Глава 7

Я очнулся резко. Будто вынырнул из чёрной воды. Первое, что почувствовал — сухость во рту. Такую, будто язык наждаком натёрли, а сверху песком засыпали. Потом пришёл запах. Йод, спирт, хлорка, лекарства и что-то ещё больничное, тяжёлое. Госпиталь.

Я попытался вдохнуть глубже и сразу скривился. Грудь прострелило тупой болью. Уже не такой дикой, как возле бани сразу после ранения, но внутри всё равно будто сидел кусок раскалённого железа. Справа под рёбрами что-то тянуло. Я медленно повернул голову.

Палата. Белёные стены. Потолочный вентилятор лениво крутится под потолком. Несколько коек. На соседней кто-то лежал с перебинтованной головой. Ещё дальше храпел боец в гипсе до пояса. Из коридора доносились шаги, звон металла и чьи-то голоса.

Я попробовал пошевелиться. Зря. В груди снова кольнуло так, что я невольно зашипел.

— Очнулся?

Голос был незнакомый. У окна сидел санитар в выцветшем халате и читал какую-то потрёпанную газету. Увидев, что я открыл глаза, он сразу поднялся.

— Ну ты и горазд спать, братец.

Я хотел спросить сколько времени прошло, но вместо этого выдавил только:

— Воды…

Санитар молча поднёс алюминиевую кружку. Пить пришлось маленькими глотками. Даже это отдавалось болью в груди.

— Где я?

— Кабул. Госпиталь. Хирургия. Послеоперационная палата.

Я прикрыл глаза на секунду. Живой. Это было первое, что дошло до меня по-настоящему. Живой.

Санитар между тем уже выглядывал в коридор:

— Товарищ подполковник! Очнулся ваш тяжёлый!

Через минуту в палату вошёл тот самый худой врач в очках. Уже без маски и халата. Усталый, небритый, с красными глазами человека, который сутки не спал. Подполковник подошёл к койке, посмотрел на меня внимательно.

— Ну здравствуй, Серёгин.

Я попробовал усмехнуться:

— Не убили всё-таки…

— Чуть не убили, — спокойно ответил врач. — Ещё немного, и ты захлебнулся бы кровью. Повезло тебе.

Он осторожно приподнял простыню, посмотрел повязки на груди и боку. Я только сейчас почувствовал, что в левой руке торчит игла капельницы, и что справа из-под рёбер тянется трубка. Конец которой уходил в стеклянную банку возле койки. Внутри была тёмная кровь.

— Это что…

— Дренаж. Лёгкое расправляем. Осколок мы вытащили, кровь из плевры тоже откачали. Но дырку ты себе хорошую получил.

Врач посветил мне в глаза фонариком.

— Голова не кружится?

— Кружится…

— Это нормально. Крови потерял прилично.

Я помолчал несколько секунд. Потом всё-таки спросил:

— Нога?

Подполковник хмыкнул.

— На месте твоя нога. Осколок мягкие ткани разворотил, но кость целая. Ходить будешь.

Я медленно выдохнул. Наверное, слишком заметно. Потому что врач вдруг усмехнулся уголком рта:

— Что, уже думал без ноги остаться?

— Думал…

— У тебя дырка в груди, а ты про ноги думаешь. Ладно, не переживай, нога твоя не самая большая проблема, через месяц зарастет, а вот с легким придется поваляться подольше.

Он стал серьёзным.

— Слушай внимательно. Несколько дней даже не пытайся вставать. Шов на лёгком свежий. Начнёшь дёргаться — снова откроешь кровотечение. Понял?

Я кивнул. Подполковник ещё раз посмотрел бумаги в планшете.

— Температура будет. Кашель будет. Кровью тоже можешь немного кашлять — не пугайся. Но если начнёшь задыхаться или крови станет много — сразу зови.

— Ясно…

Врач уже собирался уходить, но я вдруг спросил:

— Наших… не привозили?

Подполковник понял сразу.

— Из вашего отряда? С тобой двоих ещё привезли, тоже осколочные. Но с ними всё в порядке почти, ты пока единственный тяжёлый после этого обстрела.

Я снова закрыл глаза. Значит, остальные живы. Хотя бы так. Врач уже сделал пару шагов к двери, потом будто вспомнил что-то и обернулся:

— Да. Ещё одно. Здесь ты долго не задержишься.

Я открыл глаза.

— В смысле?

