Глава 24. В которой праздник заканчивается весьма неожиданно

Гарнизон стоял на окраине Эрнино, как раз за тем самым полуразрушенным мостом, который сейчас показался Габриэль памятником, воздвигнутым обману Форстера. Почему-то именно так подумала она, проезжая мимо. Боль к этому времени сменилась апатией и усталостью.

Ей не хотелось этого праздника, не хотелось ни с кем говорить и никого видеть. У неё было лишь одно желание — забиться куда-нибудь в угол и остаться там в одиночестве. Или вот уехать скорее и повидаться с Фрэн. И рассказать ей всё. Теперь-то она это могла. И была уверена, что вот теперь-то и Фрэнни её поймёт. Потому что её тоже предали…

Гарнизон встретил их шумом: оркестр, выписанный из Ровердо, играл вальсы, на территории внутреннего двора уже стояли накрытые столы, а вокруг прохаживались приглашенные гости и жёны офицеров, что жили здесь с ними в Эрнино.

Их встретили приветливо и дружелюбно. Появился капитан Корнелли и тут же, церемонно раскланявшись и поцеловав её руку, полностью завладел вниманием Габриэль. Ей казалось, будет хуже, но что-то словно сломалось внутри, и на том месте в её душе, где вчера ещё плескалось безграничное счастье, остался лишь серый мох усталости и безразличия. Всё, что окружало её, перестало иметь хоть какое-нибудь значение. Она думала, ей неприятно будет общество капитана, но вот он шёл рядом, был очень внимателен и заботлив, а ей было совершенно всё равно.

Габриэль благосклонно слушала его рассказы, что-то отвечала и даже улыбалась, хлопала приветственной речи его отца и пила вино. И будто видела себя со стороны — фальшивая улыбка, вежливое внимание к чужим словам, заученные жесты приличий…

По крайней мере, никто здесь не смотрит на неё с сочувствием, как синьор Грассо или Ромина. Как обычно смотрят на лошадь, которую нужно пристрелить…

Она слушала сплетни, что обсуждали жёны офицеров, но не особенно вдумывалась в слова. Бродила между столиков и просто ждала, когда же кончится этот треклятый день. Хотела поговорить с Федериком, но, как ни странно, на празднике его не оказалось.

Позже начались танцы, и на первый вальс её пригласил капитан Корнелли. И только сейчас Габриэль заметила, как странно он себя ведёт. Сосредоточенная на своей боли и переживаниях, она почти не замечала ничего вокруг. Но когда капитан, перед тем как пригласить на вальс, украдкой поцеловал кончики её пальцев, она словно проснулась.

— Вы позволите мне называть вас по имени… когда никто не слышит? — прошептал он, склонившись к её уху, и серые глаза капитана смотрели на неё с нежностью.

А Габриэль подумала — может, так даже лучше? Может быть, Корнелли сможет отвлечь её от болезненных мыслей о Форстере?

И она кивнула ему в ответ.

Затем он пригласил её снова, и ещё раз. И будь они в светском обществе Алерты, три танца подряд с одним мужчиной уже вызвали бы косые взгляды и осуждение, но здесь, на краю света, нравы были вольнее.

Вскоре другие офицеры в шутливой форме сказали Корнелли, что это всё-таки праздник, и потанцевать хотят все, а дамское общество так малочисленно, и он наконец отпустил Габриэль.

Она танцевала со всеми, кто её приглашал, и улыбалась им, и благодарила, но с каждым следующим танцем чувствовала, как в ней нарастает глухая тоска. Утром казалось, что её ненависти к Форстеру хватит, чтобы галопом доскакать до Алерты, но она ошиблась…

Слушая, как офицеры шутят о гроу и их обычаях, как обыденно они говорят о том, что пытали и повесили одного из пойманных повстанцев, она с каждым мгновением всё сильнее и сильнее хотела отсюда сбежать. И если с утра её отчаяние и ненависть к Форстеру были похожи на сухую грозу, какие часто бывают в окрестностях Кастиеры, что приходят с молниями и ветром, и разжигают пожары на пустошах, то сейчас она чувствовала, что готова разрыдаться в любой момент. И молнии, и ветер в её душе вот-вот сменятся опустошительным ливнем слёз.

Она ощущала, как ненависть сменяется тоской, а тоска ненавистью, а затем снова тоской, будто это были невидимые качели.

Улучив минутку, она ушла из внутреннего двора, и спрятавшись в одной из глубоких ниш, что шли вдоль коридора солдатской казармы, присела на край скамьи. Наступил вечер, а здесь было уже достаточно сумрачно, и никто её не видел. Она прислонилась виском к прохладному камню, испытывая настоящее облегчение от того, что ни с кем не нужно говорить и танцевать, что не надо улыбаться и изображать веселье.

