Глава 21

Через два месяца после Беркота состоялось то самое построение, которого многие ждали с нетерпением, считая дни. Начало апреля в Асадобаде выдалось тёплым. Зима уже окончательно отступила в горы, дни становились длиннее, а пыль на плацу к обеду раскалялась так, что от неё начинало рябить в глазах.

Отряд построили с самого утра. Как обычно, не вышли только те, кто был на боевых, в наряде или охранял базу. Остальные стояли поротно, ровными коробками. Нам зачитали приказ об увольнении в запас.

Я, Макс и ещё два десятка дембелей вышли из строя и простились со знаменем отряда. Когда я попал сюда впервые, и впервой раз видел этот ритуал, я думал, что мне до этого дня как до Луны пешком, и вот теперь я сам стоял на их месте, приклонял колено, целовал кроваво красное шелковое полотно.

Что я чувствовал? Ничего. Внутри была пустота. Так бывает, когда идешь к мечте, добиваешься, а когда её достиг, вдруг понимаешь, что впереди то больше ничего и нет. Нет больше цели перед тобой, нет ориентира, на который идти дальше. Наверное, я был такой один, среди с трудом сдерживающих радость парней моего призыва. Вот они-то были счастливы искренне.

Правда сама бумага об увольнении в запас не означала, что все немедленно соберут вещи и улетят в Союз. Потому что отправка шла партиями. Кого-то должны были вывезти уже в апреле, а кого-то только аж в июле. На это влияло множество факторов, но в основном воля командира. Закосячил — последним улетишь, а может быть наоборот, ты на столько ценный кадр, что тебя заменить пока попросту неким. В тех группах, где молодежь только набиралась опыта, дембелей старались держать до последнего, потому что иначе воевать будет некому.

Макс несколько раз обеспокоенно смотрел на меня, видя моё состояние. Он всё никак ни мог успокоиться, постоянно напоминая мне о том разговоре, где уговорил меня не идти на сверхсрок. Боялся, что я передумаю.

Мы снова встали в строй. После приказа об увольнении дембелей в запас командир отряда начал зачитывать следующий документ, награждение отличившихся. Одну за другой называли фамилии моих сослуживцев. Они выходили из строя, получали свои медали и ордена, возвращались обратно довольные. Потом командир зачитал короткий список из трех имен, награжденных посмертно… Три ордена Красной Звезды, улетят почерневшим от горя матерям. Такое себе утешение, взамен вернувшегося в цинковом гробу сына…

Когда я думал, что уже всё закончилось, командир отряда достал ещё одну бумагу.

— Внимание, отряд! А сейчас я особо хочу отметить двух наших бойцов, которые скоро уедут домой. Они достойно выполнили свой интернациональный долг, проявив при этом беспримерное мужество и отвагу. Старшина Серёгин…

Я сначала даже не понял, к чему всё идёт. Ведь после посмертных наград на моей памяти построение обычно заканчивалось, роты шли торжественным маршем и расходились. А тут что-то новенькое. Услышал свою фамилию, потом фамилию Макса. Мы переглянулись. Макс удивлённо приподнял брови. Я пожал плечами. Мы вышли из строя. Дальше всё произошло как-то буднично и одновременно странно. Командир зачитал текст указа.

За мужество и героизм, проявленные при выполнении воинского долга нас обоих наградили орденами Красного Знамени. За Беркот.

Когда тяжёлый орден лёг на куртку афганки рядом с остальными наградами, я неожиданно поймал себя на мысли, что не испытываю ни радости, ни восторга. Просто стоял по стойке смирно и смотрел прямо перед собой. Наверное, потому, что слишком хорошо помнил цену этой награды. Помнил разбитые стены крепости, запах крови и смрад разлагающихся трупов, мёртвых афганцев во дворе, восемь дней почти непрерывного боя.

Орден был настоящим, заслуженным. Конечно не «Ленин», как нам обещал генерал, но это даже и лучше. Красное Знамя орден боевой, за ударное выращивание конопли его не вручали, да и мало кто из срочников его в Афганистане получал. Его давали в основном офицерам, и его ещё надо было заслужить потом и кровью. Получить его было почетно. Всё это было так, но слишком много людей, которые должны были стоять рядом с нами на этом плацу, уже никогда никуда не выйдут. Да и не мы с Максом были главными героями этого боя. Крепость мы удержали только благодаря воле, энергии и решимости старшего лейтенанта Морозова.

