Глава 25. О важнои роли археологических находок в судьбе влюбленных

Три месяца спустя

Над входом в лавку звякнул колокольчик, и словно вторя ему, следом раздался звонкий голос Франчески:

— Элла? Элла? Ты где? Элла! Ты не поверишь!

— Фрэн? Что случилось? — Габриэль появилась из-за перегородки, держа в руках большую корзину с розами.

Франческа стояла едва сдерживая волнение, пытаясь одной рукой пристроить зонт между вазами с цветами, а другой развязывая ленты шляпки.

— Ах, Элла! — она, наконец, справилась, со шляпкой и швырнула её на заваленный лепестками прилавок. — Синьор Тересси только что приехал к моему отцу… чтобы… чтобы просить моей руки! Ты представляешь?

Она выпалила это, размахивая руками и пытаясь совладать с выбившимися из прически локонами.

— И чему ты удивляешься? Этого следовало ожидать, — чуть улыбнулась, Габриэль и поставила корзину на прилавок.

— Пречистая Дева! И что же мне теперь делать? Это так неожиданно! Нет, конечно, понятно….

Габриэль сняла фартук и повесила его на крючок на стене, слушая вполуха, как кузина изливает на нее свое волнение и радость. И в то же время, чувствуя, как эта новость снова бередит в душе ту самую рану, которая никак не хочет заживать.

— …и я не знаю будет ли это удобно, ведь после… после того случая… прошло совсем немного времени! Но ты же понимаешь…

Габриэль улыбалась кузине, а мысли внезапно вернулись в прошлое…

Она почти не помнила, как прожила первый месяц, после их отъезда из Волхарда. Все будто стерлось, утонуло в каком-то тумане.

Ромина, и правда позаботилась о ней, отдав во владение принадлежавшую ей цветочную лавку. И поселила Габриэль в квартире над лавкой, вместе с моной Виванти — дальней родственницей своего мужа и почтенной вдовой. С того дня Габриэль стала для всех Эллой Виванти — ее племянницей и помощницей в делах, до тех пор, пока сама не научится управлять лавкой.

А дел было много, и в каком-то смысле это было даже хорошо, потому что, свалившаяся на нее работа, и необходимость вникать в дела лавки не оставляли времени для горестных раздумий. Каждое утро прибегали посыльные с записками о том, сколько и каких букетов составить, к какому дню и в честь какого события. Свадьбы, похороны, рождения… Тонкости цветочного этикета требовали знания того, что с чем сочетать, где уместны какие цветы и ленты. Нужно было составлять заказы и принимать то, что привозили торговцы, тщательно проверяя качество товара. А из помощников у нее была лишь четырнадцатилетняя Симона, да вот еще мона Виванти, что учила её всем премудростям.

Отец с Кармэлой поселился отдельно — в квартире, выделенной университетом в честь особых заслуг синьора Миранди. В тот день, когда Габриэль сказала, что не будет жить с ними, у нее с отцом состоялся серьезный разговор. И кажется впервые со дня смерти синьоры Миранди, она говорила с отцом как дочь, а не наоборот. В этот раз он слушал ее молча, так будто видел впервые, и словно впервые заметил, как осунулось ее лицо и какими большими стали глаза. Она рассказала ему все, с самого первого дня, со свадьбы Бланки Таливерда, и до того злосчастного утра, когда они покинули Волхард. Рассказала обо всём, о помолвке Форстера с Паолой, о законе об экспроприации, о Корнелли и его плане, и о том, что теперь вынуждена прятаться, чтобы защитить Форстера от него же самого. Она удивилась тому, что, как ни странно, отец ее понял. Кажется, он вообще впервые услышал ее по-настоящему, и обняв за плечи, спросил:

— Значит, ты любишь его?

Она только кивнула, пряча взгляд и не в силах ничего произнести.

Синьор Миранди погладил ее по голове и пробормотал:

— Бедная девочка, жаль, что с нами нет синьоры Миранди! Она бы смогла лучше тебя утешить…

На ее просьбу сказать Форстеру, что она отправилась к родственникам матери в Таржен, он отнёсся с пониманием, пообещав не рассказывать правды никому. И через две недели, решив все свои дела в Алерте, синьор Миранди снова уехал в Волхард, а Габриэль осталась одна.

