и не полюбила ни меня, ни это место. Вернее, она его ненавидела. Ненавидела здесь всё: горы, моих родных, климат, людей, наши обычаи… Единственное, что она любила — тратить деньги. Меня отправили в Бурдас, а она осталась здесь. А потом сюда в гарнизон перевели её возлюбленного…

Форстер снова отвернулся к озеру.

— Их вместе застал мой отец и пообещал всё рассказать мне. Но Анжелика сделала упреждающий ход. Она рассказала о подготовке к восстанию своему любовнику. Она умная женщина, и умела слушать, а Бартоло и мой отец слишком много болтали. А дальше, думаю, вы и так знаете.

— Я видела портреты в заброшенном крыле, — тихо произнесла Габриэль. — И я… я думала… что вы убили её. Я слышала историю, что вас разжаловали из-за дуэли… и что дуэль эта была из-за женщины…

— Правда? — усмехнулся Форстер криво. — Вы недалеки от истины, Элья. Я бы и убил её. Поверьте, я очень хотел этого, но Ромина спрятала её в стогу. А потом помогла бежать ей в Ровердо. Ромина, конечно, права — за убийство южанки меня, как сына бунтовщика, повесили бы даже без суда. Но тогда я не очень понимал, что делаю — ломал мебель, поджёг её комнату и едва не спалил весь дом… Анжелика ведь не рассчитывала, что я обо этом узнаю… Но я узнал. Она не учла одного — у её любовника был длинный язык и любовь к выпивке. В итоге я выяснил, по чьему доносу схватили моего отца и брата. И я его застрелил. Нет, это, конечно, была дуэль, но я знал, что убью его. У него не было шансов — я очень метко стреляю, и умереть тогда я совсем не боялся…

Форстер вздохнул, глядя на пики Сорелле залитые розовым светом заходящего солнца, и добавил, как-то спокойно, почти безразлично:

— Меня бы тоже за это повесили, но мать отдала всё, что у нас было, нужным людям за моё спасение. Дело замяли, списав всё на дуэль ревности, так что меня просто разжаловали, я написал рапорт и просто ушёл… И тем самым развязал Анжелике руки. Она не простила мне убийства своего любовника. Вы, наверное, не знаете, но мать капитана Корнелли — урождённая Монтанелли. Энцо и Анжелика — кузены. Их план был прост — довершить начатое Анжеликой, доказать моё участие в восстании или спровоцировать моё нападение на кого-то из королевских офицеров. Корнелли — мастер в этом деле. А затем убрать меня, и с лёгкостью прибрать Волхард к рукам… Вот почему я аннулировал этот брак. Хотя убить её, наверное, было бы правильнее.

Они стояли и молчали, окутанные тёплыми сумерками. И то, что творилось у Габриэль на душе, было полной противоположностью умиротворению летнего вечера. Форстер говорил обо всём этом как-то обыденно и отстранённо, словно это случилось не с ним, а с кем-то другим, будто всё давно уже перегорело и покрылось пеплом, а, возможно, так и было. Но для Габриэль всё это стало настоящим потрясением, но, в то же время и расставило всё по местам. Солнце уже почти закатилось за гору, оставив после себя лишь алую полосу, словно рану на сером небосклоне…

— А ваша дочь… что с ней? — спросила Габриэль, прервав их молчание.

— Альбертина живёт в столице. Учится в пансионате, — ответил Форстер, — помните нашу встречу в Алерте? Когда вы так упрямо не хотели садиться в мою коляску?

Он повернулся, и на губах у него появилась странная лукавая улыбка.

— Помните ту шляпку, за которую вы отчитали меня в экипаже? И те коробки с платьями, и конфеты, что вы видели — я вёз это ей.

— Я же… я не знала…

Она пробормотала это, чувствуя, как снова заливается краской, и радуясь тому, что в сумерках это не бросается в глаза.

— Ну разумеется!

— А вы промолчали!

— Вы меня ненавидели, что я должен был сказать?

…Пречистая Дева! Если бы она всё это знала раньше! Значит, все его ухаживания на свадьбе Таливерда, и дуэль, и кольцо — всё было по-настоящему? А теперь он подумал, что она и Корнелли… что всё повторяется, как с Анжеликой?

— Почему вы спорили на меня с синьором Грассо? — спросила она внезапно, пытливо вглядываясь в его лицо.

— Вы понравились мне, Габриэль. Вы очаровали меня в самый первый миг, едва я вас увидел. Но вы стояли там, на той свадьбе, и смотрели на меня как на пустое место, — ответил Форстер с улыбкой, — а я не хотел быть для вас пустым местом. Я хотел, чтобы вы меня заметили.

— И поэтому вы так настойчиво и неприлично разглядывали меня? — растерянно усмехнулась она и развела руками. — Но… так значит «дюжина шляпок»… милость божья! Значит… Вы говорили это буквально… имея ввиду… Пречистая Дева! Мессир Форстер, да вы просто… Вы просто самый настоящий…

…Она хотела сказать «дурак». И едва не сказала. Потому что внезапно поняла — не будь всего этого глупого недопонимания в тот самый день на свадьбе Таливерда, всё между ними могло сложиться по-другому.

…дикарь! — добавила она и закусила губу, пытаясь не рассмеяться. — Как же глупо вы себя вели!

— Простите меня, Элья! За тот спор, за обман, за всё! — вдруг произнёс он, делая шаг ей навстречу и накрывая ладонью её руку, лежащую на перилах.

— Извините… уже темно, и я… я обещала Натану…

Она оттолкнулась от перил, поспешно выдёргивая руку, и не глядя на него, направилась быстрым шагом к дому, всеми силами сдерживая непроизвольную улыбку.

— Элья! Погодите! Я провожу вас…

— Нет! Нет! Мессир Форстер, не надо! Прошу вас, не провожайте!

Габриэль шла не чувствуя ног, почти бежала, не видя ничего вокруг. И взлетела по лестнице так, будто за спиной у неё были крылья, не обращая внимания на слуг, не слыша, что сказал Натан, и упав на кровать, зарылась лицом в подушку.

И не могла понять, почему же она так безумно и безоглядно счастлива в этот миг.