Глава 44 Стэф

Я открыла глаза, потянулась и охнула. Всё тело болело. Было ощущение, что я сдавала нормативы по физподготовке, за одним исключением: боль и чувство осаднённости между ног. Мне казалось, что в меня что-то воткнуть-воткнули, а вытащить забыли.

- Ммм…- Застонав, глубоко вдохнула носом и поморщилась.

Мама дорогая! Ну и запах. Тяжёлый, кислый. Подцепив пальцами одеяло, закатила глаза. Ну такое себе… Заниматься сексом оказалось гораздо приятнее, чем нюхать последствия этих самых занятий. Я была липкая вся. Всё тело зудело. Оно безбожно чесалось, особенно там, между ног. Сунув руку, поморщилась… Ох ты ж ё моё! Пальцы моментально стали мокрыми.

Да чтоб тебя… Не мужик, а брандспойт. Залил меня по самую пилотку. Пфф… Перевернувшись на живот, снова застонала, понимая, что и соски болят так, словно их кипятком окатили. Обхватив руками подушку, зарылась в неё носом, вдыхая его запах, вспоминая всё, что он со мной делал, улыбаясь, как последняя идиотка… Не поместится? Господи, какая я была дура. Он поместился весь, и ещё как… И да. Он был прав, его немаленький размер оказался большим преимуществом. Очень-очень большим преимуществом. Господи, как я верещала, кончая раз за разом, это ж, наверно, все соседи слышали. Почему? Да потому что это было громко. Так громко, что, мне кажется, я даже сорвала связки. Сколько раз он брал меня, в каких позах? Чёрт… Такое вообще можно пережить и остаться в своём уме?

- Дорвалась до сладенького… - буркнула я себе под нос, закрывая глаза и снова погружаясь в сон.- Дура озабоченная.

Спасть хотелось безбожно, я, уже засыпая, глянула на часы. Семь утра. Семь! Уфф… Мы и двух часов не спали. Дана не было, я провела рукой по его подушке. Ещё тёплая. Ну ещё бы… Он же только недавно… Ооо, тело ещё помнило горячие толчки, оно ещё млело после пережитого оргазма, ещё ныло. А это значит, он, скорее всего, в туалете. Я потом тоже пойду, и в душ, потому что чешется, да и вымыть из себя всё не помешало бы… Твою мать, мы же не предохранялись! Ну и фиг с ним, от одного раза же не бывает? Не бывает! И вообще…

Что там в моей голове было вообще, я так и не успела поймать за хвост. Потому что опять провалилась в сон. Где-то вспоминая, что всё-таки я слышала, как хлопнула входная дверь. Бог с ней, я подумаю об этом потом. А сейчас мне хорошо, мне так хорошо, что страшно, что это хорошо закончится быстрее, чем я успею им насладиться. Спать… Спасть, спать, спать… Все радости и страшности завтра. А завтра он разбудит меня своим поцелуем и снова будет любить, до слёз, до искр, до звёзд.

Я проснулась оттого, что мочевой пузырь недвусмысленно давал понять, что он уже под завязку. Открыв глаза, вздохнула. Я лежала в кровати одна. Он так и не вернулся.

Комната тонула в полумраке, и хрен поймёшь: утро это или вечер, так как по шуму за окном было понятно — на улице дождь, серый, нудный и противный, который убаюкивал меня снова. Я медленно села на кровати, и всё моё тело тут же напомнило о себе сладкой, ноющей болью там, где никогда не болело. а вот сейчас... Просто так тихооонечко поднывало. Приятно и непривычно.

- Ууу… Заныла я, закусывая губы, понимая, что на мне нет ни одного живого места.

