Глава 6

На базу возвращались уже ночью. Ехали в пыли, на броне, с пустыми, уставшими глазами и грязные как шахтеры после смены. Пленные сидели в середине колонны, в тентованном ГАЗ-66, связанные, под охраной. Еще две шишиги везли раненых и убитых.

У ворот отряда нас уже встречали. Санитары сразу забрали раненых на вертолетную площадку для эвакуации. Убитых унесли к санчасти для оформления потерь. Пленных увели к особистам. А мы, шатаясь от усталости разбрелись по расположению — чистить оружие, сдавать трофеи, писать рапорта, докладывать, кто сколько израсходовал боеприпасов и отдыхать. Как всегда. Закончился просто очередной, почти рутинный выход на боевые.

Тогда в горах, майор своё слово сказал громко и пафасно. Про Героя Морозову, про ордена всей группе, про представления наверх. Мы послушали, покивали и забыли. Точнее, сделали вид, что забыли. Прошёл месяц. Потом второй. Потом третий. Морозов как ходил старшим лейтенантом, так и ходил. Мы как таскали на себе в горы автоматы, пулемёты, воду, гранаты и БК, так и таскали. Никаких орденов нам не привезли. Никаких приказов не зачитали.

Сначала Рома ещё спрашивал у писаря штаба:

— Ну что там, по нам бумага ушла?

Писарь только морщился:

— Ушла, ушла. Куда надо ушла.

Потом спрашивать перестали. В Афгане вообще быстро учишься не ждать лишнего. Не ждать справедливости. Не ждать благодарности. Не ждать, что кто-то там наверху вспомнит, как ты лежал на гребне под огнем из ДШК и бил последними патронами вниз, пока у тебя ствол не раскалился от перегрева. Живой вернулся — уже хорошо.

Лето пролетало быстро. Сначала просто стало теплее по ночам. Потом горы выгорели, пыль стала сухой, мелкой, как мука, и лезла везде — в уши, в рот, в еду, в чай, под одежду. На выходах вода стала важнее патронов. Патроны ещё можно было как-то раскидать по группе, взять трофейные, а воду — нет. Фляга пустая, и всё. Хоть лижи камни.

Мы ходили на боевые почти без перерыва. Два дня на базе, три в горах, день на облёте. Потом наоборот. Иногда возвращались ночью, спали до обеда и снова готовились и уходили. Судьба нас пока миловала, ни убитых, ни раненых в группе не было.

Морозов стал ещё суше. Али, так же как когда-то Равиль стал осторожнее, уже не шутил, старался не лезть на рожон, считал дни до дембеля. Муса по вечерам молча чистил свою винтовку и мог часами сидеть, глядя в одну точку. Шаповалов таскал мой запасной ствол и ворчал, что я его когда-нибудь угроблю вместе с пулемётом.

В тот день мы вернулись после очередного выхода к обеду. Ничего особенного. Обычный прочёс зеленки по ложбинам, проверка троп, нашли один пустой схрон и старую растяжку. Стрельбы почти не было. Только ночью кто-то шлёпнул из винтовки с соседнего склона, но даже близко не попал.

На базу зашли злые, голодные и грязные. Первым делом напились воды от души, почистили оружие. Потом поели. Потом баня.

Баня в отряде была не роскошь, а спасение. Маленькая, жаркая, вечно забитая людьми. Группы ежедневно приходили с выходов и снова уходили в горы, мыться бойцам требовалось постоянно, поэтом вода в бане была то кипяток, то еле тёплая. Пол скользкий от мыла, стены сырые, в углу валяются шайки. Но после гор это было почти счастье.

Мы с Али вышли из бани последними, проконтролировав помывку и отправив в расположение бойцов. Распаренные, красные, в одних тельняшках, штанах и тапках. Я ещё полотенцем голову тёр и думал только о том, что сейчас бы добраться до койки и хотя бы час вздремнуть в тишине, не слышать ничьего голоса.

Когда послышался первый хлопок я даже сначала не понял. Просто где-то за сопкой глухо ударило. Потом второй раз. Али замер.

— РСы походу, — сказал он мне, враз севшим голосом.

И тут база взорвалась сиреной и криками.

— Воздух! Ложись!

Хотя какой там воздух. Это были реактивные снаряды. Духи отработали по площади, откуда-то из-за гор, наугад, но с расчётом. По базе.

