Глава 18

Ночь прошла почти так же, как предыдущая. Только теперь усталость навалилась по-настоящему. Мы снова выходили за стены. Снова ставили мины. Снова натягивали растяжки. Снова охотились на духов из автоматов с ПБС. Несколько раз приходилось буквально ползком уходить от поисковых групп противника. Духи уже знали, что кто-то выходит из крепости по ночам, но поймать нас не могли.

Под утро я начал ловить себя на том, что засыпаю на ходу. Макс выглядел не лучше. Глаза красные. Лицо серое от пыли и недосыпа. Морозов после ранений тоже держался только на характере. Несколько раз я замечал, как он на секунду закрывает глаза во время коротких пауз, а потом сразу возвращается к работе. Но мы пока держались.

Афганцы тоже изменились окончательно. Если в первый день половина гарнизона думала только о том, как бы уйти из крепости, то теперь всё было иначе. Солдаты уже поняли, что могут её удержать. Появился азарт. Каждая отбитая атака воспринималась как маленькая победа. Каждая подорвавшаяся на мине группа духов вызывала искреннее оживление. После ночных вылазок афганцы начали даже спорить между собой, кому идти с нами в следующий раз.

Утром на связь снова вышел штаб. Новости были плохими. Подкрепление всё ещё находилось в пути. Колонна несколько раз попадала под обстрелы. На дорогах обнаруживались мины. Несколько мостов оказались взорваны. На одном из перевалов противник устроил завал и постоянно тревожил подходящие подразделения огнём. Помощь шла. Но быстро прийти не могла. В лучшем случае через несколько суток.

После этого на связь неожиданно вышел генерал из штаба армии. Разговор длился недолго. Мы его не слышали. Только видели сидящего возле радиостанции Морозова. Сначала старлей внимательно слушал. Потом начал отвечать. Спокойно. Не повышая голоса. Минут через пять он подозвал меня и Макса.

— Приказывают отходить, — сказал он.

— А ты что?

— Отказался.

Я даже не удивился.

— Почему?

Морозов посмотрел на крепость. На афганцев, таскавших мешки с песком. На раненых возле перевязочного пункта. На тела двух погибших солдат, лежавшие под плащ-палатками.

— Потому что удержать крепость мы можем, — ответил он. — А выйти отсюда без потерь уже нет.

Он закурил и продолжил:

— Нашей группой ночью уйти реально. Но тогда придётся бросить всех остальных. Я на это не пойду.

Через некоторое время связь восстановили снова. Генерал дал добро на продолжение обороны. Пообещал поддержку авиации. Пообещал артиллерию. Пообещал доставить боеприпасы вертолётами. Когда Морозов закончил сеанс связи, на его лице впервые за последние дни появилось что-то похожее на облегчение. Ненадолго. Минут через двадцать по крепости ударили первые мины. Начинался новый день.

На этот раз противник действовал ещё осторожнее и одновременно ещё настойчивее. Сначала несколько часов продолжался обстрел. Стены постепенно осыпались. Во дворе появлялись новые воронки. Над крепостью постоянно висела пыль. Потом начался штурм.

Духи снова пошли через проходы. И снова нарвались на мины. Несколько взрывов подряд прокатились по склону. Потом заработали наши пулемёты. Атака остановилась. Потом началась снова. И опять остановилась. К полудню стало окончательно ясно, что противник тоже выматывается.

Людей у него по-прежнему хватало. Но исчез тот напор, который был в первые сутки. Каждый новый штурм начинался всё менее уверенно. Каждый новый отход становился всё быстрее. А в середине дня над ущельем появился знакомый звук. Сначала далёкий. Потом всё более отчётливый. Вертолёты.

Два Ми-8 и шесть Ми-24. Они не садились. Прошли над крепостью на небольшой высоте. «Крокодилы» атаковали противника, с ними постоянно на связи был Морозов, давая целеуказания, а Ми-8 сбросили контейнеры с боеприпасами на парашютах и сразу ушли.

