Глава 20

Прошёл месяц. Раны затянулись, а шрамы остались. Из санчасти нас троих выпустили практически одновременно. У Макса была самая легкая рана, но его мучали последствия контузии, Морозов же хоть и был ранен серьёзнее всех, но с его ранения прошло больше времени, и раны на нем заживали как на собаке. А я… А я, глядя на себя сейчас в зеркало, видел перед собой покрытого рубцами от осколков и скальпеля хирурга бойца, с холодным, уверенным взглядом.

Ни капли лишнего жира, поджарое, мускулистое тело тренированного атлета. Правда атлета не совершенного, специфического. Тело слегка перекошено вправо, правое плечо чуть ниже и мощнее левого — это результат ношения ПКМ. Мышцы шеи и трапеция справа забиты до состояния камня, тело само выстроило подушку под приклад и ремень. Мои кисти выглядят шире, чем должны быть. Это «хват пулеметчика». От постоянной необходимости удерживать тяжёлый ПКМ во время стрельбы, у меня появилась железная хватка. На ладонях следы от старых ожогов. В бою от них трудно уберечься, смена горячего ствола в спешке оставляет отметины. Там, где приклад бьет в плечо, кожа стала более грубой, можно сказать мозоль, это место теперь было набито тысячами выстрелов.

Глаза… От постоянного прищура на солнце и работы с прицелом пулемета, вокруг них появились морщинки, которых раньше небыло. Да и сами глаза привыкли не смотреть в одну точку, они теперь сканировали пространство не хуже поискового радара. Я как будто смотрел сквозь не в зеркало, а сквозь него, оценивая пути отхода, ища сектора для стрельбы или возможные угрозы.

Я весь поменялся, не только внутренне, но и внешне. Даже походка изменилась. От постоянного ношения тяжёлого БК к пулемету, у меня теперь всё время чуть наклоненный вперед корпус, готовый в любой момент компенсировать вес.

Не человек — инструмент для войны…

О Беркоте в отряде ещё иногда вспоминали, но уже без прежнего ажиотажа. Отряд жил своей насыщенной, опасной жизнью, и прошлое забывалось быстро, вытесняясь новыми событиями. Каждый день где-то стреляли. кто-то уходил на задачу, возвращался. Или не возвращался…

Про награды тоже постепенно перестали говорить. Сначала ещё ходили слухи. Некоторые уверяли, что документы уже ушли в Москву, другие говорил наоборот, что их зарубили ещё в штабе армии.

Прекрасно понимая, что слова и обещания как говориться к делу не подошьешь, командир отряда поощрил нас сам, своим приказом повысив нас с Максом в званиях. Макс стал старшим сержантом, а я старшиной. Из хозвзвода меня убрали, и теперь я числился заместителем командира группы у Морозова. Уже официально. Потом всем стало не до этого. Да и нам тоже.

Через неделю после выписки из санчасти группа снова вышла в горы в полном составе. Морозов не мог сидеть на месте. Сначала на короткий поиск. Потом на засаду в зеленке у кишлака Маравара, совместно с другими группами отряда. И всё вернулось на круги своя.

Подъём до рассвета. Проверка оружия. Выход. Камни под ногами. Пыль. Ночные переходы. Дневки в горах. Наблюдение. Досмотры караванов. Засады. Возвращение на базу. Словно никакого Беркота и не было.

Только теперь в группе появились молодые. Несколько человек пришли на замену тем, кому скоро предстояло увольняться в запас. В том числе мне и Максу.

Смешно сказать, но теперь я уже считался старослужащим. Тем самым дедом, который считает дни до приказа. Как когда-то Равиль, Быков, Али, Богдан… Хотя нет. Отличие было. В отличии от того же Равиля, домой я не хотел…

Иногда я ловил себя на мысли, что смотрю на молодых точно так же, как когда-то Морозов смотрел на меня. Теперь я видел сразу всё. Как человек держит автомат. Как двигается по склону. Как выбирает место для привала. Как реагирует на опасность. Я сразу вычислял тех, из кого получится боец группы спецназа, а кому до дембеля придется сидеть на базе, пусть он даже и отличник боевой и политической подготовки.

Сейчас для меня определить нужного нам бойца было проще простого. Ноет на выходе, задает вопросы тип: «зачем мы это делаем?» или «долго еще?», всё, для группы он мертв. Подходящий боец молча делает свою работу, даже если она кажется бессмысленной. Начинает оправдываться, спорить или впадает в ступор когда на него «наезжают» командиры — сразу нет. Если мгновенно исправляет ошибку, не тратя время на эмоции — подходит. Я теперь всегда смотрю, как новичок ведет себя в быту. Чистит ли он оружие до того, как поесть сам. Следит ли за своими ногами. Не разбрасывает ли вещи. Если человек не может навести порядок в своем рюкзаке, он не наведет его в голове во время боя.

