Глава 24

Ева

— Евочка, я забыла купить колбасу. Ты не сходишь, зайчик?

— Да, бабуль, сейчас, — улыбнулась я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Как ты себя чувствуешь? — бабушка внимательно посмотрела на меня, чуть прищурившись.

— Прекрасно, — ответила я, поглаживая живот.

— А малыш?

— Бабушка, ему семь недель, пока не пинается, — рассмеялась я, и бабушка подхватила смех.

Мы посмеялись, но в груди всё равно сжималось от тоски. Я начала собираться в магазин, накинула лёгкую куртку — вечер уже опускался на село, воздух был пропитан запахом лета: свежескошенной травы, цветущих лип и далёкого костра.

Под сердцем — ребёнок любимого мужчины. А на сердце — боль, которую не передать словами. Я так его люблю… Безумно скучаю. Мне плохо без него. В этом селе связь ловит так плохо, что ни позвонить, ни написать не получается. Я пыталась дозвониться до Паши с бабушкиного стационарного телефона, но он не ответил. Или не услышал звонка. Или… Не хочу думать о плохом.

Я вышла из дома, вдохнула глубже, пытаясь унять тревогу, и направилась в магазин.

— Здравствуйте, — сказала я, переступая порог.

— Здравствуй, Евочка! Как дела? Как бабушка? — продавщица тётя Люба всегда была приветлива.

— Всё хорошо, — я улыбнулась. — Можно мне сервелат и конфеты грильяжные?

— Конечно, можно! — она ловко отрезала колбасу, завернула, положила в пакет. — Держи.

Ещё на подходе к дому я заметила её — чёрную BMW, очень похожую на Пашину. Она стояла у бабушкиного крыльца, и сердце тут же подскочило к горлу.

«Это мираж? — пронеслось в голове. — Не может быть…»

Но машина была настоящей.

Я не пошла — побежала. Влетела в дом, задыхаясь от волнения.

Бабушка стояла у стола, наливала чай. Спокойная, собранная — будто ничего необычного не происходило.

— Где он?! — выпалила я, едва переводя дух.

— Отправила руки мыть, — спокойно ответила бабушка, но в глазах её светилась улыбка, которую она тщетно пыталась скрыть.

В этот момент дверь ванной открылась, и Паша вышел. Он выглядел растерянным, но в то же время таким родным — в простой рубашке, с влажными после мытья руками.

Я кинулась к нему. Он распахнул объятия, и я уткнулась в его плечо, чувствуя, как всё внутри дрожит. Запах его одеколона, тепло его рук — всё это вдруг стало таким осязаемым, таким настоящим.

— Любимая! Девочка моя! Зачем ты так? Почему уехала? — его голос дрожал.

— Я так скучала, Паша, — прошептала я, сжимая его рубашку в кулаках. — Так сильно…

— И я скучал. Очень. Я не могу без тебя. Не хочу без тебя, — он взял моё лицо в ладони, посмотрел в глаза так пристально, что внутри всё перевернулось. — Давай поженимся. Давай родим ребёнка. Я хочу этого. Правда хочу.

И тут я разревелась. Слёзы хлынули сами, я не могла их сдержать. Всё напряжение, страх, сомнения — всё вырвалось наружу.

— Ну всё, хватит, девочка моя, не плачь. Не надо, родная, — он прижал меня к себе, гладил по волосам, пока я всхлипывала, уткнувшись в его плечо. — Стоп, я же забыл совсем… На нервах.

Паша достал из кармана брюк коробочку и протянул мне.

— Паш… Я же не из‑за этого уехала, — всхлипнула я, пытаясь унять дрожь в руках.

— Открывай.

Я дрожащими пальцами подняла крышку. Внутри лежало кольцо с бриллиантом — скромное, изящное, но такое красивое. Камень мягко мерцал в свете лампы.

— Ты выйдешь за меня? — тихо спросил он, глядя мне в глаза.

— Семь недель… — снова разрыдалась я, не в силах произнести больше ни слова.

— Что семь недель? Не пойму.

— Я беременная. Семь недель, — выговорила я, глядя ему в глаза, боясь увидеть в них разочарование.

— Ева… — его глаза округлились. — Ты из‑за этого уехала? Почему не сказала?

— Я думала, ты будешь не рад. Ты же говорил, что не готов… А врач сказала, что у меня повышенный тонус и мне нельзя нервничать. Поэтому я и сбежала от всех — чтобы не нервничать, не оправдываться перед твоими родителями, моими, перед тобой. Не хотела, чтобы они заставляли тебя на мне жениться.