Да ещё и желудок принялся мне подпевать голодным урчанием, напоминая, что последний раз я ела ещё вчера, до гонки. Повернув голову к окну, снова вздохнула: сквозь щель в шторах пробивался неяркий вечерний свет. Я продрыхла весь день. И что? Завтра уже на работу. Мой недельный отпуск закончился. Он был охренительным, но увы и ах… Всё хорошее рано или поздно заканчивается. Поэтому, Стэфочка-девочка, поднимай свою задницу и топай приводи себя в порядок. И вообще. Пора лыжи вострюхать в сторону дома. Очень осторожно, подняв руки вверх, потянулась. Ох ты ж, мать моя женщина! Всё моё тело тут же напомнило о себе сладкой, ноющей болью в самых неприличных местах, которые сегодня ночью так прилично отымели.

Оглядевшись, я окончательно пришла в себя. Его спальня была огромной, строгой, выдержанной в мужском стиле — тёмное дерево, стальные элементы, минимум деталей. И посреди этого аскетичного царства — громадная кровать, в которой я сейчас сидела, как маленькая нахохлившаяся пичужка. А напротив, во всю стену, зловеще поблёскивало огромное зеркало в массивной раме.

И тут меня накрыло волной воспоминаний. Я увидела в нём наше с ним отражение. Вчерашнее. Он, мощный и властный, а я, маленькая и покорная, изогнутая в немыслимых позах. Он приказывал мне смотреть, и я не могла оторвать глаз от этого зрелища — от того, как его мускулистая спина напрягалась в ритме наших движений, как моё собственное тело выгибалось в немом стоне, как его пальцы впивались в мои бёдра… Как он входил в меня… Мощно, резко, жёстко, с влажным хлюпающим звуком. Это было так распутно, так пошло и в то же время так невероятно, дико чувственно, что щёки тут же залились огненным румянцем. Я, наверно больше никогда не смогу посмотреть ему в глаза.

Я сглотнула, пытаясь прогнать навязчивые картинки, и неловко сползла с кровати. Ноги подкосились, я едва не шлёпнулась на пол. Всё болело — внутренние мышцы бёдер, предательски напоминая о том, как широко они были разведены, низ живота и то самое, сокровенное место, которое пульсировало приглушённой, но отчётливой болью.

Тихо чертыхнувшись, выползла из спальни и замерла, абсолютно не понимая, в какую сторону мне ползти и где искать уголок задумчивости. Квартира была огромная. Длинный широкий коридор расходился в обе стороны, и мне предстояло решить, в каком направлении двигаться, и сделать это надо было как можно быстрее, так как я уже пританцовывала на месте, морщась от боли в низу живота.

Уже через пять минут я тоскливо поскуливала от жжения во всех местах, сидя на унитазе, чётко понимая, что желудок подождёт, а вот душ точно нет. А потом, стоя перед зеркалом в ванной комнате, я, открыв рот, разглядывала себя. Господи, да как так-то? Кто это? И где, мать твою, Стэф? Я совершенно не узнавало существо, глядящее на меня чумными маслянистыми глазами с той стороны зеркальной поверхности. Всклоченные волосы, которые он ночью наматывал на кулак, заставляя меня запрокидывать голову, шипя от боли, распухшие, закусанные губы и такие же соски, к которым было не прикоснуться. Они больше не были розовыми мелкими сморщенными горошками, они стали крупными темно-вишнёвыми, порочными. На шее и груди красовались фиолетовые следы от его поцелуев и укусов. Я дотронулась до одного из них — кожа болезненно задёргалась. Это были метки. Следы собственности.

- У-у-у-у... - заныла я, шмыгая носом. - Допрыгалась? Теперь ты можешь собой гордиться. Тебя затрахали... До дыр... До самых, мать его, дырочек! - Бубнила я, залезая под душ, врубая его на полную.

Горячие струи полосовали меня, смывая ночной угар, а я тихонечко подвывала, ощущая каждую свою клеточку, каждый сантиметр осадненной щетиной кожи. Мочалка скользила по телу, а мысли утекали, как вода. Что будет дальше, чего я хочу и что вообще произошло. Я же этого хотела? Хотела! Пффф. Даже спорить не буду! Тогда почему такое состояние, что хочется плакать? Почему я чувствую себя брошенной?

