ГЛАВА 8

На втором этаже пусто — мебели почти нет, и дом выглядит необжитым. Будто только после ремонта. Интересно, это вообще жилище Алана, или он снял его на время? До меня доносится скрип лестницы — кто-то поднимается на второй этаж. Разговаривать ни с кем не хочется, и я открываю первую попавшуюся дверь.

В комнате темно. Тихо закрываю за собой дверь, отсекая звуки гремящей музыки. Окунаюсь в тишину — спасительную и необходимую мне сейчас.

Надолго ли хватит этого покоя?

— Набегалась?

Он стоит за моей спиной, и мне не нужно оборачиваться, чтобы определить расстояние между нами. Я всегда его чувствовала.

Пара сантиметров. Или пара миллиардов километров… пара галактик.

Смотря, как считать.

— Алан, ты обещал, — говорю я, стараясь быть твердой.

Только бы не показывать свой испуг! Панику, которая действует на него, как лакомая дичь для хищника. Потому я стою, не двигаясь, ведь знаю: побегу, и он догонит.

Всегда догонял.

— Да, милая, — его голос почти ласкает. Как и его чуть шершавые пальцы, скользящие по моей полуобнаженной спине. — Я обещал, но ведь и ты свое слово не сдержала! Знаешь, что бывает с обманщицами?

Вздрагиваю от угрожающих нот в его голосе — мягким характером Алан никогда не обладал. Развернуться бы, влепить пощечину, прогнать его, или…

Отмахиваюсь от идиотских мыслей, а мужчина, тем временем продолжает:

— Ты так и будешь молчать?

— Чего ты хочешь? — я набираюсь смелости, и оборачиваюсь.

Он даже ближе, чем я думала — возвышается надо мной, подавляет. Делаю шаг назад, и чертовы шпильки подводят — я начинаю падать.

— Ты только и делала, что врала, — Алан подхватывает меня, не позволяя упасть. Склоняется надо мной — опасный хищник над своей жертвой. — Врала и предавала. А хочу я…

Взгляд Алана скользит по моему телу, обтянутому черной тканью. Черный взгляд, черное платье, черная комната… слишком много темноты! Но от взгляда его я снова загораюсь — как раньше, и от этого не менее горько.

И больно!

Ведь я знаю, что ему от меня нужно.

— Алан, я прошу тебя, — голос мой подрагивает. Упираюсь ладонью ему в грудь, чтобы остановить. — Ты сказал, что не станешь торопиться. И в доме гости, мы ведь не станем…

Замолкаю, не решаясь произнести вслух слово «трахаться». Алан всегда был порывистым, и я часто не понимала — что им движет: логика, расчет или сиюминутное желание?

— А ты обещала не лгать, — напоминает он мне и, крепко обхватывая, садится на кровать, устраивая меня на коленях.

— Я не врала!

— От кого твоя дочь, Арина? — спрашивает Алан жестко.

Опускаю взгляд, не желая выдавать правду. Сердце стучит бешено, разгоняя застоявшуюся кровь по венам. Жарко — скинуть бы неудобное платье из плотной ткани, но, думаю, успеется.

— Что ты прицепился ко мне? Тебя не должно касаться, от кого моя дочь, — выдавливаю я, и с вызовом смотрю на Алана.

«Попробуй только заговорить об отцовских правах, — мысленно кричу я. — И я посоветую тебе место, в которое можно эти права засунуть!»

— Просто интересно. Я его знаю? — вопрос Алана выбивает меня из колеи. — От Дениса? По описанию похож… или Слава? Ян?

Дикое облегчение смешивается во мне с жгучей, как кайенский перец, яростью. Себя Алан в этом «списке отцов» не назвал. Кого попало перечислил, а себя — нет. Может, память отшибло?

— Алиса — дочь Кости, — терпеливо повторяю я. — Внешностью она пошла в мою маму — я показывала тебе ее фотографии. От меня в дочери лишь глаза, от Кости тоже немногое. И я искренне не понимаю, почему ты считаешь, что я спала со всеми подряд.

Стараюсь расцепить капкан рук Алана, чтобы вырваться. В эту минуту я искренне его ненавижу — люто, как злейшего врага. Так ненавижу, что все слова в горле застревают. Если бы в эту минуту в комнату ворвался убийца, и в упор выстрелил бы в Алана — я бы смеялась от радости, что он умер…

… а потом мое сердце бы остановилось от невыносимого горя.

— Ладно, давай не будем об этом. Сейчас я прошу всего лишь поцелуй.