— Ева, ты дурочка совсем, — он улыбнулся, но в глазах стояли слёзы. — Как я мог быть не рад ребёнку? Он же наш. Я говорил, что не готов. Но я не говорил, что если он будет — я не буду рад. И жениться я и так на тебе хочу. Я же люблю тебя больше всего в жизни. А теперь уже и не только тебя.

— А кого ещё? — я напряглась, всматриваясь в его лицо.

— Ребёнка нашего. Кого же ещё, — он рассмеялся, и этот смех был таким искренним, таким тёплым. — Блин, вот это новость…

— Ты рад? — я всматривалась в его лицо, боясь поверить, что всё это не сон.

— Я самый счастливый мужчина в жизни. И если ты мне ответишь на моё предложение, буду ещё счастливее.

Я перевела взгляд на коробочку, потом снова на него. Его глаза светились, в них было столько нежности, столько любви, что сердце сжалось от счастья.

— Я согласна, — прошептала я.

Он надел кольцо на мой палец — оно оказалось впору, будто было создано для меня. А потом снова обнял так крепко, что стало трудно дышать. Но это была хорошая трудность.

— Теперь никуда тебя не отпущу, — сказал он, прижимая меня к себе. — Никогда.

Я прижалась к нему, чувствуя, как внутри всё успокаивается. Впервые за эти недели мне стало легко. Всё встало на свои места.

— Никогда, — повторила я, закрывая глаза и вдыхая его запах.

В дверях тихо стояла бабушка, улыбаясь сквозь слёзы. Она сделала знак рукой — мол, всё хорошо, — и тихо вышла на крыльцо, оставив нас вдвоём.

Две недели спустя

Тёплый утренний луч пробивался сквозь занавески, ласково касаясь моего лица. Я приоткрыла глаза и улыбнулась: Паша всё ещё спал, обнимая меня, его дыхание ровно щекотало шею. В открытое окно вливался летний воздух — густой, напоённый ароматами свежескошенной травы и цветущих лугов. Так пахнет только здесь, в деревне.

— Может, до конца лета здесь останемся? — пробормотал Паша сквозь сон, не разжимая объятий.

— А я тебе говорила, что тебе здесь понравится, — тихо ответила я, поворачиваясь к нему.

Он приоткрыл один глаз, улыбнулся сонно:

— Будем малого отправлять сюда на всё лето. Свежий воздух, речка — кайф.

— Малого? — я приподняла бровь. — Чего ты решил, что будет малой, а не малая?

— Не знаю. Мне так кажется, — он потянулся, зевнул, потом снова прижал меня к себе. — Чувствую, что мальчик.

Из кухни доносился аппетитный запах жареной картошки с луком — бабушка уже вовсю хозяйничала. Этот аромат мгновенно разбудил аппетит.

— О, бабуля наша уже с утра готовит, — вздохнула я. — Что же я без неё буду в городе делать? Кто меня так кормить будет?

— Может, я? — Паша приподнялся на локте, глядя на меня с лукавой улыбкой.

— Ты так не умеешь, — рассмеялась я.

— Слышишь, — он сделал вид, что обиделся, — это опыт, понимаешь. Со временем и я так научусь.

— Ладно, давай вставать, завтракать, — сказала я, осторожно выбираясь из его объятий. — А потом на речку?

— Как скажешь, — он потянул меня обратно, но я увернулась. — А потом к дяде Гене пиво пить и футбол смотреть?

— Ага. Какое мне пиво? — я шутливо стукнула его подушкой.

— Точно. Нам с дядей Геной пиво. А тебе компот, — он рассмеялся, поднимая руки в знак капитуляции.

— Пойдёт, — я встала, потянулась к окну, вдыхая полной грудью. — Сегодня будет отличный день.

Паша сел на кровати, смотрел на меня, и в его глазах было столько тепла, что сердце сжалось от счастья.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я никогда не думал, что могу быть так счастлив. Просто вот так — проснуться, почувствовать этот запах, услышать, как твоя бабушка готовит завтрак, видеть тебя…

Я подошла, села рядом, взяла его за руку.

— И я.

Мы помолчали, слушая, как за окном щебечут птицы, как где‑то вдали мычит корова, как бабушка что‑то напевает на кухне.

— Пойдём завтракать, — наконец сказала я. — А то бабушка подумает, что мы спим до обеда.

— Ладно. Но сначала поцелуй.

Я наклонилась, коснулась его губ, и он снова притянул меня к себе, на секунду задержал в объятиях.

— Люблю тебя, — прошептал он.

— И я тебя, — ответила я.