Глава 6
— Где она?! — ворвался среди ночи в отцовскую квартиру и вытащил его из кровати.
— Баба твоя? Так она оказалась продажной тварью. Взяла деньги и уехала.
— Куда? — накрутил его пижаму на кулак, сдавливая у глотки.
— Не знаю. Попросила отвезти её на вокзал, вильнула хвостом и растворилась в толпе. Я предупреждал тебя. Теперь ты знаешь, чем отбросы отличаются от нас. Она специально забеременела, может даже не от тебя, чтобы раскрутить нас на деньги.
— Я убью тебя, мразь! — впечатал кулак в его перекошенную от нехватки воздуха морду. — Вырву руки и засуну в глотку!
Удар за ударом я хоронил свою привязанность к родителям, не замечая матери, повисшей на спине, не слыша её истеричные крики, не чувствую ногтей, впивающихся в кожу на горле, сдирающих её пластом. Этот урод уже не шевелился, когда до меня дошло, что времени нет убиваться и фонтанировать болью. Олю нужно искать по горячим следам.
Отпихнул ногой тушу отца и вышел, не глядя на мать. В мои планы не входило сюда когда-нибудь возвращаться. Эти люди предали меня, забрали самое дорогое в жизни.
— Демид, мне нужна твоя помощь, — ворвался в клуб, где недавно работал. — Оля сбежала под давлением моего отца. Подними знакомых, напряги все, кого можешь. Я в долгу не останусь.
С самого утра начали искать направление, куда могла ускользнуть моя солнечная девочка. Во всех кассах вокзалов сменилась смена, и мы остались ни с чем. Вернулись на следующий день и принялись опрашивать билетёров, показывая фотографию Оли. К вечеру напали на призрачный след, ведущий за две тысячи километров. К кому же ты поехала, малыш? Почему выбрала это направление?
Демид взял отпуск, собрал команду из восьми парней, и мы помчались за ней. Представляете, что значит искать девушку неизвестно где? Это, как отрыть иголку в стоге сена, не имея мощного магнита. Сотни километров, пройденные пешком, тысячи опрошенных людей, попадающихся на пути, две недели потерянного времени, растянутого на двадцать тысяч минут полной беспомощности и увеличивающегося чувства безнадёжности.
Я забыл, что значит есть и спать. Я забыл, что значит жить. И, когда надежда уже покинула, Демид раздобыл свежий след. Маленькая деревня, скрытая в горах. Старенький автобус раз в неделю — единственная связующая нить с цивилизацией.
Мы пытались нанять машину, но из-за проливных дождей ехать никто не хотел. Уговоры, обещания, деньги не помогали. Сердце билось в истерии, чувствовав, что она совсем рядом, а болезненное давление в груди гнало вперёд. Казалось, что с Олей не всё хорошо, что ей нужна моя помощь. В конец озверев, я просто достал пистолет.
Размытая дождями дорога серпантина, еле движущийся грузовик, полностью истощившееся терпение.
— Дальше не проедем. Дорогу преградил завал, — закричал водитель, останавливая свою развалюху. — В это время года здесь часто селевые потоки во время сильных дождей. Нужно возвращаться.
— Мы не можем вернуться! Я должен попасть туда!
Наверное, столько боли было в моём голосе, что мужики попрыгали с кузова и руками стали разгребать камни. Восемь часов непрерывного труда, обливаясь потом и кровью, поскальзываясь в грязи, работая на износ. Стемнело, когда мы смогли продолжить путь в мой ад.
Я опоздал всего на сутки! На какие-то грёбаные сутки! Схватки начались двадцать шесть часов назад, и Оленька до последнего звала меня. В смертельной точке соединилось всё. Конфликт резус-фактора, преждевременные роды, ослабленный, истощённый организм, сильное кровотечение. Найди я её на сутки раньше, хватило бы времени отвезти их в больницу.
— Четыре часа назад умерла, милок. Держалась до последнего. Тебя ждала.
Слова старой женщины сквозь вату прорывались ко мне, а я не мог пошевелиться. Моя солнечная девочка, такая красивая, такая спокойная. Она лежала с закрытыми глазами, похожая на фарфоровую куколку, в окружении рассыпавшихся по подушке светлых волос.
— Оль, просыпайся. Я знаю, что ты спишь. Ты боишься, что я буду ругаться за то, что сбежала от меня? Не бойся. Я не буду шуметь. Просыпайся. У нас всё теперь будет хорошо. Больше не отпущу тебя. Обещаю.