По ним стреляли со всех сторон, но летчики своё дело сделали. Груз упал прямо во двор крепости. Когда афганцы потащили контейнера к позициям, по крепости впервые прокатился настоящий радостный крик. Боеприпасы были нужнее воды и еды. Воды у нас было достаточно, в крепости был колодец, еды тоже хватало, провизии внутри хватило бы на несколько сотен человек, а вот БК таял на глазах. В контейнерах были и медикаменты, и батареи к рациям.

В перерывах между атаками мне и Максу пришлось делать Морозову миниоперацию. Штатного медика в крепости не осталось, а на быструю эвакуацию рассчитывать уже не приходилось. Обколов его промедолом, мы сняли повязки, вытащили осколки из бедра, промыли ему раны и зашили их. Всё это в полевых условиях, практически под непрерывным обстрелом.

Это день прошел для меня как в тумане. Как только противник откатывался после очередной атаки, я засыпал прямо за пулемётом. Десять-пятнадцать минут сна, и один из афганцев толкал меня в плечо, предупреждая о том, что начинается новый штурм. Потом всё по новой. В общей сложности, урывками, поспать мне удалось часа два, не больше.

Вечером Морозов подвёл итог.

— Пока держимся.

— Пока держимся, — согласился Макс, набивая магазин патронами. — Поспать бы только.

Старлей посмотрел на склон перед крепостью. Там уже снова собирались люди. Готовились к очередному штурму.

— Завтра будет ещё тяжелее.

Никто спорить не стал. Потому что все понимали — он прав. Но теперь у гарнизона появилось главное. Уверенность, что они не одни. Что о них знают. Что их не списали со счетов. И что, если продержаться ещё несколько дней, помощь всё-таки придёт.

Восемь суток обороны потом слились у меня в один длинный день. Не было уже нормального времени. Не было утра, вечера, ночи. Были обстрелы, штурмы, вылазки за стену на минирование и охоту, короткие провалы в сон, смена позиций, перевязки раненых, вода из колодца, патроны, пыль и мёртвые тела под стенами.

Сначала я ещё считал атаки. Потом перестал. На третьи сутки крепость перестала быть крепостью. Ворота разбили окончательно. Башни осыпались. Стены в нескольких местах просели. Двор был перепахан минами и реактивными снарядами. Там, где раньше стояли навесы и склады, торчали обгоревшие балки. Возле колодца постоянно лежала пыль, будто серый снег.

Запах появился на четвёртый день. До этого мешали порох, гарь, дым, пыль, и холод. А потом ветер стих, солнце поднялось выше, и над крепостью повис тяжёлый сладковатый смрад. Тела духов лежали под стенами. Некоторые почти у самых ворот. Вытащить их никто не мог. Да и некому было. Наших погибших мы относили в сторону, накрывали чем могли, но от этого легче не становилось.

Я привык к крови. К убитым тоже привык. Но к этому запаху привыкнуть было нельзя. Он лез в горло. В одежду. В волосы. В воду. Казалось, даже хлеб пахнет мертвечиной.

К концу пятых суток я уже плохо понимал, что чувствую. Страха почти не осталось. Не потому что я стал храбрым. Просто сил на страх не было. В голове держались только простые вещи. Лента. Сектор. Вода. Позиция. Не заснуть. Не дать подойти к стене. Проверить Макса. Проверить Морозова. Проверить афганцев. Снова лента. Снова сектор.

Осколок поймал я на шестой день. Мина легла где-то за стеной. Меня швырнуло грудью на мешки. В спину будто ударили раскалённым гвоздём. Я сначала даже не понял, что ранен. Только почувствовал, как по боку потекло тёплое.

Когда очередная атака закончилась, Макс разрезал тельняшку ножом, посмотрел и выругался.

— Жить будешь.

— Глубоко?

— Не радуйся. Царапина.

Царапина оказалась не совсем царапиной, но осколок прошёл по касательной. Мясо распорол, а внутрь не ушёл. Макс залил рану чем было, наложил повязку, затянул так, что я едва не взвыл, и я отправился обратно к пулемёту.

Через несколько часов досталось уже ему. Пуля ударила в камень перед самым лицом. Осколком камня или самой пулей его чиркнуло по касательной по голове. Кожа на черепе разошлась, крови было столько, будто ему полбашки снесло. Он сел, моргая, попытался что-то сказать и вдруг начал смеяться. Смеялся он недолго. Его вырвало.