— Завтра или послезавтра пойдёшь бортом в Ташкент. В окружной госпиталь. С такими ранениями вас стараются быстро в Союз отправлять. Тут война, мест не хватает.

Я несколько секунд молчал. Ташкент. Союз. После месяцев гор, пыли, обстрелов и постоянных боевых выходов, это слово звучало почти как что-то нереальное.

— А обратно? — хрипло спросил я.

Подполковник посмотрел на меня поверх очков.

— Ты сначала выживи и восстановись нормально, разведчик. Потом про обратно думать будешь. После ранения в легкое восстановление от трех месяцев до года занимает. Всё от организма пациента и осложнений зависит. Ну и сам пациент должен соблюдать все предписания врачей и хотеть выздороветь естественно. Не курить, не пить, дыхательной гимнастикой самостоятельно заниматься, да много ещё чего. Так что не рассчитывай на быстрое возвращение, возможно тебя вообще комиссуют,

И вышел из палаты. Я лежал неподвижно, глядя в потолок. Ташкент. От одной мысли внутри появилось странное чувство. Радости, от того что меня увозят из Афгана не было. Скорее растерянность. Будто меня вдруг выдернули из привычной жизни, к которой я успел привыкнуть сильнее, чем сам понимал. Там, в Асадобаде, сейчас парни чистят оружие, спорят в курилке, собираются на очередной выход. Морозов наверняка уже написал рапорт о потерях при обстреле. Шаповалов опять будет таскает мой ПКМ и матерится. Али сидит где-нибудь на броне и курит, вспоминая, как их тогда накрыло возле бани. А я лежу здесь. Под капельницей. С трубкой в боку. И меня уже собираются отправлять из Афгана.

Ближе к вечеру в палату заглянула молодая медсестра.

— Серёгин?

— А…

— Тебе тут передачу оставили.

Она поставила возле койки знакомый РД и небольшой свёрток. Я несколько секунд просто смотрел на вещи. Рюкзак был мой. Выгоревший, с затянутыми боковыми карманами и заштопанным клапаном, который я когда-то случайно порвал о скалу.

— Кто принёс? — тихо спросил я.

— Ваши какие-то. Спецназ. Их сюда дальше проходной не пустили.

Она помолчала и добавила:

— Один с перевязанной рукой был. Смуглый такой. С автоматом. Ещё ругался долго с дежурным, что его к тебе не пускают.

Я невольно усмехнулся и тут же поморщился от боли в груди. Али. Медсестра кивнула на свёрток:

— Там ещё записка.

Когда она ушла, я медленно подтянул свёрток к себе. Внутри оказались сигареты, банка тушёнки, несколько пачек галет и моя старая, выцветшая афганка, к куртки которой была приколота медаль. Повезло мне, что форму не попортил, в баню я штаны от мабуты брал… На афганке лежал сложенный листок бумаги. Почерк был кривой, торопливый.

«Серый, не сдохни там. ПКМ твой в оружейке стоит, Шаповалов уже ноет, что ему его теперь таскать придётся вместо тебя. Морозов сказал передать — поправишься, вернёшься в группу. Али.»

Я долго смотрел на записку. Потом осторожно откинул голову на подушку и впервые за всё это время спокойно закрыл глаза.

Только через три дня стало ясно, что меня всё-таки можно отправлять дальше. Все эти дни слились в одну длинную серую полосу. Уколы. Перевязки. Кашель. Температура по вечерам. Хриплое дыхание и постоянный запах лекарств. Дренаж из бока сняли только на второй день. Процедура оказалась такой, что я потом минут десять просто лежал мокрый от пота и хватал воздух ртом. Подполковник после этого долго слушал лёгкое через фонендоскоп, заставлял меня осторожно дышать и хмурился.

— Пока держится.

На третий день мне стало чуть легче. Хотя бы прошло ощущение, будто внутри грудной клетки кирпич лежит. Но кашлять всё равно было больно. Особенно ночью.

На четвертый день утром в палату зашёл санитар.

— Серёгин. Готовься. Сегодня борт.

Я молча кивнул. Рядом с койкой уже стоял мой РД. Кто-то из медсестёр аккуратно уложил туда вещи. Афганку с медалью. Бритву. Мыльницу. Галеты и тушёнку, которые передали парни. Даже тапки из госпиталя зачем-то засунули сбоку под клапан. Сверху лежал конверт с медицинскими документами и рентгеновскими снимками.