Алан сжимает мою талию одной рукой — не вырваться из этой хватки — а другой придерживает меня за подбородок, вынуждая смотреть ему в глаза. И на его губы — такие знакомые мне. Я до сих пор помню, какое удовольствие доставляли мне его губы — на моих губах, на теле. Сто жизней проживу — не смогу забыть.

— Иди к черту! — не успокаиваюсь я. — И тебе, и мужу я верна была.

— Разве? — приподнимает он бровь. — Арина, я прекрасно знаю, что ты неплохо проводила время, пока я в армии был. И потом — когда в командировки уезжал. Хватит уже врать! Можешь не отвечать — плевать уже, но не лги.

Можешь не отвечать… как же! Хочу крикнуть, что это гнусная ложь! Что верна была — знает ведь, что первым у меня был. И ему верна была, и предателю-Косте, которому могла изменять с чистой совестью после его художеств.

Алан всегда ревновал — болезненно, дико. Подозревал меня в изменах, смотреть спокойно не мог на мужчин рядом со мной. Это было обидно и в какой-то мере сладко — ревность льстила. Его ко мне любовь доказывала, как я думала.

Но… Алан сделал мне больно своими домыслами. Пусть тоже получит — уязвленная гордость ранит не меньше горькой любви. И за прошлые обиды пусть тоже ответит!

— Ты прав, — зло улыбаюсь ему в лицо. — Раскусил меня! Мне было скучно, кровь кипела, вот я и…

— Замолчи, — шипит Алан побелевшими губами.

Гляжу победно, не пытаясь скрыть болезненное торжество — задела его за живое! Не мне ведь одной должно быть больно. Это, по меньшей мере, несправедливо.

Алан бледен. Сжимает меня так, что ребра болят. Воздуха не хватает, и в голове мелькает мысль, что из этих тисков не выбраться живой — так и задохнусь, прижатая к телу Алана. Лицо его искажено из-за сказанных мною слов — а мне и радостно, и горько.

Так легко поверил! В неприятную ложь всегда верится легче…

Повинуясь порыву, я притягиваю к себе лицо Алана, и целую…

…добивая и его, и себя.

Губы его обжигают меня. Жалят так, что хочется или отпрянуть, или прижаться сильнее. Замираю, теряясь в выборе, который Алан делает за меня. Стискивает, не позволяя вырваться, и целует — ярко, жестко, с ненавистью даже.

Миг, и я лежу на кровати, а Алан нависает сверху. Глаза его безумны, полны дыма от пожара — смотреть страшно… Не смотреть — невозможно.

И я смотрю. Тону в его взгляде, теряюсь в этом страшном лабиринте. Найти бы знак, как выбраться, чтобы не погибнуть.

— Тебе ведь плевать — с кем, да? — Алан грубо задирает мое платье, оголяя бедра.

А я не мешаю. Мне так хорошо с ним…

… мне так плохо с ним!

Алан дергает свой ремень, но я не хочу вот так — грязно, в ненависти и злобе. Только не с ним, иначе как дальше жить?!

— Алан, — выдыхаю я. Тянусь ладонями к его лицу, притягиваю к себе — как раньше. Улыбаюсь, спрятав былые обиды в глубине своего треснувшего сердца; обвожу его острые скулы пальцами, успокаивая его ярость.

Раньше у меня это получалось: Алан — яростное море, а я — скала, о которую бились его волны. И сейчас… да, получается: дыхание его выравнивается, черты лица смягчаются. И все будто бы как раньше: Алан, я и моя к нему безумная любовь.

Наверное, никогда я не перестану томиться по этому мужчине, хотя и не знаю, чего во мне сейчас больше — искренней любви или такой же искренней к нему ненависти?!

— Ты ведь специально меня напоказ выставил, да? — спрашиваю тихо, не отводя взгляда. Хочу убрать руки от его лица, но Алан качает головой, и я повинуюсь его просьбе-приказу.

Глажу, ласкаю его, удерживаю в своей вселенной.

— Да.

— Унизить хотел? — усмехаюсь я, разгадав его план — может, раньше я бы оскорбилась. Разозлилась бы, а сейчас… да плевать!

— Не знаю, чего я хотел, — выдавливает Алан, и накрывает ртом мою грудь. Легко прикусывает сосок, и я вздрагиваю — платье почти никак не защищает меня.

— Зато я знаю… и все они — кто внизу — знают ведь, что мы здесь, да?

— Разумеется, — Алан глубоко вдыхает, щекоча мою шею. Его тяжелая ладонь ложится на мое обнаженное бедро, которое мужчина стискивает жадно.

Знают. Обсуждают — даже гадать не нужно, что связывает жену Константина Вольского и Алана Райгерта. И чем они занимаются наверху, да еще и наедине… Это в духе Алана — такая подстава.