Я только успел повернуть к Али голову как снаряд ударил где-то за баней, ближе к капонирам. Вспышка, грохот, горячая волна в спину. Меня будто толкнул огромный великан. Я полетел вперёд, ударился плечом о землю и сразу перестал понимать, где верх, где низ. В ушах звенело так, будто в голову засунули работающий дизель. Потом пришла боль.

Сначала в ноге. Острая, жгучая. Потом в груди — тупая, тяжёлая, будто между рёбрами вбили раскалённый штырь. Я попытался вдохнуть и не смог. Перед глазами была пыль. Чьи-то босые ноги. Полотенце. Кусок доски. Али орал совсем рядом, но я не слышал слов.

Я хотел сказать, что живой. Получилось только хрипнуть. Потом увидел свою ногу. Ниже бедра штаны были разорваны, кровь быстро пропитывала ткань. Очень быстро. Слишком быстро.

Али уже был рядом. Мокрый, весь в пыли. Он прижал мне ладонь к груди, посмотрел на кровь, потом на ногу и заорал куда-то в сторону:

— Санитара сюда! Быстро! Серёгин ранен!

Я хотел пошутить, что баня у нас сегодня вышла с паром и огоньком, но опять не смог вдохнуть.

Из-за казармы прибежал Морозов. В сапогах на босу ногу, с автоматом в руках. Он увидел меня и сразу сел рядом на колено.

— Куда?

Али показал:

— Нога. И грудь. Осколок. Тяжёлый.

Морозов посмотрел мне в лицо.

— Серый. Слышишь?

Я кивнул. Или мне показалось, что кивнул.

Он сказал уже тише:

— Держись. Мы тебя вытащим. Чёрт! Как же тебя угораздило-то, прямо в расположении? Столько боевых, столько под пулями ходил, и на тебе… Ладно, залатаем тебя Серый, не бзди.

А вокруг база продолжала жить будто в аду. Где-то горела машина. Зенитка стреляла в сторону гор, хотя обстрел уже прекратился. Орали раненые. Выкрикивали команды офицеры. Бойцы бегали как наскипидаренные между казармами и капонирами. В воздухе висела пыль, дым и пар от нашей проклятой бани.

Я всё ещё пытался дышать. Каждый вдох давался тяжело. Будто внутри грудной клетки что-то цеплялось и рвалось при каждом движении. Во рту появился металлический привкус крови. Сначала слабый, потом сильнее.

Меня перевернули на спину прямо возле бани. Кто-то разрезал ножом остатки штанов. Али всё ещё сидел рядом, прижимая рукой своё мокрое полотенце к моей груди. Белый хлопок с характерным рельефным узором в виде мелких квадратов, напоминающих вафли, быстро темнел.

Подбежал врач из санчасти. Капитан медицинской службы, в майке, с расстёгнутым кителем поверх. Видимо, его тоже выдернули прямо с отдыха. За ним нёс сумку санитар. Врач быстро опустился рядом на колени.

— Куда вошло?

— Грудь и нога, — Али ответил так же, как и Морозову. — Осколок.

Врач откинул руку Али в сторону и сразу разорвал на мне остатки тельняшки. Я зашипел сквозь зубы. Даже прикосновение сейчас казалось ударом. Скосив вниз глаза, я увидел рану.

Осколок вошёл справа, чуть ниже ключицы. Небольшая дырка, но вокруг всё уже было в крови. При вдохе рана тихо подсасывала воздух. Врач помрачнел мгновенно.

— Лёгкое задело. Ну ка посадите его к стене.

Али с Морозовым дернули меня вверх и поволокли по пыльной земле в сторону бани. Потом облокотили меня на саманную стену. Я едва не взвыл от боли, во время этой экзекуции. Тем временем капитан быстро вытащил из сумки индивидуальный пакет, разорвал зубами упаковку и налепил на рану сверху герметизирующую наклейку. Потом ещё сверху прижал ладонью.

— Дыши медленно. Не глубоко.

Легко сказать. Я попробовал вдохнуть осторожнее, но справа внутри сразу будто нож провернули. Изо рта вырвался хрип.

— Тихо, тихо…

Врач уже работал дальше. На ноге осколок вошёл ниже колена, с внешней стороны голени. Кровь текла сильно, но не фонтаном, кость вроде была целой, по крайней мере нога не болталась. Жгут наложили правильно. Врач быстро проверил пульс на стопе, потом кивнул санитару:

— Нормально, пока так держим.

Рядом снова где-то ударило. На этот раз дальше, возле склада. Земля дрогнула. Но врач и Морозов с Али даже не дернулись. Над базой всё ещё выла сирена. Врач достал шприц-тюбик.