Морозов стоял в общем строю, и на его груди по-прежнему не появилось ничего нового. Да чего там, у меня орденов теперь было ровно в два раза больше, чем у него. У него только две рубиновые звезды и нашивки за ранения, а у меня целый иконостас. И все эти ордена и медали я получил под руководством старлея, в каждом бою, за которые я получал награды, нами руководил именно Морозов.

И вот теперь мы с Максом снова получили ордена, а его наградной лист всё ещё где-то ходил по штабам. Если вообще ходил. Впрочем, сам Морозов, кажется, об этом даже не думал. По крайней мере внешне.

Через несколько дней после награждения наша группа снова ушла в горы. Выход получился спокойным. Несколько суток наблюдения за тропами, проверка информации агентуры, переходы по знакомым маршрутам, ночёвки среди камней и возвращение на базу без единого выстрела. Такие выходы молодые обычно не любили. Им казалось, что если не было боя, значит всё прошло зря. Мы же наоборот считали подобные задачи самыми удачными. Если вернулся без потерь и при этом выполнил задачу — значит всё сделано правильно.

Вечером, уже после доклада и сдачи оружия, я сидел возле оружейки и перебирал пулемётную ленту. Старые привычки никуда не делись. ПКМ давно числился за другим бойцом, но руки сами тянулись проверить звенья, патроны, укладку ленты. Рядом устроился Морозов.

Некоторое время мы молчали. Над базой медленно опускались сумерки. Где-то возле парка техники ругались водители. Из столовой доносился звон посуды. Обычный вечер обычного дня на войне. Потом Морозов неожиданно сказал:

— Замена пришла.

Я поднял голову.

— Кому?

— Мне. Я тоже улетаю в Союз. Схожу со сменщиком на пару выходов, обкатаю, передам дела, и в Кабул.

Несколько секунд я смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Но старлей выглядел совершенно серьёзным.

— И когда? В смысле улетаешь.

— Через пару недель примерно. Может чуть позже.

— И куда?

— В Москву. В академию отправляют. — Усмехнулся Морозов.

— В академию? — Удивился я. — Ты же пока даже не майор, разве младших офицеров в академию берут?

— Берут, в ВДА или во Фрунзе.

— И тебя куда?

— В ВДА.

Я присвистнул. Даже среди срочников спецназовцев про эту академию слышали многие. Военно-дипломатическая академия, которая находилась в ведении Главного разведывательного управления Генерального штаба. Среди офицеров её чаще называли просто Консерваторией. Место серьёзное. Очень серьёзное. Туда людей с улицы не брали. Насколько я знал, там готовили офицеров стратегической разведки, нелегалов, военных атташе, а скорее всего и ещё куче всего, что попадало под гриф «Совершенно секретно».

— Неплохо.

Морозов усмехнулся и пожал плечами.

— Наверное.

— Ты что, не рад?

Он задумался.

— Не знаю. Рад, наверное. — Потом посмотрел куда-то поверх крыш казарм. — Хотя если честно, я уже настолько привык к этим горам, что пока плохо представляю себя где-нибудь ещё.

Я невольно улыбнулся, чувство было знакомое. Значит я не один такой.

— Понимаю.

— Вот именно поэтому я и переживаю за тебя.

Я вопросительно посмотрел на него.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты слишком хорошо вписался в эту жизнь.

Несколько секунд мы молчали. Потом Морозов вдруг усмехнулся и покачал головой.

— Знаешь, Серёга, а ведь лучше замка у меня никогда не было, и пулеметчика тоже.

Я даже растерялся. Комплемент? От Морозова? Сейчас или снег пойдет, или метеоритный дождь…

— Да ладно. А Быков?

— Игорь был хорошим замом, но ты лучше. — Морозов посмотрел на меня и продолжил — На тебя всегда можно было положиться. Всегда. Хоть в засаде, хоть в разведке, хоть в бою. Если задача поставлена — сделаешь. Если приказ получен — выполнишь. Если рядом тяжело — не сбежишь. Да, я знаю, про Быкова тоже самое можно сказать, но всё равно, никто так не болел за группу, как ты. Да хотя бы это твоё возвращение после госпиталя взять. Ты мог спокойно комиссоваться по ранению, но добровольно вернулся. Не знаю, как объяснить, но, когда ты за спиной, мне спокойно.

Он замолчал на несколько секунд.

— Таких людей мало.