Мы решили, что контузия. Лёгкая. Хотя к тому времени лёгкими у нас считались все ранения, после которых человек мог держать оружие.

Морозов, как ни странно, после первого дня, ранений больше не получал, хотя находился в самом пекле боя. Он даже начал поправляться. Руку он почти не берег, хотя мы его за это материли. Бедро поначалу болело сильно, но гноя не было. Раны после нашей полевой обработки начали затягиваться. Он хромал всё меньше. Лицо оставалось серым, осунувшимся, но глаза снова стали нормальными. Злыми и внимательными. Он один из нас троих ещё мог думать. Мы с Максом уже больше работали по привычке.

На седьмые сутки случилось то, что потом афганцы вспоминали чаще всего. К тому времени духи уже не лезли в проломы просто так. После мин, растяжек и МОНок они стали осторожнее. Но за день до этого, как раз тогда, когда я и Макс получили ранения, крепость прижали особенно сильно. С утра били без передышки. Потом начали заходить сразу с двух сторон. Ворота к тому моменту представляли собой разбитую дыру в стене. Если бы они туда ворвались массой, удержать двор мы бы не смогли.

Морозов посмотрел на это, помолчал и сказал:

— Будем делать вид, что ушли.

Сначала я решил, что он шутит. Но он не шутил. Ночью мы не ходили на вылазки, да и не могла уже толком наша инвалидная команда работать скрытно, вместо этого мы заминировали двор. Мины, гранаты, ящики с тротилом — всё пошло в дело. Провода тянули по развалинам, прятали под мусором, камнями и обломками балок. Подходы к воротам тоже закрыли минными заграждениями. Потом мы убрали с видимых позиций людей. Потушили огни. На стенах оставили только хорошо замаскированных наблюдателей. Крепость стала выглядеть мёртвой.

Утром мы не отвечали на огнь, создавая видимость того, что мы покинули позиции. Духи поверили не сразу. Долго смотрели. Обстреливали. Потом послали разведку. Несколько человек осторожно подошли к воротам. Один заглянул внутрь. Второй перебежал через пролом. Никто по ним не стрелял.

Через полчаса в крепость вошёл передовой отряд. Человек двадцать, может больше. Они шли настороженно, но уже с уверенностью что крепость покинута защитниками. За ними подтягивались остальные. Когда они оказались во внутреннем дворе, они утратили бдительность. Кто-то начал кричать. Кто-то побежал к складам. Кто-то полез на внутреннюю стену.

Морозов дождался, пока их станет больше. Потом врубил подрывную машинку. Двор вспух огнём. Сначала ударило в центре. Потом у ворот. Потом возле проломов. Взрывы наложились один на другой, так что я не понял, сколько их было. Меня снова ударило по ушам. Камни и щепки посыпались сверху. Несколько секунд я ничего не слышал.

Когда дым немного сдуло, мы открыли огонь со стен. Уцелевшие духи метались внизу, не понимая, где свои, где чужие и куда бежать. Афганцы били по ним почти в упор. Макс работал из автомата. Я стрелял из ПКМ по воротам, не давая тем, кто был снаружи, прорваться внутрь или вытащить своих.

Огненный мешок сработал отлично, весь двор и подступы к воротам оказались завалены свежими трупами. По предварительным прикидкам, ибо точно посчитать не удалось из-за силы взрыва, положили мы не менее сорока пяти — пятидесяти бойцов противника.

После этого в ворота и проломы они больше не лезли. Совсем. Под стены подходили. Стреляли. Кидали гранаты. Пытались подползать. Но внутрь уже не совались. В такие моменты стрелять вниз было неудобно. Высунешься — тут же получишь пулю. Тогда Морозов приказал готовить самодельные фугасы.

В ход пошло всё, что осталось. Сигнальные мины и осветительные ракеты, связанные с фугасами, изготовленными из тротила и ручных гранат, чтобы в момент подрыва ночью боевики были дезориентированы ярким светом. Пустые ящики от боеприпасов. Обрезки железа. Камни. Банки из-под консервов, набитые камнями и осколками. Всё это связывали проволокой, вставляли запалы, иногда просто подрывали электродетонатором.