Габриэль пыталась думать рационально над тем предложением, которое сделал ей синьор Грассо. Перед отъездом он вновь нашёл её в усадьбе — она пряталась в оранжерее, подальше от любопытных взглядов слуг. Он сказал, что если она согласна, то Ромина устроит всё в Алерте, и Габриэль не о чем будет больше беспокоиться.

И рассудком она понимала — он прав. Ей нужно принять это предложение, потому что для неё это единственный выход. Ведь что ждёт её по приезду в столицу? Сейчас она в полной мере осознала, что — ничего. В последнее время она совсем не думала о будущем.

Задержись она здесь хоть на день, что с ней будет? Её ждет участь любовницы и содержанки Форстера. И эта мысль была для неё невыносима. В одном она была уверена — синьор Грассо и Ромина нигде в свете не обмолвятся даже словом о ней и её чувствах.

— … не нужно спешить, — раздался неподалёку мужской голос, и резко запахло табаком. — Не раньше, чем стемнеет. Знаешь, какие чуткие уши у этих тварей? Я же тебе говорил: отцу этот фейерверк и даром не сдался, но он отвалил за него пять тысяч сольдо. А всё зачем?

Габриэль узнала голос капитана Корнелли.

— Я-то думал: порадовать дам, — усмехнулся кто-то в ответ, щёлкая огнивом.

— Ага, как же — порадовать, — коротко хохотнул капитан.

Дальше послышалась скабрезная шутка, и Габриэль стало не по себе. Нужно показаться, а ну как они увидят её здесь, и будет неловко. Она хотела выйти или хотя бы покашлять, чтобы выдать своё присутствие, но следующие слова, произнесённые собеседником капитана, буквально пригвоздили её к холодным камням.

— Мы уже какой день следим за Волхардом? А толку-то? Этот гнида Форстер ничем себя пока не выдал, всё разъезжает со своим дружком из столицы — косуль постреливает. А если ты ошибаешься?

— Форстер не дурак. Но и я тоже не дурак. Он явно замешан, видел бы ты лицо его сестры! Я так давно знаю эту семейку, что могу читать в лицах. Поверь мне — они замешаны, — насмешливо ответил Корнелли.

— А ты уверен, что нападение будет сегодня? Всё-таки, знаешь, под пытками любой скажет что угодно — лишь бы перестали, а этот повстанец сломался подозрительно быстро, — задумчиво ответил невидимый собеседник Корнелли, — а не западня ли это?

— Одноглазый ненавидит моего отца уже очень давно. И, наверное, столько же времени он желает его убить. Как только мы пустили слух о том, что отец приезжает в гарнизон — видишь, повстанцы зашевелились сразу же. Я не думаю, что этот идиот соврал под пытками. Уверен, нападение будет сегодня. А если нет — я очень этому удивлюсь, — ответил Корнелли. — Но сегодня они не ожидают от нас ответа. Говорю же тебе: и оркестр, и фейерверк, этот праздник и всё это вино — всё это хороший тактический манёвр. А мой отец — приманка. Они думают, мы будем пьяны. Пусть так и думают. Фейерверк заглушит наши шаги, и дым отобьёт нюх у этих тварей… Ты знаешь, что если застрелить волка, то и колдун сдохнет вслед за ним? — в голосе Корнелли послышалась усмешка. — Надеюсь, что сегодня я всажу по пуле всем этим выродкам Форстерам. Как долго я ждал такого случая!

— Да, твой отец не даром носит генеральские погоны, я бы не додумался выманить их на живца.

— Мой отец обещал лично привезти голову Одноглазого королю. А я покончу со вторым Форстером, и тогда Волхард, наконец-то, отойдёт мне. Отец обещал сделать меня наместником в Эрнино. И в придачу — погоны майора.

— А если второго Форстера не будет сегодня?

— Эх, Густав! Слышал ли ты выражение «Троянский конь»? — с усмешкой спросил Корнелли.

— Слышал, и что?

— Так вот у меня есть против Форстера такая фигура на доске.

— И что за фигура? Кто-то из слуг?

— Бери выше! Это милашка Габриэль Миранди.

— Дочка профессора? — удивлённо спросил Густав. — С неё-то какая польза?

— Вполне конкретная, Густав. Она ненавидит гроу. И Форстера. Зато живёт в его доме, и очень даже неравнодушна ко мне. Так что, похоже, пора сделать ход конём — сегодня я попрошу её руки у синьора Миранди. Он скажет ей об этом вечером, после отъезда из гарнизона, и она промучается в ожидании всю ночь. А завтра утром я приеду к ней в Волхард, чтобы официально попросить руки у неё. И поверь, если я что-то понимаю в женщинах, она упадёт в мои объятия и сдаст мне Форстера с потрохами. Даже более того, подтвердит всё то, что я велю ей сказать.