Вытирая волосы, заматываясь в пушистое банное полотенце, я пошлёпала на кухню, продолжая вздрагивать при каждом шаге, костеря себя и его всеми словами. Очень-очень нехорошими словами. Прямо-таки ругательными. Ну вот почему удовольствие получали оба, а расплачиваюсь сейчас за это я! А ему — хрен по деревне.

И кстати! А он где вообще? Замерев посреди огромной кухни-столовой, стояла и хлопала глазами, оглядываясь по сторонам. Она была такой же строгой и бездушной, как и спальня. Вся в сливочно-белых тонах с огромным кухонным островом из натурального мрамора с золотистыми прожилками. В углу сосредоточенно гудел холодильник. Огромный, двухдверный. Щёлкнув кофемашину, подошла к этому кухонному монстру и распахнула обе дверки, причём без особой надежды, и ахнула. Он был забит. Йогурты, сыр, колбаса, фрукты, соки.

Желудок тревожно взвыл и скрутился болезненным спазмом.

- Да чтоб тебя! - буркнула я, быстро сооружая себе многоярусный бутерброд, запихивая его в рот и жмурясь от удовольствия. Господи... Хорошо-то как!

Виноград, йогурт, персик, большая сочная, невероятно мягкая инжирина, кусок маасдама, залитый мёдом... Я поглощала всё, как пылесос, постанывая от удовольствия. Никогда в жизни я не хотела есть так, как сегодня. Вот что секс животворящий делает! Налопавшись от пуза, я налила себе огромную кружку латте и, обхватив её двумя руками, выкатилась из кухни. Нужно было найти Дана. Я соскучилась. Мне так хотелось залезть к нему на колени, обхватить руками за шею и уткнуться носом в грудь, закрывая глаза и ни о чём не думая.

С кружкой одуряюще пахнущего кофе в руках я пошлёпала по огромной, пустой квартире, открывая двери, заглядывая в бесконечные комнаты. Гостиная, ещё одна гостиная, какой-то кабинет с тренажёрами... Везде царил идеальный, почти стерильный порядок. И никого не было. Я ходила, как приведение. Мне казалось, что крикни я, и эхо потеряется в этой пустоте, резонируя от стен и потолка, гуляя по длинному коридору. Тишина начинала давить на уши и играть на каком-то тоскливо натянутом нерве.

Я подошла к последней двери в конце коридора. Она была приоткрыта. Робко толкнула её и заглянула внутрь. Это был кабинет. Настоящий, мужской. Пахло кожей, деревом и... им. Сердце ёкнуло, остановилось, бухнулось в пятки. Вот сейчас я его найду, а как в глаза-то ему смотреть. После всего, что он со мной сделал... Уфф... Я же сдохну со стыда и даже в землю сама закопаюсь.

– Дан? – тихо позвала я, слыша, как дрожит мой голос.

Ответом мне стала лишь тишина. Он действительно ушёл.

Я вошла, чувствуя себя чуть ли не вором. Мой взгляд скользнул по стенам, и дыхание перехватило. Они были увешаны грамотами, дипломами, медалями. Я подошла ближе, разглядывая их. Призовые места по мотокроссу, какие-то военные награды, которые я не понимала... И вот оно — звание МСМК по самбо. Мастер спорта международного класса. Господи. Я знала, что он дядька непростой, но чтобы настолько...

На полках стояли фотографии. Он в военной форме с сослуживцами, он на пьедестале с кубком, он на байке... Где-то ещё совсем мальчишка-подросток, а где-то... Молодой, дерзкий, с тем же хищным прищуром. Я улыбнулась, проводя пальцем по пыльной рамке.

