Глава 41

Дорога уходила от города всё дальше и дальше, оставляя позади фальшь человеческого муравейника с его прогорклым запахом и вкусом. Фонари стали редеть, пока совсем не исчезли, уступив место густой, почти осязаемой темноте. Только наши фары прорезали её, выхватывая из мрака разбитую обочину, спящие дачи и скелеты недостроенных домов. Воздух стал другим – пахло полем, влажной землёй и скошенной травой. Пахло тёплым асфальтом, дымом и свободой. Свободой от всех условностей и рамок, от тесных клеток навязанных правил. Пахло жизнью.

Увидев впереди знак крутой поворот, махнул Стефке рукой, приказав сбросить скорость. Асфальт кончился, и колёса зашуршали по грунтовке. Снова поворот, и впереди замаячили тёмные тени длинного забора, силуэт КПП – покосившаяся будка и шлагбаум, давно ставший бесполезным украшением. Мы свернули, проехали под ним, и перед нами открылась гигантская, уходящая в темноту бетонная полоса – взлётка заброшенного аэродрома. Где-то вдали, у тёмных корпусов ангаров, мерцал огонёк, а потом ещё один.

- Давай туда! – перекрикивая шум моторов, крикнул я, поднимая руку вверх, показывая её направление.

Огней становилось всё больше, воздух наполнился запахом бензина и выхлопных газов. Уши забивал монотонный, рыкающий рёв моторов – низкий, басистый гул, похожий на рычание спящего зверя.

Чем ближе мы подъезжали, тем яснее вырисовывались картины этого ночного рейва. Байки, прислонившиеся к стенам, накренившиеся на подножки. Тени людей в косухах и шлемах, чьи лица освещались лишь зажигалками или экранами телефонов. Воздух был густым от запаха жжёного бензина, горячего масла и сигаретного дыма.

Где-то мощно бухал бумбокс, выдавая низкие басы, от которых дрожала земля. Пламя костров вдоль всей взлётки, вскидывающих в небо огненные всполохи, исчезающие в небе, гаснущие красными мухами.

Я заглушил мотор рядом с группой мужиков, узнав знакомые силуэты. Стефка сделала то же самое, но осталась в седле, сжимая руль своего «Индиана» так, что костяшки побелели. На неё смотрели. На неё и на её байк. Шёпот пробежал по толпе.

– Соболь! Чёрт живучий! – Ко мне подошёл Гром, хлопая по плечу. Его взгляд скользнул по Стефке. – Смотрю, со своей подкатил. А чего, блоха тоже заявится или так, в сторонке буферами посветит?

- Посмотрим, - рявкнул я, жутко меня вштырило только от одного упоминания её буферов.

- О… Соболь… - Так, только тебя ещё не хватало, и откуда вырулил. Вроде как должен был свалить, но нет же. Киря собственной персоной. И какого хера тут делает, хер проссышь. Вроде как всё, семья. Трое пацанов, ан нет же… Ох ё! Он ещё и с тёлкой своей. Она у него маленькая, как блоха. Ещё меньше Стэфки. А он тот ещё шкаф. Даже пошире меня в плечах будет. А его жена… Это отдельная тема. Все наслышаны, как он её добивался. Красивая баба, тут ничего не скажешь. А смотрит на него… Да если бы Стефка на меня смотрела так, а не как на хуй на ножках. Но не в этой жизни. Киря уже майора взял, а мне до майора как минимум подвиг нужно совершить.

Киря подошёл и хлопнул меня по плечу, доставая из кармана пачку сигарет и подкуривая.

- Слышал, ты на девочку поспорил?

- Ебёт? - сухо отбил я, понимая, что Киреев очень ревностно относится ко всему бабскому племени.

- Не то чтобы очень… Только на кой хер девочку обижать?

Вот, блять, чуть не подавился… Оглядев мелкую ещё раз… Она стояла, откинувшись назад, упираясь в байк двумя руками, запрокинув голову. Волосы тяжёлой волной разметались по ветру, губы были приоткрыты. Тёмно-зелёная боксёрка обтягивала её тело, как вторая кожа, не скрывая ни хера. И её возбуждённые, стоящие колом соски сейчас наблюдал в прямом эфире не только я, но и вся команда голодных долбоящеров.

Н-да-а… Обидеть? Да хер ты её обидишь! Она сама кого угодно обидит, да так, что будешь стоять и обтекать, сопли на кулак наматывая.

- Она? - ухмыльнувшись, Киря мотнул головой в её сторону.

– Она самая, – кивнул я, не сводя с неё глаз.

