Глава 19

Через несколько часов после высадки афганского десанта нас наконец вывели из крепости, пришёл приказ передать оборону новым подразделениям и уходить. К тому времени держаться на ногах нормально уже никто из нас не мог.

Морозов хромал всё заметнее. Я чувствовал, как под повязкой на спине снова открылась рана. Макс время от времени морщился и трогал забинтованную голову. Но когда афганский врач, который осмотрел нас и перевязал, предложил отправить нас вертолётом в госпиталь, все трое отказались.

Врач посмотрел на нас как на идиотов, что, в общем-то, было недалеко от истины, но спорить не стал. К вечеру нас посадили в Ми-8. Когда вертолёт поднялся над крепостью, я впервые увидел её целиком сверху.

От стен почти ничего не осталось. В нескольких местах они были просто срезаны взрывами. Во дворе чернели воронки. Возле ворот лежали обломки и груды мусора, которые сверху уже трудно было различить. Я равнодушно смотрел на всё это несколько секунд, потом отвернулся и уснул. И плевать мне было на гул винтов, и гуляющий по отсеку ледяной ветер.

Проснулся уже перед посадкой в Асадобаде. На базе нас встретили неожиданно спокойно. Никаких оркестров. Построений или речей. Несколько офицеров из штаба отряда. Начальник разведки. Командир отряда. Пара медиков — врач и санитар. И всё.

Сначала нас загнали в санчасть. Проверили раны. Снова сменили повязки. Ещё раз предложили госпитализацию. Мы ещё раз отказались. После этого нас отправили отдыхать мыться, а потом в изолятор санчасти.

Первые сутки прошли как в тумане. Мы почти всё время спали. Просыпались только поесть, оправиться и сходить на перевязку. А потом по отряду начали расходиться новости.

Стало известно, что колонна с советником, командованием афганского полка и штабными офицерами всё-таки сумела прорваться из Беркота. Не без потерь. Несколько машин были подбиты. Часть людей погибла. Но основная масса добралась до своих.

И почти сразу начались разбирательства. Через несколько дней в штаб армии, ещё до того, как осада Беркота была снята, ушли рапорта. Их содержание пересказывали друг другу сначала шёпотом, потом уже открыто.

Согласно этим рапортам, афганский полк организованно отошёл на заранее подготовленные позиции, чтобы избежать окружения и полного уничтожения в блокированной крепости. Командование полка и советские советники действовали грамотно и своевременно. Управление пограничным полком афганцев сохранялось на всём пути отхода.

А старший лейтенант Морозов, гад такой, получив прямой приказ старшего офицера, в разы опытнее чем этот молокосос, оставить крепость и уходить, якобы самовольно отказался его выполнять. Ещё и в грубой форме, чуть ли не угрожая оружием. В результате подверг опасности группу советских спецназовцев и остатки афганского гарнизона.

Когда я услышал это впервые, то решил, что кто-то неудачно пошутил. Но шуткой это не было. Именно так всё и было написано.

Вечером мы сидели возле санчасти. Я, Макс и ещё несколько ребят из роты. Кто-то пересказывал очередную версию этих бумаг. Никто не смеялся. Потому что всем было понятно, зачем это написано.

Люди спасали свои должности. Свои звёзды на погонах. Свои карьеры. Если признать правду, то пришлось бы объяснять, почему командир группы спецназа с двумя бойцами и горсткой афганцев восемь суток удерживал крепость, которую целый полк бросил в первый день. Пришлось бы объяснять, кто отдал приказ отходить. Кто потерял управление. Кто бросил гарнизон. Кто первым уехал. Гораздо проще было написать другое. Что всё шло по плану. А один упрямый старлей этот план нарушил.

В отряде на такие вещи смотрели без особого удивления. Для многих офицеров это вообще не стало новостью. Слишком часто подобное происходило. Но злость всё равно была. Особенно у тех, кто видел Беркот своими глазами после деблокирования. Они знали, в каком состоянии нашли гарнизон. И прекрасно понимали, что произошло на самом деле.

Сам Морозов на разговоры почти не реагировал. Услышал. Пожал плечами. Закурил. И сказал только одну фразу:

— Бумага всё стерпит.

Ещё лёжа в санчасти, они с Наумовым и командиром отряда планировали новую операцию для группы в районе Беркота. По тем немногим данным, что нам удалось собрать во время разведки и отражения штурма.

