Глава 45
Я сидела, уставившись в одну точку. Огромная ледяная глыба внутри меня росла, она обжигала холодом, душила меня. Я даже не чувствовала, что по моим щекам катятся слёзы. Маленькие горячие прозрачные бусины, капающие на бесстыдно обнажённую грудь. Я задыхалась от ужаса и не могла до конца осознать эту жуткую, страшную истину. Разве может быть всё вот так? Разве можно так быстро упасть и разбиться об острые камни реальности?
Я не знала, что мне со всем этим делать. Оглядывая кабинет, я искала… Даже сама не знаю что: подтверждения, опровержения? Хоть что-то. Малейшую подсказку. Медленно встав, подошла к столу, сев в глубокое кресло, полностью утонув в нём. Теплая кожа согревала тело, которое, казалось, покрылось льдом. Меня всю колотило от холода. Зубы дробно отбивали чечётку.
Как глупо… Трясущимися пальцами я перебирала бумаги, лежащие на столе, перекладывая их из стопки в стопку, бездумно скользя по ним ничего не видящим взглядом. Папки с грифом «Совершенно секретно», какие-то заметки на английском и немецком, карты с пометками — всё это было частью его жизни, жизни капитана внешней разведки. Той жизни, о которой я совершенно ничего не знала. Той жизни, которая, возможно, была одним большим обманом.
Зачем? — стучало в висках. — Почему мы вообще встретились? Для чего была вся эта игра? Это была случайность или... идеально продуманный план? Но зачем?
Мысль обожгла, как раскалённое железо. А что, если наша встреча не была случайной? Что, если он с самого начала знал? Значит, всё, что было между нами — всё, от самого первого вечера до... Я всхлипнула, снова вспоминая сегодняшнюю ночь и всё, что он со мной делал: его руки на моей коже этой ночью, его губы, он сам во мне, раз за разом — всё это было ложью? Спектаклем для чего-то более важного и страшного?
Как мне теперь жить с этим? — отчаянно металась я в глубине своего оцепенения. — Как смотреть в зеркало? Как забыть тепло его тела, зная, что оно, возможно, было теплом родной крови?
Мне нужно было найти ответ. Любую зацепку. Я механически потянула ручку верхнего ящика стола. Заперто. Следующий — тоже. Это вернуло меня к реальности, холодной и цепкой. Этот кабинет — единственная моя возможность найти ответы на вопросы. Значит, я должна немедленно врубить свои мозги в сеть и найти эти ответы! Каждый! Каждый, мать его, ответ!
- Думай, Зима! Думай! — закусывая губы, я оглядывала стол, пока не увидела это. Магнитный диспенсер! Вытянув из магнитницы скрепки, я уже через минуту вскрывала замки с методичностью профессионального медвежатника.
Верхние ящики: куча бумаг, записей, папок, основная часть которых для меня сплошной бред. Уже потом я поняла, что всё зашифровано, но сейчас я, сдувая прилипшие пряди со лба, вспотевшего от напряжения, просто перекладывала их с места на место, вчитываясь в этот бред. Дёрнув последний, чертыхнулась. Два замка. Два, мать его! Сцепив зубы, встала на колени.
- Я тебя всё равно открою, сукин сын! — рявкнула я.
С лихорадочной настойчивостью я принялась за нижний, самый большой ящик. Сначала он не поддавался, но потом с глухим скрежетом замок щелкнул. Внутри всё было перевёрнуто, что было так не похоже на безупречный какой-то хирургический порядок на столе. Старые блокноты, папки с пожелтевшими листами, несколько географических карт.
И тут мой взгляд упал на него. Неброский картонная папка-скоросшиватель, лежавшая на самом дне. Ещё старый, из небелённого картона с тканевыми тесёмками. Руки непроизвольно взмокло. Облизывая пересохшие губы, вытерла ладошки о бёдра и медленно вытянула папку из ящика, раскладывая перед собой на столе, развязывая затянутые узлом завязки. В ней не было документов. Только одна-единственная пожелтевшая вырезка из глянцевого журнала.
Я вынула её. Сердце замерло.
Сверху красовался заголовок: «Восходящая звезда: из грязи в князи. Неизвестный, покоривший угольную империю».
А ниже — он. Мой отец. Значительно моложе, с уверенной, почти дерзкой улыбкой, которую я уже давно не видела на его вечно раздражённом лице. Он был сфотографирован на фоне угольного разреза, в дорогом костюме, но во всей его позе читалась некоторая неуместность, вызов.
Я принялась жадно читать статью, проглатывая слова.
«...Всего за пять лет г-н Альберт Зимин, личность которого до недавнего времени была никому не известна, сумел не просто войти на рынок, но и потеснить старые династии... Происхождение капитала остается загадкой... По слухам, начинал с мелких поставок, связанных с «теневыми» схемами...»
Я сидела, сжимая в дрожащих пальцах этот пожелтевший листок, и ледяная глыба внутри дала первую трещину. Это была не просто случайная вырезка. Она была спрятана. Она была частью тайны.