– Ну и пиздажь осени, – присвистнул кто-то сзади. – Конфетка, твоя погремушка? Не большеват ли? Или ты не только байки большие любишь?

Оп-па… А вот и самоубийца… Но я и рта не успел открыть, как мелкая уже отбрила этого кандидата на тот свет.

- Может и люблю. Да у тебя в той очереди и номерка не будет. Так что топай лесом, недомерок.

Оглянувшись, присвиснул. Недомерок. Архип хоть мужик и мелкий, но даже я его кулаков побаивался. Подковы гнул на раз-два. И сейчас это всё грозило перерасти в мордобой, но… Тот лишь откинул голову и заржал низким лающим смехом, словно кто грелки надувал, а потом их лопал.

- Соболь! Кукла у тебя зачётная. Совсем, смотрю, без тормозов? Ничего не боится…

– Боится, – бросил я через плечо. – Умные всегда боятся. Это дуракам закон не писан.

– Закон-то не писан, а вот тебе, Соболь, похоже, конкретно песенку споют, – встрял Киря, его белая ухмылка ярко выделялась в темноте. – Смотри, как наши на неё смотрят. Как волки на ягнёнка. Ты уж своего барашка поближе к себе держи, а то отберут.

– Попробуют только, – я сплюнул. – Первому, кто подойдёт ближе чем на три метра, начищу рожу. Не посмотрю ни на что. Ни на звания, ни на регалии.

Мужики засмеялись, но в их смехе слышалось уважение. Они поняли – она под моей защитой. Моя территория. Моя проблема. Моя… моя.

Я подошёл к её байку. Она стояла, не двигаясь, глядя перед собой на суетящуюся толпу. Одним движением обхватил её за талию и на себя дёрнул.

Она пискнула и уперлась в мою грудь ладонями, поднимая голову, встряхивая волосами.

– Ну что, киса, – тихо сказал я. – Место твоей силы. Покажешь, на что способна?

Она медленно провела розовым язычком по губам. Уфф… Ведьма! Ведь знает, как это на меня действует, и всё равно, хер по деревне. Вымораживает под чистую, разметеливая мою выдержку до фундамента. В свете фар её глаза были огромными и тёмными. Волосы отливали красным пламенем, влажные губы блестели. Мой грех. Мои самые тёмные желания. Которые я сегодня осуществлю.

– А они… все такие? – выдохнула Стэфка, кивая в сторону мужиков.

– Все, – подтвердил я. – Но ты на них не смотри. Ты смотри на дорогу. Там, на треке, все равны. Там есть только ты, твой байк и асфальт. Запомнила?

Она кивнула, и в её взгляде зажглась та самая, знакомая искра упрямства.

– Запомнила.

– Тогда поехали, – я отступил, давая ей место. – Покажи им, конфетка, из какого теста ты сделана.

Она натянула краги, с легким щелчком опустила визор и вскочила в седло. «Индиан» рыкнул, сливаясь с общим гулом. Её поставили в середину стартовой решётки. Маленькая фигурка на фоне здоровенных мужиков и их прокачанных монстров. Кто-то что-то крикнул, но рёв моторов поглотил слова. Гул голосов волной прошёл по толпе.

- Не боишься? - тихий женский голос раздался настолько неожиданно, что я икнул, медленно обернувшись. Рядом, вглядываясь в толпу, стояла жена Киреева.

- Есть маленько. - ухмыльнулся я, бросая взгляд на маленькую фигурку, ждущую начала гонки.

- Она у тебя сильная. - улыбнулась Рита, поднимая руку, шевеля тонкими пальцами, на что её муж поднял вверх сжатую в кулак ладонь. - Береги её. - тихо бросила она, касаясь мне пальцами и возвращаясь к группе женщин, стоящих чуть поодаль.

- Постараюсь. - тихо самому себе под нос буркнул я, не сводя с ней глаз.

Выстрел стартового пистолета эхом разнёсся по взлётному полю, тут же перекрываясь рёвом моторов.

С десяток байков сорвались с места, выбросив в ночь клубы дыма и гари. Она ушла не первой, но и не последней – чётко, без паники, вписавшись в общий поток. Я стоял, вцепившись в руль своего мотоцикла, и не отрывал от неё глаз.

Первый поворот. Она прижалась к байку, почти легла на бак. Колено – в сантиметре от асфальта. Искры. Чёрт, она пустила искры! Мурашки побежали по спине. Это не была осторожная езда. Это был полный пиздец.