Я смотрел на Морозова и думал, что, наверное, именно поэтому за ним и шли. Не потому, что он громче всех кричал. Не потому, что обещал награды или красивые слова. А потому, что даже после восьми суток ада, с дыркой в бедре и простреленной рукой, он думал не о себе. Он думал, где у духов тропы, где схроны. Откуда они подтягивали боеприпасы. Куда ушли после штурма и что задумали делать дальше.

Человек войны… Именно так я мог про него сказать. Он дышал ей, он жил ей, он был ей… Я думаю, что, если бы его сейчас выдернули из всего этого, как пойманную рыбу на берег, он бы просто задохнулся, умер бы от недостатка этого странного «кислорода».

Но история на этом не закончилась. Слишком много людей уже знали правду. Слишком много свидетелей осталось в живых. А среди афганцев после Беркота имя Морозова вообще стало почти легендой. И сколько бы рапортов ни написали штабные начальники, уничтожить восемь суток обороны несколькими листами бумаги оказалось невозможно.

Генерал прилетел через два дня. Об этом заранее никто не объявлял. Просто утром над базой внезапно появилась пара Ми-8 в сопровождении двух пар «крокодилов». Транспортные вертолеты сели на площадку базы, подняв пыль, и из одного из них вышли несколько офицеров в полевой форме. Среди них был тот самый генерал, с которым Морозов разговаривал по радио в Беркоте.

Они сами пришли к нам в санчасть, в палату. Морозов как раз сидел на койке с перебинтованным бедром и что-то чертил карандашом на карте. Я лежал на соседней койке на пузе, потому что после перевязки спину опять начало тянуть. Макс сидел у окна и пил чай с печеньем, из алюминиевой кружки.

Когда генерал вошёл, все, кто мог, попытались подняться.

— Сидеть, — сразу сказал он, махнув рукой — Не на плацу.

Голос у него был спокойный, но такой, что спорить никому не пришло в голову. Мы плюхнулись обратно на кровати. Генерал осмотрел наши «покои», потом перевел взгляд на нас. Он посмотрел сначала на Морозова. Потом на меня. Потом на Макса. Задержал взгляд на наших повязках, на серых лицах, на истощенных телах.

— Ну что, старший лейтенант, — сказал он. — Продержались?

Морозов убрал карандаш и карту на тумбочку.

— Так точно, товарищ генерал армии.

— Молодцы. Я видел Беркот с воздуха. Потом доклад десанта слушал. Выживших афганцев опросили. Вопросов у меня к вам нет.

Морозов промолчал. Генерал повернулся к командиру отряда:

— А вот к бумагам вопросы есть.

В санчасти сразу стало тихо. Командир отряда ответил не сразу:

— Товарищ генерал, мой рапорт, рапорта афганской стороны и советника уже ушли наверх.

— Знаю, что ушли, — генерал даже не повысил голоса. — И знаю, что там написано. Организованный отход. Сохранение управления. Самоуправство командира группы. Всё знаю. Только есть одна проблема. Крепость восемь суток держали не те, кто писал эти рапорта.

Никто не ответил. Генерал снова посмотрел на Морозова.

— Почему не ушли?

— Крепость можно было удержать.

— Это я уже слышал по радио. Сейчас спрашиваю не для доклада.

Морозов помолчал, опустив голову.

— Потому что выйти могли только мы трое. Остальные бы не прошли. Раненые, остатки гарнизона, темнота, духи вокруг. Если бы мы ушли, утром крепость взяли бы без боя. Всех, кто остался, вырезали бы. Кроме того, там оставался огромный склад БК, я не хотел, чтобы это всё досталось духам.

— Приказ на отход был?

— Был. Мне его отдали непосредственно советники.

— Вы его не выполнили?

— Так точно. Но у меня был другой приказ, я подчинялся на прямую только командиру своего отряда и штабу бригады. Они мне приказа об отходе не давали.

— Хорошо — Генерал кивнул — Значит, будем писать, что приняли решение на месте, учитывая изменившуюся обстановку и действуя по обстоятельствам. И решение оказалось правильным.

Морозов поднял на генерала глаза, в которых была пустота. Он как будто сквозь него смотрел.

— Товарищ генерал…

— Молчи старлей. Я знаю,, что говорю.

Он повернулся к командиру отряда:

— Сегодня же подготовить наградные листы. На старшего лейтенанта Морозова — представление к званию Героя Советского Союза. — Он снова повернулся к Морозову — Прокалывай дырку под звездочку герой.