— Промедол кололи?

— Нет.

— Сейчас сделаем.

Иглу воткнули прямо в плечо. Через пару минут боль не исчезла, но стала будто дальше. Как через толстое одеяло. Потом врач наклонился ко мне почти вплотную.

— Серёгин, слушай внимательно. Если начнёшь захлёбываться кровью — сразу говори. Понял?

Я с трудом кивнул. Он снова приложил ладонь к повязке на груди и нахмурился. При вдохе под повязкой всё равно что-то пузырилось.

— Пневмоторакс, похоже…

— Вертушка? — спросил Морозов.

Врач зло выругался.

— Нет пока борта. Ждём.

Ждать пришлось долго. Почти час. Меня перенесли под стену санчасти, в тень. Рядом уже лежали ещё двое раненых после обстрела, готовых к эвакуации. Один всё время матерился сквозь зубы, держась за руку. Второй молчал и смотрел в небо. Морозов и парни из нашей группы, которые узнали про моё ранение, не отходили от меня ни на минуту.

Мне становилось тяжелее дышать. Сначала просто не хватало воздуха. Потом начало давить грудь. Будто внутрь вырастал камень. Каждый вдох короткий, поверхностный. Глубже не получалось.

Врач приходил несколько раз. Проверял повязку, слушал дыхание, считал пульс. Снова заставил меня сесть полубоком, потому что со стены я сполз, и лёжа вообще начал задыхаться. Потом стало совсем плохо. Я начал кашлять кровью. Немного, но врач увидел сразу.

— Набор сюда! Быстро!

Санитар принёс металлический лоток и длинную толстую иглу с трубкой. Я даже через дурман промедола понял, что сейчас будет что-то неприятное. Врач быстро обработал мне бок йодом.

— Серёгин. Терпи. Сейчас воздух выпустим.

— Какой… воздух…

— Из груди. Иначе лёгкое совсем схлопнется.

Он нащупал рёбра пальцами, выбрал место сбоку и резко вогнал иглу между рёбер. Я дёрнулся так, что Али и санитар сразу прижали меня за плечи.

Даже не смотря на укол промедола боль была такая, будто мне в бок засунули раскалённый шомпол.

Потом раздалось тихое шипение. Как будто футбольный мяч проткнули. Воздух выходил из грудной клетки через трубку. И почти сразу стало чуть легче дышать. Совсем немного, но я это почувствовал. Врач выдохнул:

— Ну вот. Живём пока.

Он закрепил трубку и снова посмотрел на Морозова:

— Ему срочно в Кабул надо. В операционную. Тут я его не вытяну, если кровить внутри начнёт.

Морозов только кивнул. Лицо у него было серое от злости и беспомощности.

Вертолёт появился только когда на горы стали опускаться сумерки. Ми-8 шёл низко над горами, пыльный, с пятнами копоти на бортах. Его как обычно прикрывала пара «Крокодилов». Когда он сел, вся площадка утонула в песке и горячем воздухе от винтов.

Меня снова переложили на носилки. В груди при каждом движении что-то хлюпало и тянуло. Нога почти онемела. Али бежал рядом с носилками и держал РД, с вещами, которые парни собрали мне в госпиталь. У самой вертушки врач ещё раз наклонился ко мне:

— До Кабула дотянешь. Главное — не отключайся.

Я хотел ответить что-нибудь нормальное. Получился только сиплый смешок. Потом меня затащили внутрь вертолёта, посадили у борта. Лежать мне запретили. Борттехник захлопнул дверь. Двигатели взвыли сильнее.

— Держтесь парни, мигом вас домчим до айболитов — Прокричал знакомый голос Егорыча.

Откуда он тут, или у меня уже бред начался? Старого борттехника, благодаря которому я попал в свой первый бой в Афганистане, я видел последний раз после того самого боя. На вылиты по поиску караванов мы летали с вертолетчиками из Джалилабадского отряда. Потом до меня дошло. Точно, вертолет за ранеными прилетел из Кабула, как раз там и базируется экипаж, в котором служит Егорыч. Меня везут в Кабул.

В Кабул долетели уже ночью. Я почти не запомнил сам полёт. Только кусками. Красный тусклый свет внутри вертолёта. Шум двигателей, от которого дрожали носилки. Лицо фельдшера, сопровождавшего раненых во время полета, напротив. Кислородную маску, которую мне то надевали, то снимали. И постоянное ощущение, что воздуха всё равно не хватает.