И она наделась, что теперь, когда их с Роминой легенду подтвердит и синьор Миранди — Форстер отступится. Она знала — он ее ищет, да и Ромина вскоре подтвердила это, велев ей, купить два билета на пароход на свое имя и имя двоюродной сестры матери, что жила в Таржене. И Габриэль очень надеялась, что тысяча лье, что отделяют Алерту от Таржена — это достаточный аргумент в пользу того, чтобы прекратить ее поиски. На вопрос Габриэль о том, не решит ли Форстер однажды заглянуть в цветочную лавку сестры, Ромина ответила, что лучше всего спрятано то, что лежит на виду, и что здесь он будет искать ее в последнюю очередь.

С одной стороны это успокаивало, но с другой… с другой, где-то в глубине души она хотела, чтобы он ее нашел. И ничего не могла с этим поделать Она так отчаянно хотела увидеть его снова, и не знала, как победить в себе это болезненное чувство, надеясь лишь на то, что в круговерти дней и заботах она постепенно забудет Форстера и, рано или поздно её душа перестанет так сильно болеть.

Целыми днями она крутилась, как белка в колесе, даже радуясь тому, как сильно устает к вечеру, и предпочитая засыпать от усталости, едва касаясь подушки. Потому что ночь была для нее самым тяжелым временем. Ночью к ней снова возвращалась тоска, и мысли о Форстере, и сны о нем, и нередко утром она просыпалась вся в слезах…

Почти месяц по приезду Габриэль утешала горе Франчески, так и не решившись рассказать кузине всей своей правды до конца, хотя ей и самой не помешало бы такое же сочувствие. И Фрэн даже не догадывалась, как хорошо понимает Габриэль ее ненависть к капитану Моритту, ведь в душе она испытывала сходное чувство, за одним лишь исключение — от любви Франчески, после предательства жениха, не осталось и следа.

Впрочем, Франческе было чем утешиться — поступок капитана Моритта светское общество все же осудило. Ведь, он, как оказалось, скомпрометировал другую девушку из довольно влиятельной семьи и именно поэтому вынужден был жениться на ней, а не Франческе. А то, что эта семья была очень богата, гораздо богаче семьи Франчески, а финансовые дела Мориттов на поверку оказались очень плохи, все это давало повод подозревать, что произошедшее не было простой случайностью. Синьоры сплетничали об этом вполголоса, говоря о том, что бедной Фрэнни очень повезло, что все так сложилось, и она избежала столь сомнительного брака.

И влюбленность Фрэн к Моритту прошла, переродившись сначала в ненависть, а затем в презрение, и в итоге не оставив в душе даже намека на то, что было прежде. К концу лета она почти излечилась от своих чувств, не без помощи синьора Тересси, который все это время регулярно ее навещал.

А вот теперь он просил ее руки, и это было закономерно, потому что не прочесть на лице синьора Тересси любовь к Франческе мог только слепой. Наверное, произошедшее, что-то изменило в душе Фрэн и в ее характере. Потому что трогательная забота синьора Тересси, то внимание, каким он ее окружал, после разрыва с Мориттом, его постоянные попытки ее развлечь, приглашая на выставки, в театр и оперу, его ненавязчивое присутствие в ее жизни, окупились сторицей — его имя с каждым днем все чаще и чаще звучало из уст кузины. И Габриэль была за нее рада, потому что, ей казалось, что они, как ни странно, подходят друг другу. Когда она видела, как синьор Тересси с улыбкой распахивает перед Франческой дверь со словами «моя королева!», а она так трогательно заботится о том, чтобы он не стоял на солнце, когда они гуляют по парку, то ей становилось очевидно, что они прекрасная пара.

Когда он, наконец, сделал Фрзн предложение, Габриэль ни секунды не сомневалась, что кузина его примет, и что советы в этом деле ей совсем не нужны. Она радовалась за нее, но в то же время ей было грустно, потому что в ее жизни, к сожалению, вряд ли произойдет что-то подобное. И когда Франческа, выплеснув все эмоции, уехала, Габриэль поднялась наверх и долго сидела у окна, бессмысленно глядя на дорогу, и на вывеску кофейни в доме напротив.

Может и правда ей уехать в Таржен?

Она написала тете сразу по приезду в Аперту, и вот спустя три месяца ей пришел ответ — тетя рада будет видеть ее у себя.

Может это самое лучшее решение?

Может быть, тогда она перестанет вздрагивать всякий раз, когда рядом останавливается чья-то коляска и перестанет пытаться искать взглядом знакомую фигуру в толпе? Видеть буквы его имени в вывесках и газетных заметках, и звать его по ночам…

Платаны напротив кофейни уже начали ронять первые листья. Осень — время свадеб. И с каждым днем в ее лавке все прибавлялось заказов.