Через полчаса пришёл подполковник. Сегодня он выглядел чуть бодрее, хотя глаза всё равно были красные от недосыпа.

— Ну что, разведчик. Полетишь спецбортом. «Скальпель» в аэропорту сел.

— «Скальпель»? — переспросил я — Это что такое?

— Ил-76МД «Скальпель». — Терпеливо объяснил врач — Это тебе не просто транспортник с носилками, а полноценная летающая клиника. Там даже операционная и реанимация есть. Оборудование там даже получше нашего госпитального будет. Так что не переживай, доставят тебя в Ташкент в лучшем виде.

Врач между тем уже осторожно снимал с меня повязку.

— Сейчас проверим, как шов держит давление.

Я непонимающе посмотрел на него.

— В самолёте перепад высоты. Если где-то воздух травит или шов слабый — станет плохо ещё в полёте. Так что потерпи.

Он внимательно осмотрел рану, потом приложил ладонь возле шва.

— Глубоко не дыши. Медленно.

Я вдохнул. Справа в груди сразу неприятно потянуло. Подполковник несколько секунд слушал лёгкое, потом удовлетворённо кивнул:

— Нормально. Герметично пока.

Потом ткнул пальцем мне в грудь:

— Но, если в полёте начнёт резко душить, появится сильная боль или кровь — сразу зовешь врача. Понял?

— Понял.

Меня снова переложили на каталку и повезли вниз. На улице уже стояла жара. Кабул плавился в пыли и мареве. Возле приёмного покоя ждали санитарные машины.

Раненых на отправку было много. Больше десятка. Кто на носилках, кто сидя. Перебинтованные, бледные, молчаливые. Нас погрузили в «таблетки» и повезли на аэродром. Дорогу я почти не запомнил. Только тряску и постоянную боль в груди на каждой кочке.

На аэродроме нас ждал стандартный военно-транспортный Ил-76 в «шаровой» окраске, с красными звездами на крыльях и киле. Ничего не выдавало в нем того, что это санитарный борт, тем более какой-то там супер «Скальпель».

Рампа была уже открыта и вот внутри уже были видны отличия. В грузовом отсеке были устанавливались специальные медицинские модули. Это были металлические контейнеры, похожие на железнодорожные вагоны без колес. В отсеке суетились врачи и санитары. Меня подкатили к самолёту. Наверху сразу встретил военврач в синем халате поверх формы.

— Грудное? — спросил он, листая документы.

— Осколочное. Лёгкое. После операции, — ответил сопровождающий.

— Сколько суток?

— Четвертые пошли.

Военврач кивнул.

— В ПИТ его.

Меня перетушили в контейнер, расположенный ближе к носу самолёта. В забитом под завязку медицинским оборудованием модуле было всего две кровати. Именно функциональные медицинские кровати, а не носилки. Меня тут же переложили на одну из них, подняли верхнюю часть так, чтобы я полулежал-полусидел, и медицинская сестра принялась навешивать на меня датчики контроля давления, пульса и насыщения крови кислородом. Рядом уже лежал забинтованный с ног до головы боец без сознания, подключенный к аппарату ИВЛ.

В самолёте было шумно. Гудели двигатели, где-то за стенкой модуля тихо стонал раненый. По проходу быстро ходили врачи, проверяя системы и повязки. Закрепляли раненых к носилкам и кроватям ремнями. Один подошёл ко мне.

— Как самочувствие? — Спросил он, затягивая на моих бедрах и ногах ремень.

— Жить буду.

Он хмыкнул:

— Все вы так говорите, а потом откачивать приходиться.

Потом проверил повязку на груди и трубки капельницы.

— Если начнёт воздуха не хватать — сразу говори. На высоте бывает всякое.

Рампа медленно начала закрываться. Гул двигателей усилился. Самолёт дрожал всем корпусом. Снаружи оставался Кабул. Пыльный аэродром. Вертолёты. Горы. Афганистан. А потом двигатели взвыли уже по-настоящему, и тяжёлый Ил начал разбег.

Сам момент взлёта я даже не почувствовал. Самолет очень плавно оторвался от полосы. Это было совсем не похоже на то, как мы взлетали, когда летели в Афганистан. Тогда пилоты свой живой груз не жалели, а тут сделали всё мягко и ювелирно. Могут же о людях думать, когда захотят, ироды…

Наверное, что-то такое отразилось на моем лице, что военврач сразу оказался рядом.