— Хм… Хороший план. Но ты так уверен в том, что она скажет, что нужно?

— Да. В её безвыходном положении я для неё — отличная партия. Даже не то слово! — Корнелли рассмеялся. — Сейчас их семья живёт на нищенские крохи зарплаты профессора. Да она будет всю ночь молиться, чтобы я приехал быстрее. Брак, конечно, не самый выгодный, с одной стороны… Но! Она бари.

И я не прочь жениться, если она принесёт мне погоны майора и рудники Волхарда. Это ведь будет неплохой обмен, да? К тому же она очень хороша, ты же заметил? И влюблена в меня, как дурочка. Пора уже мне начать проводить ночи не в горных пещерах в поисках Одноглазого, а в тёплой постели с такой милашкой, как эта Габриэль.

От этих слов её передёрнуло. Она впилась в камень холодными пальцами, и замерла, боясь даже дышать.

— Есть только одно "но"… Может оказаться, что она ничего и не знает. А слова… это просто слова. Если бы дело обходилось словами, ты бы уже давно взял Форстера за жабры. Эх, какой ядрёный у твоего отца табак! — Густав закашлялся и ругнулся.

— Она бари, Густав! Её слова не то, что твои. Они — совсем другое дело. Они имеют вес против слов любого, а уж тем более против слов горца. В суде слову бари поверят, даже не заставляя клясться. И если Габриэль укажет на Форстера и подтвердит, что она видела, к примеру, как он договаривался с Одноглазым, сам понимаешь, чью сторону примет суд. А чтобы ей было проще подтвердить это — я оставил Форстеру подарочек под мостом. Убьём Одноглазого, а ему предъявим соучастие. Свидетель у меня, считай, в кармане, да не просто свидетель — бари, из древней семьи. Так что, если не виселица, так тюрьма Форстеру обеспечена. Мне осталось лишь немного дожать и Волхард будет мой. Ну что, идём? Дамы ждут.

Они ушли. А Габриэль сидела некоторое время, пытаясь успокоить дыхание и сердцебиение, потому что рассудок у неё почти помутился. Она вспомнила обрывки фраз из разговора, услышанного в оранжерее, и сейчас внезапно картинка сложилась. Так вот что пообещал Александр Форстер своему дяде той клятвой!

…они будут пьяны, да ещё фейерверк — очень кстати…

…отомстить за смерть твоего отца и брата…

…он хотел заполучить Волхард…

Они нападут сегодня, во время фейерверка, думая, что нападение будет неожиданным. А там их будут ждать люди генерала Корнелли. И этой клятвой, которую Форстер дал, чтобы её спасти, он обязался помочь своему мятежному дяде!

А в результате они все сейчас просто угодят в ловушку!

Милость божья! Они же его убьют!

Она вскочила, и ноги её едва держали, руки дрожали, а сердце колотилось тревожным набатом. Добежав до перил, она взглянула на небо.

…Скоро стемнеет!

Фейерверк обещали после захода солнца. Вот оно — время нападения.

Как-то разом исчезла и обила, и злость, и ненависть… При мысли, что Форстера застрелят во время нападения, или схватят, а потом повесят, или отправят в тюрьму за соучастие, при этой мысли у неё как будто открылось второе дыхание.

Нет! Нет! Только не это! Пусть она будет ненавидеть его всю жизнь, пусть уедет и никогда его больше не увидит, пусть он даже женится на Паоле, но… пусть он только останется жив!

Она нашла отца, сослалась на недомогание и усталость, и попросила разрешения уехать домой. И не могла устоять, ожидая пока синьор Миранди попрощается со всеми — подошла к Бартли, который привёз их сегодня на праздник, шепнула ему:

— Если тебе дорога жизнь твоего хозяина, то гони так быстро, как только сможешь, так, словно… это блуждающая гроза гонится за тобой. Надо успеть до захода солнца! Ты понял меня?

И видно что-то было в её лице такое, от чего Бартли выплюнул травину, нахлобучил горскую шапку, и едва они опустились на сиденья, стегнул лошадей так, что с синьора Миранди едва не сорвало шляпу.

Они мчались, будто за ними, и правда, гналась блуждающая гроза, коляску подбрасывало на камнях, а Габриэль смотрела на солнце, которое неумолимо подбрасывало на камнях, а Габриэль смотрела на солнце, которое неумолимо приближалось к кромке гор, и молилась всем богам: и тем, в которых верила, и Царице гор, прося их только об одном — чтобы она успела.