И каждый день она начинала с того, что покупала в киоске газету, а заканчивала день тем, что выбрасывала газету, не прочитав. Где-то там, на четвертой странице, в разделе брачных объявлений должна была появиться и заметка о свадьбе Форстера и Паолы. Но Габриэль не хотела об этом знать. И даже Фрэн строго-настрого запретила об этом говорить. Какая разница, когда и где это случится? Но мысль о том, что это уже произошло, была невыносимо мучительна. А с другой стороны, Габриэль очень боялась того, что однажды ей придется готовить цветы на их свадьбу…

И если бы она не тосковала так по всему! Абсолютно по всему, что напоминало о нем: о горах, о травах, похожих на зелёный шелк, о прозрачном озере, и даже о Бруно, и ничто не могло заставить ее не думать об этом. А время совсем не излечивало. Время лишь заставляло прокручивать в голове все снова и снова, раз за разом, и думать о том, что ведь все могло быть иначе. И от этого осознания, тоска становилась лишь сильнее.

Звякнул колокольчик, она вздохнула и направилась вниз.

— Синьорина Габриэль! — в лавке стояла Кармэла, раскрасневшаяся и довольная. Ну вот, мы с синьором Миранди и вернулись! Наконец-то! А я насилу вас нашла тут! Спасибо извозчику, что подсказал, я-то тут впервые!

Две недели назад Габриэль получила от отца письмо, с датой предполагаемого отъезда из Волхарда. Синьор Миранди торопился — на днях должна открыться выставка в королевском музее с находками из Эрнино.

Это хорошо, что отец вернулся. Пожалуй, пришло время поговорить с ним всерьез об отъезде в Таржен. Кажется, чтобы вылечить ее боль нужно не только время, но и гораздо большее расстояние.

Выставка проходила в самом большом павильоне музея, в огромном зале, увенчанном стеклянным куполом сверху, благодаря которому всю экспозицию заливал яркий солнечный свет. К экспонатам добавили ещё и огромные картины, на которых художник изобразил тигров на охоте среди горных пейзажей, и несколько чучел в натуральную величину, сделанных по эскизам синьора Миранди. Саблезубые тигры на фоне горных пейзажей Трамантии выглядели поистине устрашающе. И каждый, кто поднимался на постамент, чтобы оценить размеры животных, понимал насколько они были грозными хищниками.

Габриэль приехала на выставку вместе с Франческой и синьором Тересси. Людей в павильоне было много. Купив небольшой буклет с расписанием выставки и кратким описанием экспозиции, Габриэль принялась рассматривать картины. А Фрэн со своим женихом отправилась гулять по верхней галерее, и Габриэль решила им не мешать.

Она смотрела на то, как мастерски художник изобразил горные пики Сорелле, озеро и зелёную долину, и на неё снова навалилась тоска, словно эти картины внезапно стали дверью в прошлое, которую она нечаянно отворила.

Вчера, обедая с отцом, она расспрашивала его о поездке, надеясь, что он хоть что-нибудь расскажет о Форстере. Но отец, видимо, боясь потревожить её чувства, говорил только о новых находках и предстоящих открытиях, о выставке, и приёме у герцога Сандоваль, который назначен на послезавтра. Спросить его о Форстере напрямую она не решалась, понимая, что так будет правильно — ей не нужно знать о том, что с ним происходит. А ещё — боясь услышать, что он, наконец, женился на Паоле. Ей нужно просто его забыть. Только вот как найти в себе силы для этого?

На новость о том, что Габриель хочет уехать к двоюродной тете в Таржен, синьор Миранди ответил не сразу. Посмотрел на нее как-то странно с сочувствием, а потом сказал:

— Давай мы обсудим этот вопрос после выставки? Это ведь серьезное путешествие, нужно все взвесить… Может, ты еще передумаешь уезжать…

Нет. Она не передумает. С каждым днём она лишь всё больше убеждалась в том, что ей нужна смена обстановки. Но настаивать не стала, ответив лишь:

— Хорошо. Поговорим сразу после выставки.

Она отвернулась от картины, чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошеные слёзы. Вспомнились её прогулки вдоль озера, и поездка к Голубиной скале…

Габриэль сделала несколько глубоких вздохов, отошла, и окинула взглядом толпу в поисках синьора Миранди. Она издали узнала приметную фигуру герцога Сандоваль. Он был высок, выше любого в этом зале, нескладен и тощ, а ещё очень любил жилеты ярких расцветок. В молодости он и сам выезжал в научные экспедиции, а однажды даже повредил колено в многодневном переходе через горы, поэтому теперь заметно хромал и опирался на массивную трость с набалдашником в виде львиной головы. Рядом с ним она увидела отца, который, как и всегда, увлечённо жестикулировал, рассказывая что-то, скорее всего об экспонатах.