За что он наказывает меня? За измены, которые сам придумал?

Глупый…

… — Что ты нашла в нем? Дикаренок какой-то, — шепчет мне на ухо Света, нервно оглядываясь.

Пожимаю плечами, и жду — на пустыре рядом со школой собирается толпа. Драка, на которую слетается воронье. Телефоны готовят, чтобы на камеры снимать грядущее побоище.

Ненавижу такие зрелища, и не пришла бы, если бы не Алан.

— Ариш, пойдем, а? — дергает меня Светка, когда драка уже начинается: Алан против старшеклассника. — Если нас увидит кто-то из учителей — влетит. Родаков вызовут, гулять перестанут отпускать.

— Иди, если хочешь, — бросаю я, не глядя на подругу.

Смотрю лишь на Алана. Всегда лишь на него смотрела…

— Останусь, — дуется Света, а я вздрагиваю — Алан пропускает удар, и из носа хлещет кровь, пачкая его поношенную куртку. — Ты вообще в курсе, что над тобой вся школа смеется? Бегаешь за этим нищебродом, которому ты не сдалась. Может, он вообще гей?

— Может. Мне все равно.

Я лгу — мне не все равно. А Светка права — Алану на меня плевать. Еще до первого класса я за ним гонялась, а когда увидела его в школе — моему счастью предела не было. Алан же меня чурался. Сторонился, как чумную — псих-одиночка.

Он всегда один, а я… я просто рядом.

— Все, побил твой Алан Славика. Давай уже домой, — теряет Света терпение.

Толпа начинает расходиться, и мы с подругой тоже разворачиваемся, но что-то заставляет меня повернуть голову: пятеро друзей десятиклассника-Славы валят Алана на землю, и пинают. Как бы он ни был силен — против пятерых не потянет.

— Перестаньте! — кричу я.

Бегу к вытоптанной множеством ног поляне. Алан отбивается — повалил одного из дружков мерзкого Славы на землю, и молотит. Оба они в крови, и на обоих, не разбирая, сыплются пинки.

— Я милицию вызову! Прекратите!

Только бы не зарыдать. Они же не убили Алана?

— Валим, — бросает один из ублюдков, и поднимает за шкирку своего дружка с земли.

Алан лежит, раскинув руки, и… улыбается. Смотрит в весеннее яркое небо, или это небо смотрит на него? Солнце отражается в капельках крови на его лице, делая их полупрозрачными.

Как малиновый компот.

— Как ты? — опускаюсь я на колени рядом с ним. Руки страшно протянуть, чтобы дотронуться — Алан весь в крови, в ссадинах.

Как же ему, наверное, больно.

— Лучше всех, Снежинка, — вдруг отвечает мне Алан.

Хватает мою ладонь, и подносит к своей щеке. Прикладывает, и жмурится довольно. А меня током прошибает — он впервые сам решился — может, я нравлюсь Алану…

— Что, даже сопротивляться не собираешься? — удивляется Алан.

Пальцы его гладят кожу около резинки трусиков. Приятно так, что дрожь пробирает.

— Буду, — улыбаюсь я. — Только сначала вопрос: это твой дом?

— Мой, — Алан подцепляет трусики, и гладит лобок. — Он тебе понравился?

— Нет. Жуткое уродство, — признаюсь я. — А я так старалась привить тебе чувство прекрасного…

Алан тихо смеется, и от его смеха во мне все обрывается. Слишком редко он эмоции проявлял. Склоняется к моей шее, и целует — на удивление нежно, прихватывает тонкую кожу губами, на вкус пробует. Низ живота ноет, по венам будто текила льется — дурманит.

— Люблю, когда ты честна, — шепчет он. — Вот и займешься домом: три месяца у тебя есть, этого хватит.

Три месяца.

Три чертовых месяца!

Алан прекращает терзать мою шею, поднимает голову и смотрит на меня с ожиданием. Пальцы его, наконец, накрывают клитор, и сжимают. Коротко вздыхаю от простреливающего меня удовольствия, с трудом сдерживая всхлип.

— Что же ты не останавливаешь меня? — почти обвиняет Алан, но не останавливается — обводит чувствительный бугорок пальцами, трет его, заставляя меня губы кусать.

Стук сердца громче, чем дыхание. Как одержимая, впитываю Алана — каждый взмах ресниц, мимолетные движения и касания…

Как же я скучала по нему!

И как не хотела увидеть вновь!

— Хватит, — говорю строгим голосом, не испытывая и капли той решимости, что хотела продемонстрировать.