— Как себе чувствуешь? Дыши спокойно. Не напрягайся.

А я и не напрягался, просто задумался. У меня теперь было много времени чтобы думать.

Тяжёлый Ил набирал высоту. Самолёт чуть накренился, потом пошёл ровнее. Гул двигателей стал постоянным, монотонным. Я лежал полусидя, пристёгнутый ремнями, и смотрел в потолок модуля. Внутри тихо гудела аппаратура. Пищал какой-то прибор возле головы. От вибрации самолёта дребезжали металлические крепления. В модуле было прохладно. Работала вентиляция. После афганской жары это было приятно и ощущалось непривычно.

Лежащий рядом парень оказался танкистом, получившим обширные ожоги. Это я понял из разговоров медперсонала, который не отходил от него ни на шаг. Его постоянно проверяли. Поправляли трубки, смотрели давление, что-то записывала в карточку. Всё их внимание было сосредоточено на обожжённом, и только время от времени врач снова смотрел на меня и спрашивал:

— Ну как?

— Нормально.

— Дыхание?

— Нормально.

— Голова не кружится?

— Нет.

Он кивал и снова возвращался к приборам, окружавшим танкиста.

Время внутри самолёта вообще ощущалось странно. Окон в модуле не было. Только серые стенки, свет ламп и постоянный гул двигателей. Иногда самолёт слегка потряхивало, и тогда в груди сразу начинало неприятно тянуть. Большую часть полёта я то дремал, то просто лежал с закрытыми глазами под этот бесконечный гул. Иногда просыпался от кашля или от того, что затекала спина от полусидячего положения. Потом звук двигателей начал меняться. Самолёт стал снижаться. Чуть заложило уши. Ил несколько раз тряхнуло на воздушных ямах, но без сильной болтанки.

Военврач снова появился рядом.

— Ну всё. Ташкент. Считай долетели.

Посадку я перенёс нормально. Когда тяжёлый транспортник коснулся полосы, грудь только тупо заныла от толчка. Садились летчики так же осторожно, как и взлетали. Потом самолёт долго катился.

Когда рампа открылась, в модуль сразу потянуло другим воздухом. Не афганской сухой жарой, а чем-то более влажным и прохладным. Нас начали выгружать быстро и спокойно.

Меня снова переложили на каталку и повезли наружу. Я успел увидеть только кусок аэродрома, серый бетон полосы, санитарные машины и людей в белых халатах возле самолёта. Потом каталка качнулась и меня закатили в обычный гражданский микроавтобус спорой помощи.

Внутри было чисто и прохладно. Пахло лекарствами и свежевымытым полом. Рядом уселся то ли фельдшер, то ли врач.

— Вы как себя чувствуете? — Последовал уже надоевший мне стандартный вопрос.

— Нормально — Так же стандартно ответил я.

— Поехали! — Крикнул водителю сопровождающий, и машина тронулась.

Сам Ташкент я почти не видел. Полулежал на спине и смотрел в потолок машины. Шторки на окнах были задернуты. Только иногда в щелях между занавесками мелькали деревья, дома, светофоры. После Афгана всё вокруг казалось слишком спокойным. Никакой стрельбы. Никакой пыли. Никаких бронемашин возле дорог.

У госпиталя машину встретили санитары с каталками. Когда меня выносили, я заметил только большое светлое здание. Чистые дорожки. Клумбы и цветы. Меня быстро повезли внутрь. Снова вопросы. Документы. Осмотр. Но здесь всё происходило иначе, чем в Кабуле. Без спешки. Без постоянного ощущения, что сейчас привезут ещё десяток тяжёлых.

Пожилой полковник медицинской службы долго рассматривал мои снимки на свет.

— Так… Осколочное правого лёгкого… После операции… Дренирование… Хорошо.

Потом посмотрел на меня поверх очков.

— Самочувствие?

— Терпимо. — Вздохнув, в очередной раз ответил я.

Он осторожно послушал лёгкое, проверил швы и кивнул медсестре:

— В торакальное его. Наблюдать внимательно. Температуру каждые три часа.

Мне поменяли повязки, привезли в палату, где было ещё восемь коек занятых ранеными, переложили на чистую больничную койку и наконец оставили в покое. За окном палаты было непривычно тихо. Нигде не стреляла артиллерия, не выли сирены, не было грохота вертолётов над головой.