Синьор Миранди что-то говорил ей, придерживая рукой шляпу, и удивляясь, куда же так спешит возница, но Бартли лишь прокричал про горский обычай, что нельзя приезжать ровно на закате, и продолжил стегать лошадь.

К горским обычая синьор Миранди относился с уважением настоящего учёного, и успокоившись такому объяснению, продолжил свой разговор. Но Габриэль не прислушивалась к нему, погружённая в свои тревоги, пока он не произнёс имя капитана Корнелли.

— Что? — спросила она, поворачиваясь к отцу.

— Он просил твоей руки. Это может быть неожиданно, конечно, но, по-моему, он прекрасная партия, ты не находишь? — спросил синьор Миранди.

Габриэль некоторое время смотрела на отца, а потом отвернулась.

А ведь это правда…

Получи она это предложение в Кастиере прошлой осенью, то, разумеется, согласилась бы, даже не раздумывая. Тогда она мечтала об этом, но теперь…

Теперь всё разом вдруг переменилось. И, если думать о будущем, то это предложение для неё — невероятная удача, вот только плата за эту удачу — жизнь Форстера. Хотя ей даже не нужно будет врать, потому что Форстер и в самом деле связан со своим дядей, пусть формально, но это так.

И она усмехнулась вдруг горько, неожиданно вспомнив их с Фран поход к гадалке прошлой осенью.

«…тебя ждет удивительная судьба, полная тайн и приключений. Очень скоро в твоём окружении появится загадочный незнакомец…

Ах, капитан… Вижу я человека в мундире! Но он в отдалении… Пока что… Ты будешь решать… Будешь терзаться сомнениями… Будешь выбирать… Они оба красивы и богаты, и каждый будет просить твоей руки…»

Эти слова всплыли в памяти так ясно, что ей даже стало дурно. Она вспомнила карты: Орёл, Лев, Стрела.

Беркут — символ клана Форстеров. Лев — эмблема экспедиционного корпуса, в котором служит Корнелли. И между ними Стрела. Кто из них кого убьёт в этом противостоянии?

Пречистая Дева! А может, именно гаданием она навлекла на себя все эти несчастья? Говорят же — гадание грех! Может, Сингара наслала на неё какое-то проклятье? Что один мужчина заманил её сюда, чтобы обманом сделать своей любовницей, а сам в это время собирается жениться на другой… А другой хочет жениться на ней, чтобы обманом отнять эти земли, разделаться с врагом и получить майорские погоны!

Ты будешь терзаться сомнениями….

Нет, она не терзалась сомнениями. Она смотрела на горящую полосу заката и думала только об одном: она ненавидит их обоих. По-разному, но ненавидит. Только при этом одного из них она ещё и любит.

И она понимала, что если она даст согласие капитану Корнелли, то будет жить благополучной жизнью обеспеченной почтенной синьоры, станет женой майора, а потом и генерала, потому что капитан со временем займёт место своего отца. И даже таким образом отомстит Форстеру за своё унижение. Вот только при этом она весь остаток жизни будет ненавидеть себя за этот поступок.

А если она откажет капитану завтра, и примет сторону Форстеров, то ему ничего не стоит погубить навсегда её репутацию, и уничтожить её целенаправленно, просто из мести. Ведь капитан — человек, который не имеет никаких моральных принципов. Её отказ унизит его, и разрушит его ожидания — он же приедет уверенный в том, что ему лишь осталось забрать приз в виде Волхарда и звания майора. Он будет мстить ей так же, как мстил Форстеру в своё время. И никто её не защитит, потому что защищать некому.

Но если она останется, что её ждёт? Участь любовницы Форстера? Дом, снятый на чужое имя? Молчание слуг и презрение окружающих? Отсутствие друзей? Дети-бастарды? И чужой муж, пробирающийся украдкой, как тать, чтобы провести с ней пару ночей…

Она не может остаться здесь. Не может она быть любовницей Форстера.

Волхард для него в любом случае важнее какой-то синьорины Миранди, которая недостойна даже правды, а значит, он всё равно женится на Паоле. И его можно понять… Даже если он бы женился на Габриэль — ему не вынести двух таких могущественных врагов, как герцог Таливерда и капитан Корнелли. Они оба будут ему мстить. И в итоге — он погибнет…

Но в то же время она не может выйти за капитана Корнелли — от этой мысли ей делалось дурно.

И не может предать Форстера.

Пречистая Дева! Что же мне делать?

Единственный выход — бежать. Принять план синьора Грассо и Ромины, и исчезнуть навсегда.