Чё это со мной? Слеза на глаза навернулась? Да нет, просто пыль попала. Хотя кому я вру? Сказанные сейчас слова оказались для меня важнее всех наград, которые я получил за последние месяцы. Потому что говорил их человек, мнение которого для меня значило очень много. Морозов усмехнулся, заметив моё выражение лица.

— Только не начинай Серёга.

Мы оба засмеялись. Потом он снова стал серьёзным.

— Если честно, я даже рад, что ты на дембель уходишь.

— Почему?

— Потому что заслужил. — Он немного подумал и добавил — И потому что теперь можно будет нормально общаться.

— В смысле? — Не понял я.

— В прямом. — Морозов пожал плечами. — Пока ты срочник, а я всё-таки офицер и твой командир. Как ни крути, а определённая дистанция должна быть. Даже если мы давно на «ты».

Это было правдой. После Беркота мы действительно почти перестали разговаривать как командир и подчинённый, особенно когда рядом не было посторонних. Но какие-то границы всё равно оставались.

— А после дембеля?

— А после дембеля ты гражданский человек. — Он неожиданно улыбнулся. — И тогда уже никто не сможет сказать, что старший лейтенант Морозов допускает панибратство с личным составом.

— Хитрый ты. — Я усмехнулся.

— Работа такая. Разведчик должен быть хитрым. Так что хватит уже этого «товарищ старший лейтенант» между нами. Называй меня по имени.

— Хорошо, Олег.

Некоторое время они сидели молча. Морозов докурил сигарету, затушил окурок о подошву берца и бросил его в стоявшую рядом консервную банку.

— Если вдруг в Москву занесёт, найди меня.

Я усмехнулся.

— Вот так просто? Ты академию закончишь, большим начальником станешь. Генералом. Будешь смотреть на нас простых смертных с высока и говорить через губу.

— Не неси ерунду. — Поморщился Морозов — Или ты меня плохо знаешь?

— Да знаю — Я засмеялся. — Уже и пошутить нельзя. Только где тебя там в этой Москве искать? Это не деревня какая, город с несколькими миллионами населения.

— Адрес напишу. — Кивнул головой Олег — Нормальный. Не через часть. И если помощь понадобится, тоже пиши.

— Любая?

— Если не попросишь труп закапывать посреди Москвы, то любая.

— А если попрошу? — Прищурился я разглядывая Олега с интересом.

— Ну тогда придаться объяснит вначале, почему так получилось, и заслужил ли покойник — Морозов посмотрел на меня серьёзно. — И я сейчас не шучу.

— Я понял. Спасибо. — Я и правда был благодарен Морозову за заботу и дружбу — Тогда и ты, если что, пиши.

— Куда?

— Ну… это хороший вопрос. — Засмеялся я — Найдём куда. Хотя если надо будет, ты меня и так найдешь. Чай не на зоотехника учиться едешь.

— Тут не поспоришь. — Хмыкнул Морозов. — Точно не на зоотехника.

Мы снова замолчали, переваривая только что услышанное. Слова Морозова меня задели. В груди расползалось теплое чувство, так бывает, когда смотришь на огонь, текущую воду или на то, как кто-то работает. Чувство умиротворения и спокойствия.

— Знаешь, я ведь сначала тебя ненавидел. — Первым нарушил я молчание.

— Это за что ещё? — Удивился Морозов.

— Да за всё подряд. Ещё в учебке к тебе не ровно дышал. — Рассмеялся я — За подъёмы ночью. За марш-броски, за эту бесконечную беготню с полной выкладкой. Тупой был, молодой и зеленый. А сейчас если кто-нибудь скажет про тебя что-то плохое, я ему, наверное, морду набью.

— Даже так?

— Даже так.

Морозов усмехнулся.

— Хорошо. Значит договорились. Если один из нас влипнет в неприятности, второй не станет делать вид, что очень занят. Бросит всё, если сможет, и пойдет помогать.

— Это без вопросов. — Кивнул я — Даже не обсуждается.

— Тогда договорились.

Мы снова замолчали. Солнце почти село за горы, по базе начинали загораться редкие огни. Я вдруг поймал себя на странной мысли. До этого момента мне казалось, что заканчивается только моя служба. Но сейчас стало понятно, что заканчивается гораздо больше. Заканчивалось время нашей группы. Заканчивалась целая глава жизни. Через несколько месяцев Морозов уедет в Москву. Макс вернётся домой. Я тоже улечу в Союз. Молодые займут наши места в строю. И однажды будут точно так же сидеть возле оружейки после очередного выхода, вспоминая уже нас.