Если группа отдыхает, а кто-то один пошел за водой, подходящий новичок без просьбы встанет и поможет принести тяжелые канистры на всех. Тот, кто сидит и ждет, пока ему принесут — «турист», он не приживется. Я сморю, ведет ли себя новичок осторожно, группе не нужны «рэмбо», которые лезут под пули ради подвига. Безбашенных камикадзе нужно отсеивать сразу — они подставят всю группу. Ну и вообще, видя новичка и то как он себя ведет, я всегда задаю себе вопрос: «Хочу ли я видеть эту рожу рядом, когда всё пойдет не по плану?». Если «да», тогда всё в порядке, ну а если «нет», то извини парень, в нашей группе тебе не место, как бы крут ты не был.

Так что молодых бойцов мы набрали подходящих, пусть и не опытных. Ошибок у них хватало. Один слишком шумел на переходах, другой не держал дистанцию в колонне. Третий неправильно собирал РД, от того быстрее всех выдыхался на переходах.

Приходилось объяснять. Иногда спокойно, иногда матом, если по-другому не доходило.

Постепенно молодые втягивались. Я видел, как у них меняется взгляд. Как исчезает ненужная суета. Как движения становятся спокойнее. Наверное, так и должно было быть.

Через месяц увольняться в запас предстояло уже нам. Только радости от этого я почему-то не испытывал. Наоборот. Чем ближе становился дембель, тем чаще я ловил себя на странных мыслях. Раньше я мечтал дожить до него. Считал дни. Отмечал недели. А теперь не хотел об этом думать.

Мирная жизнь казалась какой-то чужой, далёкой, будто происходила не со мной. Иногда я пытался представить, что буду делать дома. И ничего не получалось.

Перед глазами почему-то возникали не улицы родного города и не знакомые лица, а горы. Наш отряд. Пыльный плац. БМП под маскировочными сетями. Лица ребят из группы. Даже собственное прошлое постепенно начало стираться. Те проблемы, которые когда-то казались огромными и неразрешимыми теперь выглядели мелкими и незначительными. Даже моя речная эпопея и бандиты, которым я перешел дорогу, теперь представлялись мне детской экскурсией по развлекательному парку, и мелкой вознёй в песочнице. Я всё чаще думал о другом. О сверхсрочной службе.

Сначала эта мысль в моей голове появилась случайно, потом стала возвращаться снова и снова, а потом я поймал себя на том, что всерьёз рассматриваю такой вариант. А почему нет, если мне в армии нравиться?

Тут всё просто. Есть задача — выполняй. Есть группа — прикрывай своих. Есть командир — слушай его. И есть враг — его надо уничтожить. Без лишних разговоров, всё просто и понятно. Странно, но именно здесь, на войне, всё казалось более простым и понятным, чем в той жизни, которая ждала за воротами части.

Конечно, я понимал, что это не совсем так. В армии тоже хватало дураков, карьеристов и любителей чужими руками делать себе звёзды на погоны. Беркот это отлично показал. Но здесь хотя бы сразу было видно, кто чего стоит. Особенно в бою.

Однажды вечером мы с Морозовым сидели возле оружейки после очередного выхода. Старлей чистил автомат, а я перебирал пулемётную ленту. Некоторое время мы молчали, потом он вдруг спросил:

— После дембеля домой?

— Не знаю… — не сразу ответил я.

Он удивленно поднял голову.

— В смысле?

— Думаю на сверхсрочную остаться. — Впервые в слух произнес это я.

Морозов несколько секунд смотрел на меня, потом снова занялся автоматом.

— Неожиданно.

— Сам знаю.

— Родители что скажут?

— А вот это меня мало волнует — Грустно улыбнулся я — Нет у меня считай родителей, им на меня всегда было плевать. Ни одного письма из дома за все два года я не получил.

— Понятно… — Протянул старлей, и снова посмотрел на меня — А сам то ты Серёга, чего хочешь?

Вот на этот вопрос я не ответил. Потому что ответа у меня и не было. Я просто понимал, что здесь нахожусь на своём месте. Как бы странно это ни звучало.

Морозов тогда больше ничего не сказал, только кивнул головой, будто понял гораздо больше, чем я произнёс вслух. У него самого тоже подходил конец срока пребывания в Афганистане. До замены оставалось совсем немного. Но, глядя на него, трудно было поверить, что через несколько месяцев он действительно уедет отсюда. Слишком уж привычной частью этих гор стал старший лейтенант Морозов.

Время шло, до приказа оставался месяц. Молодые постепенно превращались в разведчиков, мы продолжали ходить на боевые. А награды… О наградах никто больше не вспоминал. Слишком много дел было впереди. И слишком хорошо мы знали одну простую вещь. До дембеля нужно было ещё дожить.