Хочется сдаться, уступить ему! Чтобы взял уже то, что его по праву — за что заплатил немалые деньги. Эта мысль странным образом заводит меня: никогда бы раньше не подумала, что понравиться чувствовать себя проституткой!

В глубине души эта ситуация воспринимается, как игра. Оба мы знаем правила, и следуем им, но… это не игра. И не стоит себя обманывать.

— Алан, — всхлипываю я, когда ласки его переходят все мыслимые и немыслимые границы. — Прошу тебя, не нужно!

— Уговор, Арина, — напоминает Алан. — Ты меня хочешь, я тебя хочу, так зачем откладывать?

«Вы привлекательны, я чертовски привлекателен. Так чего зря время терять?» — вспоминается мне крылатая фраза.

Алан склоняется надо мной, прикусывает чувствительную нижнюю губу. На вкус пробует, а затем целует — жадно, поглощая меня. Исследует языком мой рот, и поцелуй наш с привкусом алкоголя. Он сильнее вдавливает в мои бедра тугую эрекцию. Напоминает, каково это может быть — с ним, только с ним…

В голове миллионы мыслей, и ни одной связной. Лишь обрывки: что, если нас увидят? Что, если это окончательно разрушит мою жизнь? Что, если Алан изменился…

— Ты ведь хочешь, Арина, — он отрывается от моих губ. Глядит внимательно. — Хочешь меня? Помнишь, как нам было хорошо в постели?

Помню. Пожалуй, только в постели у нас и было все идеально.

— Хочу, — отвечаю я.

Какой смысл врать, если Алан и сам все понимает?

— Сразу бы так, — улыбается он победно.

И эти слова отрезвляют: Алан не изменился. Я не изменилась. Я должна ему три месяца, и долг отдам, но…

— Дай мне время, — прошу я, приподнимаясь.

Руки Алана на ширинке, и я накрываю их своими ладонями. Качаю головой — не могу я вот так! Не сейчас…

— Время… ты же не девственница, Снежинка! — бросает Алан, но с кровати поднимается. — Я не прошу тебя выйти за меня замуж, не прошу принять важное решение, о котором стоит подумать. Мне нужно лишь то, что ты уже тысячи раз мне давала! И в первый раз, вспомни — ты сама…

Да, я сама себя предложила!

… — Тетя Оля, где Алан?

Мать его совсем человеческий облик потеряла. Раньше еще ничего — хоть на работу ходила, а сейчас скатилась. Сухая, сгорбленная, выглядит старухой в свои неполные сорок лет… и я боюсь ее!

— Пшла вон! Алана твоего нужно было как щенка утопить сразу после рождения, — брызжет она слюной. — Выродок, весь в отца! Всю жизнь мне испортил. Пшла, дрянь!

— Я уйду, — благоразумно отхожу на несколько шагов назад, замечая блеснувший в руке наркоманки кухонный нож в засохших хлебных крошках. — Только скажите: где Алан. Это все, что мне нужно!

— Ушел он! Собрал свои вещички, меня обокрал, и ушел! Деньги, скотина, забрал…

Не дослушиваю этот бред. Разворачиваюсь, и бегу прочь из этого ужаса. Деньги Алан забрал… так свои и забрал! Мать все, что достает, сразу спускает на очередную дозу.

— А если он уехал из города? — ужасаюсь я вслух. — Что делать?

Прислоняюсь лбом к серому столбу, остужая мысли… я знаю, где он! Знаю!

Бегу мимо свежевырытых котлованов, скользя подошвами балеток. Только бы не свалиться… и вот, передо мной вырастает девятиэтажка: недостроенная и заброшенная. Знаю, он здесь — квартиру Алану не снять.

— Алан, — кричу я, поднимаясь по лестнице без перил. — Алан, пожалуйста…

— Не кричи, мелкая.

Он стоит двумя этажами выше — такой родной и любимый. И рада его видеть после двух дней разлуки, и злюсь — не сказал даже, что из дома ушел!

— Что слу…

— Не будем об этом, — прерывает он меня. Прижимает к себе, утыкается носом мне в макушку. Вдыхает мой запах — глубоко, во все легкие, и расслабляется. — Я устал от нее, и лямку эту тянуть устал. Лучше здесь.

Алан ведет меня, взяв за руку, и я оглядываю его временное пристанище: на бетонном полу расстелены куртки, заменяющие матрас. Ящик заменяет стол, и… все? Сначала ужасаюсь этой первобытной дикости — не жилье, а логово какое-то, а затем…

— Мне нравится, — признаюсь я. А затем вырывается то, что давно хотела сказать, но все ждала его первого шага: — И ты мне нравишься. Я тебя люблю! И останусь здесь, с тобой.