Иногда я проваливался куда-то, будто засыпал. Потом снова выныривал от боли в груди или от того, что вертолёт трясло на очередном развороте. Один раз меня снова начало душить. Медик быстро наклонился, проверил трубку в боку и зло рявкнул борттехнику:

— Аккуратнее давай! У меня тут тяжёлый с поражением легких!

Будто пилот специально тряс машину над горами.

Когда впереди появились огни Кабула, я сначала даже не понял, что это город. После гор, кишлаков и ночных выходов свет казался чем-то ненастоящим. Жёлтые точки, фары машин на дорогах, прожектора. Где-то далеко стреляли трассерами в небо.

Вертолёт сел резко, почти по-боевому, как при десантировании. У меня потемнело в глазах, мозг прострелило нестерпимой болью, и я даже, кажется, на мгновение вырубился. Дверь распахнулась, внутрь сразу ворвался тёплый ночной воздух, вихрь ветра с пылью, поднятой винтами и запах керосина.

— Принимаем! Давай его сюда!

Меня быстро уложили вытащили наружу. Носилки дёргались на бегу. Над площадкой слепили прожектора. Кто-то рядом стонал. Слышался шум винтов вертолёта. Потом были коридоры. Белые стены. Свет ламп прямо в глаза. Чьи-то руки. Вопросы.

— Фамилия?

— Серёгин…

— Год рождения?

Я ответил не сразу. Голова соображала плохо.

— Ранение когда получил?

— Часа… три назад… наверное…

Меня вкатили в приёмное отделение. Там уже лежали раненые. Много. Перевязанные кое-как, все в крови и пыли. Один боец тихо скулил сквозь зубы, пока ему резали штанину.

Надо мной сразу склонился худой подполковник в очках. Посмотрел документы, которые передал фельдшер с борта, потом осторожно приподнял повязку на груди.

— Дренаж поставили правильно, — коротко сказал он кому-то рядом. — Давление?

— Падает понемногу.

Подполковник посмотрел мне в лицо.

— Сознание не терял?

— Не знаю…

— Кровью кашляешь?

Я кивнул.

Он выругался себе под нос.

— На рентген его и сразу в операционную. Быстро.

— Зачем рентген… — Прошептал я.

— А осколок я тебе боец на ощупь искать что ли должен? — Нервно рассмеялся врач — Я тебя без снимка просто убью на столе. И вообще, заткнись Серёгин и не мешай. Береги дыхание, не разговаривай.

Меня снова покатили по коридору. Колёса носилок гремели по плитке. Свет ламп мелькал над головой один за другим. Странно, но именно тогда мне впервые стало по-настоящему страшно. Не в бою. Не под обстрелом. А здесь.

Потому что когда раненого санитары катят куда-то буквально бегом, то значит всё очень плохо. Они уже знали что-то, чего не понимал я сам.

Рентген сделали быстро. Каталку закатили в кабинет, меня перекинули на стол под аппарат. Санитары никуда не уходили, как и рентгенолог. Никакой ширмы, освинцованных жилетов или другой защиты от вредных лучей радиации. Женщина врач только коротко бросила мне:

— Не дышать! Не двигаться!

Не двигаться получилось с трудом, а вот не дышать получилось у меня легко и почти не принужденно. Я и так дышать толком не мог.

— Всё, увозите, снимки передам в операционную!

И минуты не прошло, а меня буквально швырнули обратно на каталку, не обращая внимание на то, что я корчусь от боли.

Меня завезли в предоперационную. Медсестра быстро срезала остатки одежды. Другая подключала капельницу. Кто-то брил мне бок и грудь под операцию. Подполковник снова появился рядом. Уже в маске на лице, в операционном халате и перчатках, руки он держал поднятыми вверх, как будто в плен сдавался.

— Так Серёгин, сейчас будем тебя оперировать. Осколок в лёгком сидит. Будем вытаскивать.

Я посмотрел на него мутными глазами:

— Ногу… хоть оставите?

Он неожиданно усмехнулся.

— Остряк. Оставим твою ногу.

Потом стал серьёзным.

— Ты главное сейчас не дёргайся и не геройствуй.

Мне на лицо натянули маску. Запах пошёл сладковатый, тяжёлый. Голоса вокруг начали уплывать. Свет ламп расплылся. Последнее, что я услышал перед тем, как отключиться:

— Давление держите. Аккуратно, у него кровотечение в плевру идёт…