Отец на ответе не настаивал, предоставив ей всё обдумать в одиночестве, и принял её волнение и нервозность за обычное в таких случаях переживание девушки, которой сделали ожидаемое предложение. И поэтому лишь улыбнулся тому, как поспешно она выскочила из коляски у дверей дома.

А Габриэль едва не выпрыгнула на ходу, торопливо вошла в холл и обратилась к Натану со словами:

— Где мессир Форстер?

— Так… не вернулся ещё, — недоумённо ответил дворецкий, необычайная бледность синьорины Миранди показалась ему странной.

— А Ханна?

— На кухне, надо думать…

Габриэль бросилась на кухню, на ходу срывая шляпку с головы. Ханна, и правда, была там — видимо, только недавно приехала, потому что сидела в штанах и жилете, в каком обычно выезжала к стадам, и миска с супом перед ней стояла полная.

На её лице застыло удивление, и кухарка, и её помощница тоже посмотрели на Габриэль, как на привидение.

— Ханна, нам надо поговорить! Наедине, — выпалила она, бросая шляпку на стол.

И, видимо, её волнение, и такое внезапное появление здесь, сыграли свою роль, потому что кухарка, вытолкала помощницу из комнаты и сама исчезла за тяжёлой дверью, ведущей в хозяйственный двор.

— Где мессир Форстер? — спросила Габриэль без предисловий.

— Мне почём знать, — пожала Ханна плечами и прищурилась.

— Ханна! Скажи мне! Это вопрос жизни и смерти! Я уверена, ты знаешь, где его искать! Ты ведь предупреждала меня… Ты знала, да? Про Одноглазого и его тайник? — Габриэль оперлась руками о стол. — Они собрались сегодня напасть на гарнизон, но их там ждут! Это всё приманка! Праздник и фейерверк! Их всех убьют! Надо предупредить его. Слышишь? Ты ведь знаешь где они?

Габриэль увидела, как потемнели глаза Ханны, стали совсем чёрными, и отложив ложку, она произнесла негромко:

— А, может, приманка это ты? Может, твой разлюбезный капитан сидит и ждёт в кустах, куда ты их приведёшь?

— Милость божья, Ханна! Да что ты такое говоришь! — Габриэль всплеснула руками. — Я слышала их разговор с Бёрдом в оранжерее, я знаю, что они нападут сегодня! И я слышала на празднике, как капитан сам говорил о том, что это будет засада. Они нападут во время фейерверка! Они их всех убьют! Просто скажи, где их искать я сама поеду!

— С чего бы мне верить тебе? — Ханна встала, не сводя с Габриэль глаз. — Откуда мне знать, что ты не заодно с капитаном?

Габриэль видела — Ханна будет молчать, не выдаст хозяина даже под пытками, и от отчаяния она сказала то единственное, что было сейчас правильным.

— 3аодно? Пречистая Дева! Думаешь, я смерти хочу твоему хозяину? — воскликнула она, делая шаг ей навстречу. — Да я люблю его! И ты любишь! Я знаю… И пока не село солнце — мы ещё можем его спасти!

Ханна стояла молча, замерла будто изваяние, ни один мускул не дрогнул на её лице, и она хотела что-то сказать, но не успела — Ромина вошла в комнату со словами:

— Это правда?

Габриэль даже вздрогнула. Обернулась, и увидела маячившего в дверях Натана, позади Ромины. Видимо, дворецкий правильно истолковал расстроенный вид Габриэль и её поспешность. Но сестра Форстера быстро выставила его и заперла дверь.

А Габриэль опустилась на стул, и глядя на расписные глиняные миски с хлебом и копчёной уткой, устало рассказала обо всём. O том, что солдаты поймали кого-то из повстанцев, и он под пытками выдал их план, и пpo то, что видела Одноглазого вчера возле оранжереи, что слышала кусок разговора, и что Форстер дал ему обещание, видимо, помочь в нападении. Она рассказала даже то, что Корнелли приедет завтра делать ей предложение, в обмен на то, чтобы она сдала Форстера. Она умолчала только об одном — о том, что было вчера ночью в оранжерее между ней и Форстером.

Женщины слушали её молча, стоя по разные стороны стола, а когда она закончила, Ромина положила ей руку на плечо и произнесла тихо:

— Сиди здесь, я сейчас вернусь.

Они вышли с Ханной в ту дверь, что вела к хозяйственным постройкам, а Габриэль откинулась на спинку стула, чувствуя, как на неё накатывает опустошение и усталость. Она будто выгорела вся изнутри. Нервное напряжение, что преследовало её со вчерашнего вечера, отпустило наконец, сдавив напоследок сердце в тисках неимоверной тоски, и склонившись над столом, Габриэль уронила голову на руки и беззвучно разрыдалась.