В санчасти стало тихо. Генерал продолжил:

— На сержантов, на обоих — представления на ордена Ленина.

Я не сразу понял, что он сказал. Слова вроде прозвучали внятно, но в голове они не укладывались. Орден Ленина? Для срочника? За Афган? Это было что-то из другой жизни или из приключенческой книги со счастливым концом.

Стоящий рядом с генералом полковник из свиты сказал глухо:

— Товарищ генерал, они оба сержанты срочной службы.

— Я в курсе. — Усмехнулся генерал.

— Такое не пропустят…

— Вот поэтому я и здесь. — Улыбка генерала стала зловещей. — Эти трое удержали объект, который был потерян целым полком. Восемь, мать его суток. Под непрерывным огнём. С ранениями. С остатками афганского гарнизона которое далеко не коммандос и не наш спецназ. И не просто выжили. Они, эти три пацана, сорвали противнику задачу и дали время нам балбесам подтянуть силы. Это гребанный Беркот потом бы пришлось отвоевывать обратно не меньше чем дивизией. Если за это не представлять к высшим наградам, тогда вообще непонятно, за что их давать.

Командир отряда осторожно сказал:

— Представления могут зарубить в округе. Или выше.

— Могут, — согласился генерал. — Поэтому представление от себя я тоже напишу. Отдельно. С приложением доклада десантников, лётчиков, афганского командования, которое принимало крепость, и радиопереговоров. И лично прослежу, чтобы наградные листы не потерялись в чьём-нибудь сейфе.

Он помолчал и добавил:

— А тех, кто писал про организованный отход, мы тоже не забудем. — Генерал едва заметно усмехнулся. — Ну а вы все трое пока лечитесь. Как положено лечитесь. Почему вы здесь, в санчасти отряда, а не в госпитале?

— Мы от госпиталя отказались.

— Я уже слышал.

Генерал посмотрел на врача, стоявшего у двери.

— Заключение?

Врач развёл руками:

— Госпитализация показана всем троим. Старший лейтенант — осколочные ранения бедра и пулевое руки, истощение, признаки контузии. Сержант Серёгин — осколочное ранение спины, переутомление, контузия. У второго касательное ранение головы, подозрение на черепно-мозговую, контузия. Но насильно я их в вертолёт не погружу.

— Погрузите, если прикажу.

Морозов спокойно сказал:

— Товарищ генерал, прошу оставить меня в отряде. Раны уже заживают, после ранения прошло больше десяти дней. Мю группу сейчас разукомплектовывать нельзя. По Беркоту есть материал. Духи отошли к границе, но там ещё остались схроны с БК и их укрепленные позиции. Если с этим ничего не сделать, нападение может повториться.

— Вы сейчас на ногах еле сидите.

— Значит, операцию поведёт другая группа. Мы дадим всё, что знаем.

Генерал несколько секунд смотрел на него молча. Потом тяжело вздохнул.

— Упрямый ты, старлей.

— Есть немного. — Пожал плечами Морозов.

— Не немного. Слишком много.

Он снова повернулся к командиру отряда:

— В санчасти держать под контролем. Без выходов до моего отдельного разрешения. Наградные листы оформишь сейчас. Не завтра. Не после обеда. Сейчас.

— Есть.

Генерал подошёл к Морозову ближе.

— И ещё одно. Если начнут вызывать, писать объяснения, давить через особистов или штабных — сразу докладывать командиру отряда, он уже поставит в известность меня. А вы, — он посмотрел уже на нас с Максом, — ничего лишнего не придумывайте. Пишите, как было. Сухо. По времени. Кто ушёл, кто остался, когда начались штурмы, когда вышли на связь, когда был приказ отходить, почему не ушли. Поняли?

— Так точно, — ответил я.

Макс кивнул:

— Понял.

— Вот и хорошо.

Он уже собрался выходить, но у двери остановился.

— Вы сделали больше, чем от вас требовали. Это я вам говорю не для протокола.

После этих слов он вышел. В санчасти ещё несколько секунд никто не говорил. Потом Макс тихо взял кружку с подоконника, куда поставил её при визите большого начальства.

— А кто он вообще? Генерал этот? — Спросил он Морозова.

— Генерал армии Варнаков. — Ответил старлей, задумчиво смотря на закрытую дверь — Личный представитель Министра обороны СССР в Кабуле. Начальник Группы управления Министерства обороны СССР в Афганистане.