А третьим в их компании оказался мессир Форстер.

Он стоял к Габриэль спиной, но она узнала его без труда, и сердце сжалось до боли, забилось так быстро, что даже мир поплыл перед глазами.

O Нет!

Все усилия оказались напрасны. Она столько дней уверяла себя, что вот ещё немного, ещё потерпеть, и она перестанет страдать, ведь время лечит… Она забудет его смех, его бархатный голос, и обжигающий взгляд, от которого её всегда заливала краска смущения. А вот увидела его, и всё пошло прахом — все усилия его забыть и не думать о нём. И всё, чего ей хотелось сейчас, до боли, до одурения, чтобы он повернулся и просто посмотрел на неё. Серый мир вокруг неё будто вспыхнул сразу всеми красками…

Милость божья.

Габриэль на негнущихся ногах отошла к стене и прислонилась, продолжая разглядывать их компанию. Они стояли довольно далеко, и она напряжённо всматривалась, пытаясь угадать, что за женщины стоят рядом с ними. Но они были ей незнакомы. И ни одна из них не была Паолой Кавальканти-Бруно… или правильнее сказать — Паолой Форстер?

Габриэль на мгновенье представила, что Паола здесь, что, может, она просто отошла куда-нибудь, и каково будет, если они внезапно столкнутся в этом зале. От этой мысли ей сделалось дурно, она поспешила прочь, нашла Франческу, и сославшись на недомогание, быстро покинула музей. Поймала извозчика и всю дорогу просила его ехать быстрее. Она бежала, сама не зная зачем, и не зная, от чего именно она пытается убежать…

В лавке спешно прошла наверх, мимо удивлённой Симоны, развязывая на ходу ленты шляпки, и думая лишь о том, что не может же она вот так всю жизнь прятаться по углам, боясь ненароком встретить Форстера и его жену! Это просто невыносимо! И очень больно…

А значит — она должна уехать. Как можно скорее.

И как когда-то в Волхарде, она распахнула шкаф и принялась складывать вещи дрожащими руками. Только сейчас на неё накатила волна понимания и боли. Такой

сильной, что ей снова захотелось плакать. На неё нахлынули воспоминания, те, которые она всё это время гнала от себя, заставляя снова и снова мысленно возвращаться в шумный зал музея, и желать лишь одного — чтобы Форстер повернулся и посмотрел на неё. И осознание того, что вот он здесь, жив-здоров, и как ни в чём не бывало гуляет по музею, а она… она почти больна от мыслей о нём, она почти сходит с ума.

Габриэль даже не думала, что эта мимолётная встреча может так разбередить её душу.

Пречистая Дева! Что я делаю?

Она смотрела на чемодан и понимала — она же не может уехать вот прямо сейчас. Ей нужно купить билет, решить всё с отцом и Роминой, да и как отправиться одной в такое дальнее путешествие? В конце концов, надо известить тётю…

Но рационально мыслить не могла, лишь устало села в кресло и опустила голову, сжимая руками виски.

Сколько она так просидела? Она не знала. Время будто замедлило ход.

Как же ей излечиться от этого? Как же ей жить дальше?

Если мысли о нём, как кислота, разъедают всё внутри, выжигают душу, стирают все краски, делая небо серым, море серым, серой осень, улицы и даже листья на деревьях… и только сегодняшняя встреча, как яркий луч в её серых буднях. Луч, который обжигает так сильно….

Она не может спать, не может есть, не может думать о будущем, она живёт как во сне, у которого нет завтрашнего дня, а разве это жизнь?

Посидев немного в тишине, она вздохнула, встала и глянула на себя в зеркало. Плеснула в лицо воды из кувшина, стирая ладонью капли, подняла чемодан и засунула его обратно в шкаф.

Она всё равно уедет. На другой край мира. Просто не сегодня. Но очень скоро.

Утвердившись в этом решении, она поправила причёску и пошла вниз — нужно отпустить Симону на обед. Звякнул колокольчик — ушёл посыльный, а затем звякнул вновь, кто-то вошёл — сегодня много заказов. А ей хватит уже жалеть себя, надо работать, потому что работа её единственное лекарство.

— Добрый день, синьор! Чего изволите? Вот — самые свежие хризантемы, — Симона принялась расхваливать срезанные утром цветы.