Она не слышала, как вернулась Ромина, и опомнилась только когда её рука снова легла на плечо.

— Тихо, тихо, ну хватит плакать, — Ромина достала из шкафа бутылку с ликером, налила немного в стакан и протянула Габриэль. — Выпей. Станет немного легче.

И Габриэль выпила, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Сейчас ей стало даже стыдно за свою слабость.

— Если бы я могла хоть что-то сделать, — произнесла Ромина и налила и себе тоже, — но я не могу. Винсент рассказал мне о вашем разговоре.… И ты должна знать еще кое-что…

Она откинулась на спинку стула и продолжила неторопливо:

— Если убьют нашего дядю, то Алекс единственный мужчина, что останется в когда-то большом роду Форстеров. Ты, наверное, уже много слышала о чьеру… И думала, что это сказки…

— Я знаю… Знаю, кто он, — тихо ответила Габриэль, сжимая в руках стакан, и глядя в рубиново-красную жидкость.

— Но ты не знаешь, наверное, что его дар впервые проявился, когда он служил в Бурдасе, как раз после того, как казнили нашего отца и брата. Они оба были чьеру. А после их смерти дар перешел к Алексу. И если убьют дядю Берда, то и его дар перейдёт к моему брату, и он останется последним носителем дара в роду. И с этим даром ему трудно будет жить где-то, кроме этих гор. Ведь он всегда связан с местом. С этим местом, с Волхардом. Он будет тянуть его сюда, заставляя тосковать и мучиться. Алекс не сможет долго жить подолгу вдали отсюда. Поэтому для него потерять Волхард равносильно смерти, понимаешь?

Габриэль молчала. Что ей ответить? Что она понимает? Понимает. Но разве ей от этого легче?

— Ты мне нравишься, Габриэль, и я даже считаю, что мой брат не заслуживает такой, как ты. Я знаю, как тебе сейчас больно, но поверь мне — боль со временем пройдёт. Ты ещё совсем молода, такая рана заживёт. Это, наверное, звучит цинично, но это так, — Ромина отхлебнула из стакана. — Но если ты останешься с ним, то ваша семья повторит судьбу нашей семьи — гнев герцога Таливерда и месть семьи Корнелли обрушатся на вас. Ты знаешь, что пока мой брат не аннулировал брак с Анжеликой, это стерва неоднократно пыталась его убить? Ведь тогда Волхард по закону наследовала бы она, и даже оставь Алекс поместье дочери, Анжелика всё равно до совершеннолетия заправляла бы тут всем. А когда Корнелли поймёт, что его обвели вокруг пальца, он будет очень зол…

— Что вы хотите от меня? — спросила Габриэль устало.

— Мой брат не вернётся сегодня, и завтра… я велела им прятаться три дня в одном из пастушьих домов. Ты же понимаешь, что если завтра Корнелли приедет просить твоей руки и Алекс узнает об этом — он точно его убьёт. Так что Корнелли мы скажем, что Алекс уехал в Ровердо, вместе с синьором Грассо, и тот подтвердит это, если понадобится. А ты сейчас пойдёшь и ляжешь спать, и завтра уедешь в Аперту. Я тоже вскоре уеду туда, как только тут всё закончится. Я напишу несколько писем, ты отдашь их нужным людям. Послушай, Габриэль, всё это пройдёт. У тебя будет спокойная обеспеченная жизнь и любимое дело. Поверь мне. Я, как никто, знаю насколько важно не переходить дорогу сильным влиятельным мужчинам.

Ромина встала, и снова положив Габриэль руку на плечо, добавила:

— Спасибо, за то, что ты сделала. За то, что спасла моего глупого брата! Я буду тебе должна, — и она ушла, стремительно и шумно, впрочем, как обычно.

Габриэль пришла в свою комнату, чувствуя, что у неё не осталось больше сил на переживания, она будто постарела за этот день на десяток лет. Кармэла закудахтала, увидев её заплаканное лицо, но Габриэль не стала отвечать на вопросы служанки. И что удивительно, Кармэла как-то внезапно стихла, заметалась молча, принеся плед, и мятный чай, и таз горячей воды с солью, для ног. Открыла окно, чтобы проверить комнату, а затем тихо удалилась, пообещав ещё заглянуть. А когда она заглянула, Габриэль уже спала на самом краю кровати, ровно так, как в первый свой день в Волхарде.