Максу я о своих планах сказал не сразу. Сначала думал промолчать, но потом всё же решился. Всё равно ведь узнает, и тогда обид и упрёков будет не избежать. Мы с ним столько вместе прошли, что он мне стал даже больше чем брат.

Вечером мы сидели за казармой, возле стены, где меньше дуло и холодное осеннее солнце Асадобада уже немного грело. Отдыхали после выхода, не мозоля глаза начальству. Макс вытащил из кармана мятый батончик гематогена, долго смотрел на него, потом протянул мне. Я отрицательно покачал головой, есть не хотелось. Макс пожал плечами, мол как хочешь, и откусил.

— Предлагаю набухаться, как только до дома доберемся. В щи! Ты как? — спросил он, не глядя на меня.

— Не знаю.

— В смысли, не знаю? — Чуть не подавился Макс — Опять не знаю? Серёга, ты скоро на вопрос «как зовут?» начнёшь отвечать «не знаю».

Я усмехнулся.

— Я думаю остаться в отряде. На сверхсрок.

Макс перестал жевать и посмотрел на меня как на идиота.

— Ты совсем дурной?

— Возможно.

— Не возможно, а подтверждено практикой. Армия, конечно, лечит от многих болезней, но иногда сама становится диагнозом. — Он помолчал, потом покачал головой. — Я ведь тоже хотел после службы снова в училище попробовать поступить. Помнишь, как мы познакомились?

— Помню.

— Так вот, передумал. Мне армии хватило выше крыши, ещё и с трубой на этой крыши сверху. Я, может, человек и не самый умный, но даже осёл, если его два года гонять по горам с автоматом, однажды начинает понимать, что морковка где-то не там висит.

— А что будешь делать?

— Жить буду. Для начала просто жить. Нажрусь, погуляю. Буду спать сколько влезет. Есть котлеты и шашлыки, а не перловкой с тушенкой давиться. Я её, перловку эту, вообще никогда в жизни больше есть не буду! Буду ходить по улице, и не искать глазами, где бы укрытия, если обстрел начнётся. Девок клеить. Работу найду. Поступлю куда-нибудь, если мозги окончательно обратно в голову вернутся.

— Красиво говоришь. — Засмеялся я — Похоже на рабочий план.

— А то. — Кивнул головой Макс — Два года общения с тобой и Морозовым, научился страдать складно.

Он снова откусил батончик и добавил уже серьёзнее:

— Мы с тобой земляки. Из одного города. Держаться надо вместе. Один после Афгана домой вернётся — его жизнь сразу на запчасти разберёт. А вдвоём проще. Один дурить начнёт, второй подзатыльник даст.

Я хотел отшутиться, но не получилось.

— У меня там не всё так просто.

— У кого просто? Простая жизнь только на политзанятиях бывает. Там у всех трудности временные, партия мудрая, командир справедливый, а мировой капитализм обязательно сам рухнет как карточный дом, под давлением возмущенных рабочих масс, не довольных, что им вместо березового сока кока-колу дают.

— Макс, я серьёзно.

Он посмотрел внимательнее.

— Давай, рассказывай. Чего у тебя там?

И я рассказал. Не всё. Про егеря и притопленных мною бандитов на реке я промолчал, но рассказал главное. Про тех, кому перешёл дорогу. Про то, что в армию я ушёл не только служить, но и немного спрятаться. Про то, что дома меня могли ждать не мать с пирогами и отец с гармошкой, а совсем другие люди.

Макс слушал молча. Иногда только хмыкал удивленно. Когда я закончил, он некоторое время ковырял кроссовком землю.

— И из-за этого ты хочешь остаться здесь?

— Не только из-за этого.

— Но и из-за этого тоже.

— Может быть.

Макс кивнул.

— Понятно. Значит так. Проблемы есть, но конца света я не вижу. Конец света, Серёга, мы уже видели. Он в Беркоте был, только плохо организованный.

Я невольно усмехнулся.

— Они не пацаны с подворотни.

— А мы теперь кто? Кружок вышивания при Доме культуры? Ты сам себя видел? На тебя сейчас участковый ночью наткнётся — сам документы покажет.

— Макс…

— Не перебивай старшего сержанта, старшина. Я дело говорю. Домой сразу не суйся. После дембеля дуй к Равилю в Казань. Он же тебя в каждом письме туда зовет? Вот и проведай друга. А я пока в городе через знакомых попробую всё разузнать. Кто там живой, кто сел, кто поднялся, кто уже сам от каждого шороха под кровать прыгает.

— Думаешь, всё так просто?