Отряд останется в Афганистане. Война тоже будет идти два года, и эти горы, что окружают нас, будут стоять тут вечно, а вот мы — нет. Мы едем домой.

То ли Морозов подсуетился, то ли так просто карты выпали, но наша очередь улетать из отряда подошла примерно через неделю. Мы уходили в первой партии.

Никаких особых проводов и долгих прощаний никто не устраивал. Вертолеты в долину Кунара приходили как на боевой вылет, быстро садились, грузились или выгружали груз не глуша двигателей, и сразу взлетали, стараясь провести на земле как можно меньше времени. Базу продолжали периодически обстреливать с гор, и вертолет для духов всегда был приоритетной целью. Да и вообще, за неделю после приказа мы успели уже давно со всеми попрощаться, отряд привык к тому, что его часть постоянно менялась. Одни приходили на замену, другие уходили домой, третьих отправляли в госпитали или в другие части. Для отряда это была обычная жизнь.

Последние дни перед отправкой ушли на бесконечную бумажную работу. Нужно было сдать оружие, имущество, оформить документы, получить расчёт и отметки во всех положенных местах. Дембелей в эти дни на выходы уже не ставили, поэтому времени хватало.

С вещами у большинства было негусто. Асадобад не то место, где срочник легко мог попасть на местный базар и купить себе сувениры. В город по-прежнему выходили только по особой необходимости, и в сопровождении бронетехники. Никто не станет гонять БМП, рискуя попасть в засаду, ради того, чтобы дембеля прибарахлились. Никаких дембельских дипломатов, бывшие шиком дембельской моды, ни у кого из парней не было. Не ходят духи в горы с этим дивайсом, чего уж поделать, а кроме как на трофеи нам рассчитывать было не на что. Даже ближайший военторг, где что-то стоящее можно было купить за чеки, располагался аж в Джелалабаде. Хотя кто ищет, тот всегда найдет. У некоторых дембелей вещмешки были забиты всякой дребеденью так, будто они собирались открывать дома музей. Пуштунки, трофейные платки, жилетки

Я ничего такого не собирал. У меня с собой было только несколько писем и пара фотографий. Дембельский альбом я не успел сделать, да и не хотел. Из вещей, которые действительно хотелось увезти с собой, у меня была только старая афганка. Та самая, в которой я проходил почти всю службу. Выцветшая на солнце, местами заштопанная, с потёртыми рукавами и следами старых ремонтов, с несмываемыми следами крови… Формально улетать полагалось в парадной форме, поэтому афганку пришлось сложить в вещмешок. На этом всё.

Макс тоже не особенно увлекался сувенирами. Его имущество легко помещалось в один вещмешок. Впрочем, с голой жопой из Афгана мы тоже улетать не планировали. У нас были чеки, и потратить их можно было только тут, или в спецмагазинах уже в Союзе. Поэтому мы с ним планировали «обнулиться» ещё на пересылке, где как раз Военторг был. По негласным законам, действующим тут, «за речкой», таможня обычно закрывала глаза на избыток ограниченных к вывозу товаров у награжденных боевыми орденами и медалями ветеранов, если они сильно уж не наглеть. Две пары джинсов, вместо одной — можно, трофейный пистолет или чарс — добро пожаловать на губу и потом под суд, будь ты хоть Герой Советского Союза.

Утром нас подняли затемно. На построение дембелей никто не гонял. Просто собрали возле штаба, проверили документы и отправили на площадку, где садятся вертолеты. Через некоторое время туда буквально рухнул Ми-8, прикрываемый «крокодилами». Бойцы бросились его разгружать. Всё было быстро и обыденно.

Когда экипаж дал команду грузиться, мы с Максом поднялись в салон. Вертолёт оторвался от земли. Через иллюминатор было видно базу, парк техники, знакомые казармы, площадку возле штаба. Потом всё это начало постепенно уменьшаться. Макс сидел напротив и молча смотрел вниз. Я тоже смотрел.

Нет, я не пытался что-то запомнить. За два года я и так насмотрелся на эти горы до конца жизни. Просто делать было особенно нечего. Скоро Асадобад окончательно скрылся из виду. Впереди был Кабул, пересылка, ожидание самолёта и дорога домой.

Служба закончилась. Теперь оставалось только добраться до Союза.