* * *

Капитан Корнелли ждать себя не заставил — приехал ещё до завтрака. И выглядел он злым и расстроенным для человека, который должен был одержать этой ночью свою главную победу. Габриэль наблюдала из окна, стоя на втором этаже, как он гарцевал на подъездной алле и орал на своих солдат. Форма на них была несвежей, в пыли. Может, эту ночь они провели в засаде, а может — в погоне, и сейчас спешивались устало. Пустили своих лошадей пастись прямо на газон, не взирая на робкие протесты Натана.

На подъездной аллее уже стояла их с отцом карета, приготовленная для путешествия, и еще два экипажа, в которых разместились ящики с драгоценным грузом костей, и Корнелли указал одному из своих помощников проверить их. Синьор Миранди стоял тут же, едва не бил по рукам неосторожных солдат, и судя по его мимике, говорил он им об огромной исторической ценности того, что в ящиках.

Не найдя ничего среди останков саблезубого тигра, Корнелли подошел к Ромине, которая молча наблюдала эту картину, и поставив ногу на фундамент, стал нарочито похлопывать хлыстом по голенищу сапога.

Но сестра Фосртера была совершенно спокойна. И видимо ее слова сильно расстроили капитана, потому что он достал бумагу и протянул ей резким жестом, едва не задев по лицу, а затем махнул солдатам — приступайте.

Снова обыск.

А вскоре за Габриэль пришла Джида, и не глядя в глаза, пробормотала, кособоко присев в реверансе, что капитан Корнелли желает с ней поговорить.

Габриэль разгладила складки на своём дорожном платье, вздохнула глубоко, и пошла за Джидой. Сегодня она проснулась рано, почти с рассветом, и всё утро провела обходя усадьбу и прощаясь с теми местами, которые ей полюбились: с озером, с оранжерей и розами, и даже с обгоревшим дубом. Она крепилась изо всех сил, потому что ей всё время хотелось расплакаться, и видеть сейчас капитана Корнелли у неё не было никакого желания.

Она спустилась на веранду, где он уже поджидал её, расхаживая взад-вперёд широкими шагами.

— Что-то случилось, Габриэль? — спросил он, видя, как холодно она приняла его приветствие.

— Ничего, — она пожала плечами, и остановилась, рассматривая тёмные еловые лапы, что нависали над окнами веранды, — о чём вы хотели со мной поговорить?

Корнелли прищурился.

— Ваш отец… синьор Миранди разве ни о чём с вами не говорил? — спросил капитан с некоторым удивлением.

— Если о том, что сегодня вы собираетесь сделать мне предложение, то да, говорил, ответила Габриэль безразлично, переводя взгляд на белоснежные пики Трамантино Сорелле.

Повисла мучительная пауза. Капитан, видимо, не ожидал такого холодного приёма, потому что не повёл себя, как подобает мужчине в такой ситуации: не встал на колено и не разразился речью о любви, не достал кольца или цветов. Он стоял, заложив руки за спину, смотрел изучающе на Габриэль, и лицо его было напряжённым.

— Почему-то мне кажется, что эта новость не радует вас, — наконец произнёс он осторожно. Или… вы не думали над моим предложением? Габриэль… я… когда я впервые вас увидел…

Габриэль повернулась к нему, и прервав его попытку начать романтический разговор о любви, ответила, глядя прямо в глаза:

— Оставим этот фарс. Я не выйду за вас замуж. Так что, прошу меня извинить.

Лицо капитана исказила не то усмешка, не то гримаса злости, и он воскликнул, ещё до конца не понимая, что же произошло:

— И чем же, позвольте узнать, я вам не угодил?

— Просто отказа вам недостаточно? — спросила Габриэль, чувствуя, как внутри неё просыпается злость.

— Позвольте узнать причину? Чем я так плох для вас, синьорина Миранди?

И ей показалось, что в голове у неё словно звучит насмешливый голос гадалки, так похожа была эта ситуация на то предложение в розовом саду, которое делал ей Форстер прошлой осенью. Тогда она, возможно, сделала ошибку, поспешив с ответом… А, может, она и сейчас совершает такую же ошибку? И судьба, совершив новый виток, загонит её ещё в больший тупик? И может, как любой здравомыслящей девушке, ей стоило бы принять предложение капитана Корнелли или хотя бы взять время на то, чтобы обдумать его?

«Вам следует подумать о себе…»

И почему эти слова Форстера, сказанные прошлой осенью, вспомнились вдруг, так некстати?

Да провалились бы вы оба! Ненавижу вас!

Она усмехнулась горько.

— А почему вы собираетесь на мне жениться? Может, потому, что любите меня? Было бы логично, да? — ответила она саркастично и посмотрела на него в упор. — Потому что, иначе, с чего вам ещё жениться на бедной девушке, у которой за душой ни ливра, и которой даже жить негде? Разве что по безумной любви. Ну, или потому, что вы надеетесь, что я принесу вам в зубах Волхард с его рудниками, как собака раненую утку!