Габриэль сняла с крюка фартук, но не успела выйти из коридора — так и застыла как вкопанная, услышав знакомый голос.

— Корзину ваших самых лучших роз, — раздался голос, который она не могла спутать ни с чьим — голос мессира Форстера.

— Ленты? Атлас? Как упаковать? — спросила Симона.

— Ленты и атлас, и упакуйте самым лучшим образом, — в его голосе послышалась такая знакомая ей усмешка.

— Что-то написать на карточке?

— Да. Напишите — моей будущей жене.

Габриэль прижалась к стене ладонями, замерев и роняя фартук, и сердце рухнуло, сжалось от радости и боли, и казалось — ceйчac разорвётся, так соскучилась она по его голосу, так сильно, что даже колени задрожали. Hо от мысли, что он покупает розы для Паолы, ей стало невыносимо тошно.

Будущей жене!

Милость божья! Ну почему! Почему именно сейчас? Почему сегодня! Почему он не пришёл, когда она ходила в музей, на рынок или к отцу!

Она стояла, не шевелясь и не дыша, надеясь, что вот сейчас он заплатит и уйдёт, оставив адрес, куда отправить цветы. Пальцы сделались ледяными, и она почти впилась ноггями в штукатурку.

— Доставить по адресу или отдать посыльному? — помощница задавала обычные вопросы, а Габриэль казалось, что они уже целую вечность обсуждают этот проклятый букет!

— Как тебя зовут? — внезапно спросил Форстер.

— Симона…

— Вот что, Симона. Это тебе, держи. Здесь пятьдесят сольдо. Иди сейчас вон в ту кофейню и не возвращайся, пока не съешь там всё, что захочешь, на все эти деньги, поняла? А мне пока нужно поговорить с твоей хозяйкой. Она же здесь?

И не будь рядом стены, кажется, Габриэль упала бы на пол.

Он знает! Пречистая Дева! Он знает.

— Спасибо, синьор! — раздался удивлённый голос Симоны. — А мона Элла наверху. Позвать? Мона Виванти? К вам пришли!

Симона крикнула радостно, желая угодить щедрому господину.

— Иди уже! — произнёс Форстер нетерпеливо, а потом произнёс что-то тихо, Габриэль не расслышала что именно.

И вскоре звякнул колокольчик — помощница ушла, а следом щёлкнул замок — это Форстер закрыл изнутри дверь в лавку.

— Элья? Я знаю, что ты здесь. Выходи. Нам нужно поговорить, — произнёс он громко.

Она вышла. Медленно, держась одной рукой за стену, и не чувствуя под собой ног.

Увидела его и поняла:

Вот теперь она точно пропала.

Их разделял прилавок, на котором Симона оставила вынутые из ваз хризантемы, и лепестки роз, что нужно было упаковать для доставки. И Габриэль остановилась перед ним, не в силах сдвинуться с места, и смотрела… смотрела не отрываясь в лицо Форстера, впитывая каждую чёрточку, и не могла насмотреться. Его глаза, скулы, губы…

В лавке стало душно до невозможности. И стук собственного сердца почти оглушал.

Как же она скучала… Как же сильно…

А он смотрел в ответ так, что кружилась голова. Исступлённо, жадно, истосковавшись, не смотрел — прикасался взглядом, будто гладил… Молчал. И лицо его осунулось за эти три месяца, а под глазами залегли тени, и говорить ничего было не нужно, в его глазах она и так прочитала всё.

Он не уйдёт. И не отпустит её. И она больше не сможет убежать.

— Мессир Форстер, зачем вы пришли? Я же просила вас не искать меня… Но вы сделали всё… как обычно…

Она сглотнула нервно — голос её не слушался.

— Я упрямый, ты знаешь это. И к тому же дикарь, — ответил он, не сводя с неё глаз. Достал из внутреннего кармана какую-то бумажку и бросил на прилавок.

— Что это?

— Это билет в Таржен, который я купил вчера, — произнёс он негромко.

— Вы хотели плыть в Таржен? — спросила Габриэль, глядя на билет. — Зачем?

— А разве не очевидно? Я собрался плыть туда, чтобы найти тебя. А ты, оказывается, здесь… Ты, оказывается, всё время была здесь, а ведь я перерыл всю Алерту… Синьор Миранди поначалу уверил меня, что ты отплыла в Таржен с тётей. Я нанял сыщика, Элья, и он подтвердил, что ты, и правда, брала билет на пароход… Кто бы мог подумать, что вы с Роминой и твоим отцом так обведёте меня вокруг пальца! — он криво усмехнулся.