И тут мой взгляд упал на старый, потрёпанный альбом в кожаном переплёте, лежащий в самом углу полки. Что-то ёкнуло у меня внутри. Я осторожно достала его. Страницы пожелтели от времени. Я листала их, замирая. Вот он, совсем юный, почти мальчишка. Вот с какими-то людьми, похожими на него — наверное, родственники. На велосипеде, на спортивном ковре, первый класс, выпускной... Ой мамочки! Я аж вспотела вся, глядя на него. Он даже в восемнадцать выглядел мужиком, не чета Тишману. Вот ведь дура, нашла с кем сравнивать!

И вот в самом конце, за последней страницей, я заметила торчащий уголок ещё одной фотографии. Кто-то старательно её спрятал. Сердце начало биться чаще. Я осторожно, ногтями, подцепила пожелтевший картон и вытащила его.

На обратной стороне было что-то написано. Кривой, но чёткий почерк, чернила выцвели. Вглядываясь в чуть видные буквы, медленно прочла:

«Мой любимый Галчонок. Ты всегда в моём сердце».

Галчонок? Странное, нежное прозвище. Я перевернула фотографию.

И мир рухнул. Он сложился, как карточный домик.

Кружка выпала у меня из рук, разлетевшись на куски с оглушительным грохотом, облив мои ноги горячим кофе. Но я не почувствовала ни боли, ни жара. Я не могла дышать. Внутри всё оборвалось, сжалось в один ледяной, неподвижный ком.

Я вглядывалась в фото, не веря своим глазам, пытаясь найти хоть какую-то ошибку, хоть намёк на то, что это не то, что мне кажется.

На старой, выцветшей фотографии стояли двое. Молодой, невероятно красивый мужчина — вылитый Дан, но это был не он. Черты лица были жёстче, взгляд — старше, в уголках губ затаилась грусть, которой я никогда не видела у Дана. Это был его отец. Сто процентов. А рядом... Рядом с ним женщина. Молодая, красивая, с бездонными, знакомыми до слёз глазами и светлыми волосами, развевающимися на ветру. На ней было свободное платье в горошек, которое не скрывало округлившегося животика. Женщина была глубоко беременна. Они обнимались, они смеялись, они смотрели друг на друга с такой любовью, что от этой любви перехватывало дух.

Эта женщина... Эта женщина с сияющим от счастья лицом...

Это была моя мама. Зимина Галя. Галчонок. Мама, чью улыбку я помнила сквозь годы тоски и одиночества.

«Мой любимый Галчонок...»

Галчонок. Галя.

Отец Дана... и моя мама. Они были вместе. Она ждала ребёнка. От него?

Мысли понеслись вихрем, сшибаясь и путаясь. Возраст Дана... Возраст его отца на фото... Мой возраст… Время аварии… Обрывки фраз из моего кошмара: «Папа... Найди папу... Скажи... Ты его... его дочь...» Перевернув фотографию, вглядывалась в буквы, ища подсказку, дату... Хоть что-то!

Ледяная волна прокатилась по всему телу. Я стояла посреди его кабинета, вся в кофе и осколках, сжимая в дрожащих пальцах эту чёртову фотографию.

Как? Почему? Что это значит? Как много вопросов, и как мало ответов...

«Ну давай же, Стэф, давай! - вопило подсознание. - Задай самый главный вопрос!»

А я не могла. Я сидела и смотрела в одну точку. Альбом с глухим стуком упал на пол, пожелтевшие карточки рассыпались по залитому кофе полу, а мне было... Темно. Холодно, до ледяной дрожи. Я боялась задать вопрос, потому что боялась услышать ответ.

Потому что этот ответ был в тысячу раз страшнее, чем любая ложь или предательство. Потому что он означал, что всё, что было между нами за эту неделю — всё тепло, все ласки, вся эта безумная страсть — было чудовищной, непростительной ошибкой. Грехом.

Господи. Неужели? Неужели Дан... мой брат? Или...