Я не видел Демида, застывшего в дверном проёме и стирающего кулаком песчинку, попавшую в глаз, не слышал писка ребёнка, оставшегося без матери, не помнил, как нас грузили в вертолёт. Я заснул вместе с ней и не хотел просыпаться. Там, во сне, мы снова гуляли по парку, держась за руку, ели мороженое, засыпав его большим количеством шоколада, покупали белое платье и мечтали о своей квартире, можно даже малюсенькой.
Временами меня выталкивало из сна, и я видел какие-то огрызки текущей жизни. Вот я стою у стеклянного бокса, где лежит маленький малыш, так похожий на меня, вот я в непонятном, мраморном зале, где какая-то посторонняя баба говорит «да», вот я, словно, смотрю кино, где по полу ползёт карапуз, поднимается на неуверенные ножки и шлёпается на попу, произнося «па».
Наверное, в тот момент я проснулся окончательно, обнаружив себя женатым на порядочной татарке, воспитывающей всё это время моего сына. Венера не стала мне женой, как ни старалась. Чужая женщина, готовящая еду, убирающая в доме, занимающаяся Тимуром. Вот за это я благодарен ей. Венера стала замечательной матерью сыну, полюбила его, как своего, никогда не в чём меня не упрекнула.
С родителями я больше не общался. В тот день, когда отец отобрал Оленьку, они умерли для меня. Мы покинули их дом, подаренный на свадьбу, оставив все блага предлагаемой жизни, переехали в скромную квартиру, а я снова вернулся на ринг. Именно он спас меня от внутреннего разрушения, от желания сдохнуть. Злость — отличный двигатель вперёд. Я рвал каждого, стоящего на моём пути, срывал банк, увеличивал состояние.
Конец девяностых, начало двухтысячных оказались хорошим временем для ковки бизнеса, а Карамышевская хватка и чутьё сделали своё дело. Я очень быстро поднялся, занял несколько ниш и положил всю оставшуюся жизнь на развитие, борьбу за власть и положение в обществе.
До сих пор казню себя за то, что встал на скользкую дорожку отца, позволив себе вмешаться в судьбу сына, решив, что лучше знаю, какая жена ему нужна. Вовремя одумался, отступил и в наказание, чуть не потерял единственного ребёнка, частицу моей солнечной девочки.
Я смотрел через заляпанное мной же стекло в слишком светлый бокс для новорождённых, и не мог сдержать слёз. А как их сдержать, когда на пеленальном столике лежит внук, Ринат, так похожий на Тимура. Я всё пропустил с сыном, но по всплывающим кадрам знаю точно, что Тим был такой. Ринат повернул головку в мою сторону, посмотрел мутными глазками, задёргал маленькими ручками и запищал. Такой же писк прорывался сквозь вату там, в отдалённой деревне, спрятанной в горном серпантине.
— Оленька, моя малышка. Спасибо тебе за сына. Знаю, я был неважным отцом, занятым своим выживанием без тебя, но я исправлюсь, обещаю. Стану самым лучшем дедом для нашего внука, научу его быть настоящим мужиком, настоящим Карамышевым. А ты будешь смотреть на нас с небес и радоваться. Ты же ждёшь меня, моя солнечная девочка? Я обязательно приду. Не сейчас. Чуть позже. Дай только вырастить Рината, а если повезёт, то ещё парочку, а если повезёт ещё больше, то женю нашего мальчика и сразу к тебе. Главное, дождись меня. Знаешь, я до сих пор вижу наши сны. Ты всё такая же светлая, нежная, улыбчивая, и всё так же любишь мороженое с шоколадной крошкой. А ещё я сохранил твоё платье, помнишь, то белое, которое ты так и не одела в ЗАГС. Я обязательно возьму его с собой, когда пойду к тебе. Ты же оденешь его для меня, порадуешь своего мужчину?
Сколько я так стоял, наматывая сопли на кулак, разговаривая с Оленькой? Из блуждания мыслей выдернул Тимур, неслышно подойдя и положа руку на плечо.
— К нему уже можно. Хочешь подержать внука, отец?
Не все слёзы я выплакал, стоя у бокса. Солёная влага снова потекла по щекам, капая на пухленькое личико малыша. Ринат сморщил носик, почмокал губками и открыл глазки, даря мне весь мир.