Она шла в группе, лавируя между более мощными байками, используя их скользкую струю, чтобы сэкономить силы. Я видел, как её шлем поворачивается – она читает трассу, вычисляет каждый манёвр. Это не дилетантская лихая езда. Это работа. Чёртовски грамотная работа.

На прямой она приоткрылась, и тяжёлый «Инди», словно проснувшись, выстрелил вперёд. Она обошла одного, второго… Её опередили, прижали к обочине, но она не сбавила скорость, не ушла, не испугалась. На следующем вираже она прошла по внутреннему радиусу, чисто, без суеты, и снова вышла вперёд.

Мои пальцы онемели от того, как я сжимал руль. Каждый её обгон – удар под дых. Каждый вираж – остановка сердца. Я ловил себя на том, что дышу в такт с рёвом её мотора. Вокруг меня мужики кричали, свистели, спорили, но для меня существовала только она. Одна на всем этом грёбаном треке.

И вот длинная прямая перед финишем. Она шла третьей. Два байка впереди – мощные, современные, с опытными гонщиками. Казалось, шансов нет. Но я видел, как она наклонилась вперёд, слившись с чёрным корпусом в единое целое. И её «Индиан», тяжёлый, не самый быстрый, но выносливый, как его хозяйка, завыл так, что перекрыл все остальные звуки.

Она не просто обгоняла. Она прорывалась. Сантиметр за сантиметром, выжимая из себя и из машины всё. Я видел, как её рука сжала рычаг сцепления перед переключением – чётко, без провала.

И на финишной черте она была второй. Всего на полкорпуса отстала от лидера.

Но вместо того, чтобы сбавить скорость, она пошла ещё на один круг. Заставляя всех замереть и следить за тем, как её байк в танцующем свете костров несётся по треку, выписывая восьмёрки, вставая на козла, почти ложась на асфальт на поворотах, оставляя за собой шлейф красных мух, пока она не вышла на финишную прямую. Да ну нет! Ну нет же! Да ну… Да! Ёб твою мать, то, что она не сделала там, она собиралась сделать здесь! Маленькая, совершенно безбашенная идиотка, у которой адреналин сожрал, растворил в себе напрочь все мозги и чувство самосохранения.

Движение руки, и мотор взревел. Тяжёлая машина неслась по взлётке. А Стэфка… Она медленно, очень медленно перенесла вес тела назад, упираясь ногами в подножки. Она мделенно встала коленями в седло. Потом её руки отпустили руль, развелись в разные стороны, как крылья. И она встала, плавно, с невероятной грацией и безумием, выпрямилась во весь рост на мчащемся на бешеной скорости байке.

Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под шлема. Она стояла, раскинув руки, абсолютно прямая, как струна, а под ней метался и ревел её «Индиан». Это была не просто стойка. Это был вызов. Всем им. Мне. Всему миру. Это был её триумф. Танец на грани жизни и смерти.

Кто-то в толпе ахнул. Кто-то засвистел. А я стоял, вцепившись в руль своего Хари, не в силах издать ни звука. Во рту пересохло. Сердце колотилось где-то в горле. По спине текла струйка пота ледяная-ледяная. Сигарета давно дотлела в пальцах и упала на землю. А я… Я тупо на неё смотрел, не мигая, не дыша, подмечая каждую мелочь. Каждую деталь. Впечатывая в свою память. Как напряжены мышцы её ног, удерживающие равновесие, как гордо закинута её голова, как раскинуты руки, как крылья.

Она пронеслась так мимо меня, стоя на байке, и на секунду её взгляд встретился с моим. В её глазах не было страха. Только чистая, дикая, всепоглощающая радость. И торжество.

Потом, так же плавно, она опустилась обратно в седло, схватилась за руль и ушла в очередной вираж, скрываясь в облаке пыли и рёва моторов.

Когда она уже заглушила мотор и сняла шлем, её волосы были мокрыми от пота, лицо залито румянцем, а грудь вздымалась, ловя воздух. Но в её глазах горел огонь. Не ярости, не злости. Огонь чистого, ничем не разбавленного счастья.

К ней подходили, хлопали по плечу, что-то кричали. Она кивала, улыбалась, но её взгляд искал меня. И когда нашёлся, в её улыбке появилось что-то такое… личное. Только для меня.

Я не стал подходить. Просто стоял и смотрел. Потому что понимал – только что была не просто гонка. Я видел, как рождается легенда. И, чёрт возьми, я был свидетелем. И участником. Потому что без меня её бы тут не было. А без неё… Без неё всё это потеряло бы смысл.