— Ого… — Протянул Макс — Большая шишка. Орден Ленина, значит…

Я посмотрел на него.

— Такое только посмертно дают, или вместе со звездой Героя. Чёт я сомневаюсь, что нам эти ордена на грудь упадут.

— Посмертно уже было не далеко. — Хмыкнул Макс — Ещё бы денёк…

Он осторожно потрогал повязку на голове и поморщился. Морозов снова взял карандаш и наклонился над картой.

— Хватит трепаться. Вспоминайте, где у них были тропы из ущелья.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Макс. — Вас только что на Героя представили. А вы сидите как будто ничего не случилось.

Морозов даже не поднял головы.

— Это я уже не в первый раз слышу. Вот когда дадут, тогда и поговорим.

Я смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что за всё время службы в отряде ни разу не видел, чтобы Морозов радовался какой-нибудь награде. Да и вообще чему-то радовался. Когда погибали люди — переживал. Когда операция шла не так — злился. Когда всё получалось — просто начинал готовиться к следующей задаче.

Наверное, именно поэтому ему и верили. В отряде вообще отношение к нашей группе было особым. Не потому, что Морозов был любимцем начальства. Как раз наоборот. Начальство он раздражал регулярно. Слишком самостоятельный. Слишком часто принимал решения на свой страх и риск. Слишком редко соглашался с тем, что считал неправильным. Но был один нюанс. Если Морозов брался за задачу, её обычно выполняли.

Я начал понимать это ещё прошлой зимой, после первых выходов. Потом были засады, рейды, поиски караванов, сложные переходы через горы, операции, на которые другие группы идти не хотели. И почти каждый раз результат оказывался одним и тем же.

Группа возвращалась. Не всегда целая. Иногда с ранеными. Иногда с погибшими. Но возвращалась. Поэтому к нам относились странно.

Молодые бойцы смотрели почти как на богов. Они мечтали попасть к Морозову. Им казалось, что группа старлея умеет выходить из ситуаций, из которых выйти невозможно.

Опытные разведчики думали иначе. Они прекрасно понимали цену такого «везения». Знали, сколько километров приходится пройти ночью по горам. Сколько часов лежать без движения в засаде. Сколько раз приходится принимать решения, после которых можно не вернуться.

Поэтому зависти я почти никогда не видел. Уважение видел. Недовольство тоже иногда видел. Особенно когда после очередной операции кто-нибудь из нашей группы получал боевую награду. Но даже те, кто ворчал, делали это не со зла, они ведь точно знали, какой ценой этой награды нам достаются.

После Беркота это отношение стало ещё заметнее. Когда мы впервые вышли из санчасти во двор, чтобы подышать свежим воздухом, нас сразу окружили сослуживцы и буквально замучили вопросами. Все хотели узнать подробности боя. Спрашивали про штурм крепости, про то как вели себя «зеленые», интересовались, правда ли, что нас после боя осталось всего восемь человек. Любопытных было много, но были и те, кто просто подходил пожать руку.

Особенно много вопросов было про то, как мы смогли сдержать наступление стольких духов, такими малыми силами. По не проверенной пока информации моджахедов было почти три тысячи.

— Вы чё, правда крепость заминировали и сами её подорвали вместе с духами? — Теребил меня наш новый сапер — А как минировали? А чем? А как подрывали? Да Серёга, расскажи! Как вы вообще там выжили?

Я отмахивался от любопытных, не знал, что отвечать. Да и не хотел об этом я говорить. Потому что никакого секрета не было. Не было ни у нас, какого-то особого плана, мы действовали на инстинктах, на азарте, на чистом упрямстве держались. Хотя вру. У нас был Морозов, который в первый день решил остаться и верил в нас. Был Макс, который ни разу не показал, что чем-то не доволен и не предложил уйти. Были афганцы, которые постепенно перестали бояться и бились рядом с нами как загнанные в угол звери, не смотря на потери. И были восемь дней, в течение которых никто из нас просто не хотел уступать и умирать.

Наверное, со стороны всё выглядело иначе. Почти легендарной обороной Брестской крепости. Но я слишком хорошо помнил запах мертвечины в развалинах Беркота, постоянный звон в ушах после разрывов и то, как засыпал прямо за пулемётом между атаками. Поэтому легендой Беркот мне не казался. Просто очередным местом, где группа Морозова в очередной раз сделала то, что все остальные считали невозможным.