— Милость божья! Плыть в Таржен! — воскликнула Габриэль яростно. — Мессир Форстер! Зачем? Хотите снова мучить меня? Ну почему? Почему вы со мной так жестоки? Да видеть вас для меня худшая пытка! После всего, что вы сделали! После всего, что вы хотели сделать! Да как вы можете…

Она схватилась руками за край прилавка, и глядя на Форстера в упор, произнесла, будто отрубая слова:

— Уходите. Пожалуйста. Очень вас прошу. Если в вас есть хоть капля жалости…

— И что же, по-твоему, я хотел сделать, Элья? — спросил он, прищурившись, и пропустив её последние слова.

Она не могла совладать с чувствами. Ярость и злость на него за то, что вот он снова пришёл и разрушил ту тонкую и хрупкую пластинку льда, что едва-едва начала покрывать её больную душу, заставили её говорить правду, не взирая уже

ни на какие приличия.

— Вы были помолвлены! Вы знали, что женитесь на Паоле! Но вы… вы всё равно затащили меня в Волхард! Вы солгали! Вы лгали мне снова и снова! Выставили меня посмешищем! Вы разрушили мою репутацию! И мою жизнь! Вы соблазняли меня! Вы заставили меня вас полюбить… И вы… Вы всё это время хотели, чтобы я

стала вашей… любовницей? Да? Неужели вы думали, что я пойду на это? Как же это низко! И подло! Я ненавижу вас. мессир Форстер! Ненавижу! Ненавижу…слышите?

Она кричала на него, M хотела, и правда, очень хотела его ненавидеть, ведь ненависть способна выжечь из души любовь и занять её место. Вот только ненавидеть не получалось… На глаза навернулись слёзы, и она, всплеснув руками, опустила голову.

— Если ты ненавидишь меня, то зачем спасала? Зачем? — воскликнул он. — Элья!

Форстер откинул прилавок и шагнул к ней.

— Что вы делаете! — она поспешно отступила в сторону, испугавшись его порыва, и схватив со стола нож для цветов, выставила его вперёд. — He подходите! Не подходите! Прошу вас!

Но он не остановился, приблизился, загнав её в угол между стеной и прилавком, и нож упёрся ему в грудь, почти войдя остриём в пёструю ткань жилета.

— Думаешь‚ мне будет больно? — спросил он, глядя Габриэль в глаза, и добавил горько. — Да разве это боль? Ты уехала… ты бросила меня, Элья! Я чуть с ума не сошёл, думая, что ты где-то далеко в Таржене…

Его голос стал тихим и бархатным, и он смотрел на неё… смотрел так, что она поняла, чем сейчас всё это закончится, горько осознавая свою полную беспомощность перед ним.

— …а ты всё это время была здесь… Элья! Элья! — он покачал головой. — Можешь убить меня, если хочешь, но я не уйду. И больше тебя не отпущу.

— Вы хотите совсем… совсем погубить мою жизнь? — прошептала она срывающимся голосом.

— Да, милая Элья, — он чуть улыбнулся. — Потому что без тебя это не жизнь. Я не могу дышать без тебя, не могу спать, не могу думать. Ты спасла меня, а потом бросила! Лучше бы меня застрелил этот проклятый Корнелли! Элья! Как же я скучал по тебе….

Он подался вперёд, и провёл ладонью по её щеке, по волосам. Её пальцы разжались сами собой, и нож, выскользнув из рук, упал со звоном на каменный пол.

И в тот же миг он обнял её, прижав к себе так сильно, совсем как тогда в оранжерее, сломав её и без того слабое сопротивление. Его прикосновение обрушило весь мир разом, отодвинув куда-то всю её решимость уехать и ненавидеть Форстера остаток жизни. И вместо того, чтобы его оттолкнуть, она в ответ обхватила его порывисто и крепко, прижавшись к нему, спрятав лицо у него нa груди, вдыхая его запах, и понимая, что нет на свете той силы, что заставит её сейчас разжать руки.

— Элья… Элья… Моя маленькая упрямица… Как же я скучал… Моя радость…

Он шептал, покрывая её волосы лёгкими поцелуями, а у неё в глазах стояли слёзы. И от мысли, что с ним снова придётся расстаться, теперь уже навсегда, ей хотелось

умереть прямо сейчас.