Лицо капитана словно застыло, и видно было лишь, как раздуваются у него ноздри.

— Я слышала вчера ваш с Густавом разговор. Вы думали, что я — влюблённая дурочка, которая ради выгодного замужества оговорит Форстеров? А знаете… я окажу вам услугу, — Габриэль вытащила из кармана газетную вырезку и протянула её капитану. — Вот. Прочтите. Там, ниже объявления о помолвке моей кузины. Видимо, новости из

столицы ещё не дошли ни до вас, ни до вашего отца. В эту глухомань письма идут долго и часто теряются по дороге. Иначе бы вы знали, что скоро мессир Форстер породнится с герцогом Таливерда. И трудно придумать что-то более глупое, чем пытаться оговорить будущего родственника самого Чиньяле, чтобы заполучить его его земли и его рудники. Вы же понимаете, зачем мессир Форстер женится на его племяннице? Так что нет, синьор Корнелли, я не стану клеветать на Форстеров. А замуж за вас не выйду, потому что не люблю вас.

Капитан, прочитав заметку, молча смотрел на Габриэль. И, наверное, будь его воля, он бы убил её на месте, столько ненависти было в этом взгляде. Но сейчас его гнев совсем ее не пугал. Она была так зла, что даже испытывала наслаждение от того, что план Корнелли рушился.

— Так что, скажите мне спасибо за то, что я вас предупредила, и за то, что я буду молчать о том, как вы подбросили улики в поместье Форстеров, и пытались склонить меня к заговору. Ведь я бари, — она усмехнулась и развела руками, — а вы сами сказали, что значит слово бари… Мне поверят даже в суде, и прощайте ваши майорские погоны, а может, и капитанские… Так что уходите прямо сейчас и забирайте своих солдат.

Еще какое то мгновение они смотрели друг на друга в абсолютной тишине, а потом Корнелли саркастично усмехнулся, и окинув ее недвусмысленным взглядом, произнёс:

— Как неожиданно, синьорина Миранди! Все это весьма и весьма неожиданно. Или может наоборот — ожидаемо?

Он надел фуражку, и добавил с кривой усмешкой:

— Ну что же, желаю счастья мессиру Форстеру и его будущей супруге… и вам.

Он щелкнул каблуками сапог, коротко кивнул и вышел наружу широким шагом, хлопнув дверью так сильно, что Габриэль вздрогнула.

Она еще некоторое время стояла глядя в окно, как капитан рявкал на солдат, а затем взобрался на лошадь и стегнул ее так, что она взвилась на дыбы. Некоторое время отряд ещё бестолково толпился на лужайке, но видя, что капитан не собирается задерживаться, солдаты тоже вскочили на коней, и удалились поспешно за своим командиром.

Перед отьездом Габриэль подошла к Натану и протянула ему запечатанный конверт со словами:

— Передайте его мессиру Форстеру лично, когда он вернётся.

— Непременно, синьорина Миранди, — поклонился ей дворецкий, пряча конверт во внутренний карман.

Она написала письмо утром.

«Мессир Форстер!

Я не держу на вас зла, хотя вы и поступили со мной очень жестоко. Вы сказали однажды, что не заставите меня выбирать между жизнью и честью, но, как видите, за вас это сделали обстоятельства. Вы, может быть, не по злому умыслу (и я очень хочу в это верить!), разрушили мою жизнь, а теперь я пытаюсь спасти то, что от неё осталось. Я желаю вам счастья, и я уверена, что вы его заслужили. Но очень прошу вас — будьте милосердны, не ищите меня! Не делайте мне больнее, чем вы уже сделали. Я уезжаю. И покину не только Волхард, но и Алерту — я уезжаю из страны. Надеюсь, находясь друг от друга за тысячу льё, мы сможем, наконец, обрести каждый своё счастье.

Прощайте!»

Перед тем, как сесть в карету, Габриэль оглянулась на дом. Их вышли провожать Ромина и Натан, а остальные слуги просто прилипли к окнам. День был ясный, жаркое солнце заливало долину, и озеро манипо прохладой, недвижимо застыв в паутине полуденного зноя.

Сколько времени прошло с того дня, когда она впервые ступила на подъездную аллею Волхарда? А как же всё изменилось…

Она блуждала взглядом по зелёному шёлку трав, по тёмному бархату леса и изрезанной линии горизонта, ища глазами знакомую фигуру. Но её не было…

К горлу подступил комок, и она поспешно села в карету.

Какой смысл тянуть время? Форстер всё равно не появится сегодня. А ей пора уезжать. Пора разорвать эту нить и начать новую жизнь.