— Нет. Простых дел не бывает. Бывают дела, которые делают по порядку. Сначала узнаём обстановку. Потом решаем. В горы же ты не прёшь напрямик, если тропу не проверил.

Он говорил вроде легко, с усмешкой, но я знал его достаточно хорошо, чтобы понять: Макс уже всё решил. Есть такие люди. Пока шутят — вроде балагуры, а как запахнет делом, выясняется, что шутили они просто для экономии нервов.

— А если всё плохо?

— Тогда подумаем. Уехать всегда можно. На сверхсрок ты тоже всегда сможешь уйти. Наша доблестная армия от тебя никуда не денется. Она, зараза, живучая. Её Наполеон не добил, Гитлер не добил, так что и без Серёгина месяц-другой протянет.

— Очень смешно.

— А я и не шучу. Ты сейчас хочешь решение на всю жизнь принять, сидя в Афгане, после ранений, Кареры, Беркота и двух лет войны. Это как жениться после трёх суток знакомства, на первой встречной.

Я отвернулся и посмотрел на горы. Они темнели за базой, привычные, неподвижные, они были и будут здесь всегда. Они не менялись, а вот люди, побывавшие на их склонах — менялись навсегда.

— Я не уверен, что смогу там жить, — сказал я.

— Сможешь.

— Откуда знаешь?

— Потому что здесь смог. А здесь, между прочим совсем не курорт.

Я молчал. Макс тоже замолчал, потом толкнул меня плечом.

— Слушай, Серый. Ты только не обижайся, но остаться на сверхсрок сейчас — это не план. Это окоп. Ты в него хочешь залезть, потому что там понятно, где передний край. А жизнь после дембеля пугает не потому, что она страшнее войны, а потому что там непонятно, откуда прилетит.

Я не ответил. Он попал точно. В бою было страшно, но страх имел форму. Позиция духов на склоне, собравшийся камень, вспышка взрыва гранаты, очередь из автомата, мина, раненый или убитый рядом. Там всё можно было посчитать, хотя бы приблизительно. А мирная жизнь была туманом, в котором не видно ни своих, ни чужих, ни направления отхода.

— Поехали домой вместе, — сказал Макс уже без улыбки. — Не понравится — уйдёшь обратно в армию. Контракт подпишешь, сверхсрок, училище, что угодно. Но сначала попробуй выбраться. Попробуй по-другому. А то получится, что ты сдался Серый, выбрал самый легкий путь.

Самый легкий⁈ Да какого хрена, я же на войне хочу остаться… Хочу? Я даже разозлился. Не на Макса, а на себя. А ведь действительно, чего я за армию уцепился? Почему не пробую жить по-другому? Я ведь уже начал, ещё до армии, и остановился… Таня. Про неё я почти забыл за два года. А ведь я её любил больше жизни, и ради неё жил. А теперь что? Зассал? Нет, я боялся не бандитов. Чего этих тварей боятся, после того что я пережил и видел? Я боялся, что без войны окажусь пустым как пулемёт без ленты. Железо вроде есть, вес есть, вид грозный, а толку никакого. Я боялся перемен, которые могут изменить мою жизнь в худшую сторону. Хотя куда ещё хуже, я на войне…

— Ладно, — сказал я наконец. — До приказа доживём, там видно будет.

— Вот! Это уже речь разумного человека, — оживился Макс. — Хотя где разум, и где Серёгин? Чего-то я глупость сморозил.

— Иди ты.

— Сам иди. Только не на сверхсрок.

Мы оба засмеялись. Потом Макс поднялся, отряхнул штаны и сказал:

— Пойдём спать старшина. Завтра молодых гонять. Надо же кому-то объяснить этим орлам, что спецназовец — это не тот, кто красиво прыгает с ножом в зубах на показательных выступлениях, а тот, кто умеет молча тащить боекомплект за старших и заслуженных товарищей, и не ныть.

— И не крысить чужие гематогенки. — Я обличительно ткнул в него пальцем — Ты же её в санчасти спер. У нового доктора, когда ходил чиряк на заднице вырезать.

Макс сделал вид, что удивился и обиделся.

— А вот это уже клевета, товарищ старшина. И запомни, Серёга, в армии чужого гемотогена не бывает. Бывают продукты питания, временно находящиеся у другого военнослужащего.

Мы шли к казарме и мысль о дембеле уже не казалась мне предательством. Она всё ещё пугала, всё ещё была чужой, но теперь рядом с ней появился не один только страх. Появился Макс, Казань, Равиль, дорога домой и возможность сначала посмотреть, что там осталось от прежней жизни, а уже потом решать, куда мне деваться.

А это, как ни крути, был уже не тупик. Это был план боевого выхода. Пусть кривой, мутный и без гарантии на успех, но всё же план. Задача. А разведчик, если у него есть задача, будет выполнять её любой ценой.