Она не хотела плакать, но разве слёзы спрашивают наше желание? И прежде чем она успела вытереть их, почувствовала, как Форстер целует её мокрое от слёз лицо и снова шепчет её имя, снова шепчет так, что земля уходит из-под ног. И снова его губы касаются её губ, заставляя встать на цыпочки и забыть обо всём. Податься вперёд, обхватывая руками его шею и притягивая к себе, и целовать в ответ, почти задыхаясь… С такой жадностью и страстью, которой она не знала в себе прежде, так словно теперь она не могла дышать без него…

В этот момент Габриэль поняла, что, кажется, готова на всё… даже стать его любовницей, идти за ним на край света, лишь бы быть с ним, лишь бы он её не отпускал…

И в то же время понимала… это всё равно невозможно. За кратким мгновеньем счастья, за взлётом на самую вершину, всегда есть падение в пропасть.

Она отстранилась, снова спрятала лицо у него на груди, вцепившись пальцами в полы его сюртука, и удерживая это хрупкое мгновенье… мгновенье, когда они вместе…

Они стояли так долго, кажется, целую вечность. Она молчала, боясь задать вопрос, на который не хотела знать ответ, а он тоже молчал, только гладил её плечи и прятал лицо в волосах, прижимаясь к ним щекой. Наконец она разжала руки, попыталась отстраниться, и прошептала, не глядя на него, и удерживая рвущиеся наружу слёзы:

— Вы должны уйти.

— Ты спросила, зачем я пришёл? — Форстер разжал руки и отпустил Габриэль. Теперь послушай меня минутку, моя радость.

Он вдруг коснулся пальцами её подбородка, заставляя поднять взгляд.

— Это снова похоже на дежа вю, — он покачал головой, — но у нас с тобой всё повторяется. Я опять пришёл извиниться. Прости меня, Элья! За всё. Прости. Я сделал тебе больно. Я знаю — я дурак!

Он достал из внутреннего кармана сюртука бархатную коробочку, открыл и поставил на край прилавка. Габриэль моргнула несколько раз, смахивая предательские слёзы, и не веря своим глазам — на атласной подкладке лежало кольцо.

— А ещё, я снова пришёл просить твоей руки, — лицо Форстера было серьёзным, как никогда. — Не потому, что этот брак будет выгоден нам обоим, и не потому, что мне нужно в какую-нибудь палату, спасти Волхард или решить финансовые проблемы… А потому, что люблю тебя, Элья. И хочу быть с тобой отныне и вовеки веков, или как там говорится в той самой клятве!

— Но… как же… Паола… И ваша помолвка? — спросила Габриэль удивлённо, и даже слёзы её иссякли внезапно, а на лице появилось какое-то выражение недоверия.

Он и обмануть её может, с него станется!

— Я расторг помолвку.

— Расторгли? Милость божья! — воскликнула она и прищурилась, прижимая ладони к горящим щекам, и вытирая остатки слёз. — Но, ведь герцог Таливерда… и закон об экспроприации… вы же… они же отберут у вас Волхард!

— Элья! Задери меня медведь! Я прошу твоей руки, а ты говоришь про закон? — спросил Форстер раздражённо.

Oн вытащил кольцо из коробочки, и отшвырнув её, поймал Габриэль за руку и надел кольцо на палец со словами, в которых смешались радость и горечь:

— Только попробуй снова мне отказать!

— И вы молчали! — выдохнула она, злясь на него.

Ну что вот, что он за человек!

— Я… не верю вам… C вас станется снова меня обмануть! Или вы мне сейчас всё расскажете и поклянётесь, что никогда… никогда больше не солжёте мне! — воскликнула она, снимая кольцо и удерживая его двумя пальцами. — Или…

— забирайте ваше кольцо и катитесь к дьяволу? — рассмеялся Форстер.

И она не выдержала, тоже улыбнулась ему измученно, понимая, что поверит сейчас в любую его ложь, потому что больше всего на свете хочет верить именно в это!

— Ладно! Ладно, маленькая упрямица, — он улыбнулся ей широкой тёплой улыбкой, прости меня. Прости за то, что я был таким болваном на свадьбе Таливерда, за то, что притащил тебя в Волхард. За то, что добивался тебя как ненормальный. А главное, прости меня за то, что я совсем-совсем не раскаиваюсь в этом, — он развел руками, — должен бы, но увы… С той минуты, как я поцеловал твои руки на той злосчастной свадьбе, я сам не свой. Я вёл себя как мальчишка, и как дурак, но я просто хотел, чтобы ты влюбилась в меня так же сильно, как я в тебя. Я не сказал о помолвке с Паолой, потому что всё равно собирался её расторгнуть. Но если бы ты узнала об этом… ты бы… убила меня, наверное! Или сбежала, или сделала что-то глупое, стала бы сильнее меня ненавидеть, но уж точно не влюбилась бы в меня. А мне просто нужно было немного времени. Я не мог сказать, потому что никто не должен был знать об этом, иначе мог узнать и герцог. Даже Винс не знал — я искал покупателя, Элья. Я решил продать Волхард до того, как примут закон.