Когда очередная группа духов прорвалась к основанию восточной стены, я сначала услышал их голоса прямо под собой. Они были так близко, что один раз из-за края стены вылетела граната и упала во двор. Афганец успел пнуть её за камни, и взрыв только осыпал нас пылью.

— Фугасы сюда. — Приказал я, показывая жестом на взрывающуюся заготовку.

Двое афганцев притащили ящик. Тяжёлый. Внутри тротил, камни и обломки железа. Запал уже стоял. Мы втроём подтянули ящик к краю. Снизу кто-то закричал. Видимо, заметили. Пули тут же защёлкали по верхнему ряду кладки. Одна ударила в камень возле моей руки. Но мы уже столкнули ящик вниз.

Он ухнул глухо, ударившись о выступ. Взрыв поднял из-под стены серое облако. Крики оборвались сразу. Через несколько секунд мы сбросили второй фугас. Потом ещё один. Уже без всякой красоты и хитрости. Просто тяжёлые ящики смерти вниз на головы тем, кто успел подойти слишком близко. После этого под восточной стеной стало тихо.

К восьмым суткам в живых нас осталось всего восемь человек. Мы трое. И пятеро афганцев. Все раненые. Все контуженные. Все грязные, почерневшие, с потрескавшимися губами и красными глазами. Говорили мы мало. Иногда вообще не слышали друг друга с первого раза. После постоянных разрывов уши жили своей жизнью. Мир звенел. Команды приходилось повторять жестами.

Крепость уже нельзя было удерживать долго. Это понимали все. Даже Морозов. Он только не говорил этого вслух.

Утром восьмого дня духи снова начали обстрел. Всё было уже привычно. Потом над горами появился гул. Сначала я решил, что мне кажется. После контузии звуки иногда приходили откуда-то изнутри головы. Но Морозов тоже поднял лицо. Потом один из афганцев ткнул пальцем в небо и что-то закричал.

Штурмовики. Над Беркотом пронеслись стремительные тени, и склоны нависающих над крепостью гор вспухли огнём. Потом появились вертолёты. На этот раз они шли не просто сбросить груз.

Ми-24 ударили первыми. Прошли над ущельем, развернулись и начали работать. Ракеты легли по позициям духов. Потом заговорили пушки. Земля вокруг крепости покрылась разрывами.

Следом пошли Ми-8. Много. Они заходили один за другим. Низко. Из люков уже били пулемёты. На площадках вокруг крепости начали высаживаться афганские десантники. Не те перепуганные солдаты, которых надо было поднимать пинками, а совсем другие. В нормальном снаряжении. Сразу рассыпались цепью. Сразу заняли позиции. Сразу пошли вперёд. Отборные части. Их было много.

Духи ещё пытались держаться. Несколько пулемётов продолжали работать по вертолётам. Откуда-то ударил ДШК. Один Ми-24 резко отвернул и тут же накрыл эту точку ракетами. Потом противник начал отходить. Сначала небольшими группами. Потом всё быстрее. К полудню стало ясно: они уходят в сторону Пакистана.

Я покачиваясь стоял у разбитой стены, впервые за восемь дней в полный рост, и смотрел на это, не чувствуя радости. Вообще ничего не чувствуя. Только пустоту. Хотелось сесть. Но я боялся, что, если сяду, уже не встану.

Афганские десантники входили в крепость осторожно. Перешагивали через обломки, тела, обходя воронки. В их глазах читался суеверный ужас. Казалось, выжить тут не мог никто.

Один офицер подошёл к Морозову, что-то сказал ему по-дари. Морозов ответил. Голос у него был хриплый, почти чужой. Потом он повернулся к нам.

— Всё, — сказал он. — Дождались.

Макс опустился прямо на землю. Я ещё несколько секунд держался за стену, потом тоже сполз вниз. Организм как будто почувствовал, что теперь можно больше не использовать те крохи энергии, которые в нем ещё оставались.

Крепость вокруг выглядела мертвой. Разбитые ворота. Обугленные балки. Воронки во дворе. Тела под плащ-палатками. Трупный запах. Дым. Пыль. Но Беркот оставался нашим.