— Продать Волхард? — застыла удивлённо Габриэль. — Чтобы не жениться на Паоле?

— Нет. Не из-за этого. Из-за тебя, — улыбнулся он, глядя в её растерянное лицо.

А Габриэль слушала и не могла поверить в подобное.

— Думаешь, я снова тебя обманываю? — Форстер прищурился. — Помнишь, что сказала Ромина? Без тех, кого любишь, это всего лишь кусок земли. И я осознал это в полной мере, когда ты уехала.

— И вы его продали? — с ужасом спросила Габриэль, вспоминая слова Ромины о том, что для него потерять Волхард равносильно смерти.

— Нет, — улыбнулся Форстер, — не пришлось. Но я нашел покупателя, и даже составил купчую, а потом приехал твой отец. И тут надо сказать спасибо синьору Миранди и его саблезубому тигру.

— Моему отцу? — это было слышать удивительнее всего.

— Видишь ли, твой отец сделал то, чего не смог сделать я, — ответил Форстер, — и его одержимость наукой и костями, сделали то, что не смогли сделать мои деньги, и связи Винсента. Узнав о моей проблеме с Волхардом, он поговорил с герцогом Сандоваль, а тот в свою очередь — с королём. Я не знал, но, оказывается, Сандоваль и Таливерда — давние враги, а король — любитель экзотики и всяких древностей. Не знаю уж какого страуса, слона или сфинкса Сандоваль подарил королю, но на следующий день Волхард объявили заповедной землёй, находящейся под охраной короны, а подобные земли не подпадают под действие закона об экспроприации. И вести раскопки на них теперь можно только археологические. Так что рудники я в итоге потерял, зато и для семьи Корнелли эти земли теперь бесполезны. Поэтому остались только овцы, синьорина Миранди, в которых, как я помню, вы ничего не понимаете.

Он подмигнул ей и усмехнулся.

— Невероятно‚ — прошептала она с ответной усмешкой, — мой отец сделал это?

— Он и саблезубый тигр, что умер миллион лет назад, — развел руками Форстер.

— Но герцог Таливерда… он же будет вам мстить за разрыв помолвки?

Обиду ему нанёс не я, а Сандоваль, обыграв его в этом вопросе, так что герцоги теперь заняты друг другом, к счастью, кажется, для нас, — ответил Форстер, а затем, снова поймав её за руку, забрал кольцо и осторожно надел на палец со словами, — ты хотела выйти замуж по любви, Элья. Помнишь, ты говорила мне это ровно год назад?

— Вы сказали, что мечтать об этом глупо для девушки в моём положении, — ответила она негромко, глядя ему в глаза, и чувствуя, как краснеет от его взгляда.

— Я говорил много всякой ерунды, — ответил он ещё тише, глядя на её губы, и не отпуская руки. — Только у нас есть одна проблема… Тебе придётся поверить в наш священный дуб и во все те легенды, о которых ты читала в книге. Тебе придётся сменить веру, Элья… Ты готова к этому? Потому что я не могу сделать это второй раз.

— Помню, как один человек сказал… «Иногда, чтобы начать новую жизнь, приходится поменять веру», — ответила она тихо, переплетая его пальцы со своими.

— Хорошая память наша общая черта, — улыбнулся Форстер в ответ. — Мы уедем прямо сегодня.

— Сегодня? — воскликнула Габриэль.

— А чего ждать? Я и так слишком долго ждал, — Форстер притянул её к себе и снова поцеловал, совсем смутив.

Она спрятала лицо у него на груди, ощущая, как её окутывает запах роз и ощущение бесконечного счастья. И так они стояли ещё некоторое время, слушая, как тихо идут часы над прилавком, и наслаждаясь этим мгновеньем.

— Кстати о памяти, — спросила Габриэль наконец, отстранившись, но не отпуская Форстера, — мы можем заехать ещё в одно место?

— Конечно. Куда?

— B Кастиеру. На ярмарку…

— На ярмарку? Зачем? — удивился Форстер.

— Прошлой осенью я… задолжала одной женщине… гадалке. А теперь пришло время вернуть этот долг, — ответила Габриэль лукаво.

— И большой долг? — спросил Форстер с улыбкой.

— Тридцать сольдо.

КОНЕЦ.