При чём тут мой отец? Что связывает его бизнес, его тёмное прошлое с капитаном внешней разведки и... с теми двумя на старой выцвевшей фотографии? И…
Только сейчас я поняла, что вижу.
Шок от возможного инцеста начал медленно, мучительно переплавляться во что-то иное — в леденящий душу ужас от понимания, что я оказалась в самом эпицентре чьей-то большой, старой и очень запутанной истории.
Я сидела, сжимая в дрожащих пальцах уже изрядно истрёпанную вырезку, и ледяная глыба внутри дала первую трещину. Мой взгляд, затуманенный слезами, наконец сфокусировался не на статье, а на самом изображении.
И тогда я это увидела. Господи, что это? Пальцы проели по гладкой поверхности, спотыкаясь о шероховатые неровности.
Глаза на фотографии моего отца... и его лоб. Они были прострелены. Не метафорически, а буквально — кто-то продырявил фотографию в этих местах острой металлической скобой или, возможно, пулей. Следы были старыми, с оранжевыми, оставленной ржавчиной краями. Рука сама перевернула бумагу. И у меня волосы встали дыбом.
Сзади, размашистым, яростным почерком, который, казалось, царапал бумагу, было написано:
«Я тебя ненавижу! Ходи и оглядывайся, сука! Наступит время, я отберу у тебя самое дорогое. А потом убью тебя».
А интересно, сколько боли может выдержать человек? Когда наступает естественное отупение, онемение, выключение? Когда ты переходишь ту границу, за которой боль, достигая своего пика, становиться вдруг неощутимой? Наверно, сейчас? Когда всё внутри меня сжалось в одну точку. Вся та боль, весь шок, вся паника — всё это в одно мгновение сложилось в одну ужасающую, кристально ясную картину. Всё было продумано до мелочей. Он читал меня как раскрытую книгу, и он знал! Знал всё изначально. Моральные принципы? Да твою мать! Имел он в виду все эти моральные принципы. Внешняя разведка и мораль? Не смешите мои помидорки! Это я сейчас схожу с ума от того, что переспала, возможно, со своим братом, а ему… да ему посрать на это и размазать по паркету!
Он не мой брат. Не только мой брат…
Он... Ненавидел меня. И всё это было частью плана. Мести моему отцу.
Вся наша «история», каждая улыбка, каждый взгляд, каждая ласка... Вся эта ночь. Это не было чувством. Не было случайностью. Это был хладнокровно спланированный, выверенный удар. Дан просчитал всё до мелочей, он всё рассчитал. Соболев не просто не торопился, он искал слабое место. И нашёл.
«Заберу самое дорогое...» — прошептала я, и в горле встал ком.
«Самое дорогое...» — повторила я громче, и горло сдавило чувство гадливости. Мне стало противно от самой себя, от того, что я позволила. Он не просто меня использовал, он сделал это настолько изощрённо. Проникнув мне под кожу, став моим дыханием, заставив меня поверить… Поверить в то, что меня можно любить. Он заставил меня расслабиться и нанёс удар. Со всей силы, наотмашь, уничтожая, убивая меня. Если бы не одно но. У Зимы нет сердца!
Самое дорогое… Охереть не встать!
И тут во мне что-то надломилось. Сначала это был сдавленный, хриплый звук, вырвавшийся из самой глубины. Потом ещё один. А потом я захохотала. Зло, истерично, захлёбываясь слезами, которые текли ручьём и смешивались с этим ужасным, нечеловеческим смехом.
Я встала, держа спину прямой до боли, и швырнула фотографию прямо в центр стола. Пусть видит. Пусть вернётся и всё поймёт.
Медленно, на ватных ногах, я вышла из кабинета. Остановилась в дверях, схватившись за косяк, чтобы не упасть. И снова залилась этим леденящим душу хохотом.
- Самое дорогое?! — закричала я в пустоту квартиры, хохоча во весь голос. — «САМОЕ ДОРОГОЕ»?!
Я размазала ладонью по лицу слёзы, чувствуя их соль на своих губах, смотря в пространство безумными глазами.
- Вы ошиблись, това́аарищ капитааан!.. Я никогда не была для отца дорогой! Ему всё равно. Ему ПО ХРЕН! И на меня, и на всю вашу такую грёбаную ненависть!
Я кричала, уже не понимая, к кому обращаюсь — к нему, к призраку отца, ко всему этому абсурдному миру.
- По хрен! Слышишь, сукин капитааан?! По хрен! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!
Последние слова сорвались с губ шёпотом, полным звенящей, беспросветной пустоты. Эхо моего крика повисло в тишине его огромной, безликой, безупречной квартиры. Игры не было. Была только боль. И страшное, унизительное осознание того, что я была всего лишь разменной монетой в чужой, старой войне. GAME OVER.
Я шла по этому бесконечному коридору, не понимая, что я здесь до сих пор делаю? Почему не бегу отсюда сломя голову? Какого хрена опять плетусь в спальню, застываю в дверях, вцепившись побелевшими пальцами в косяк?
Зачем вдыхаю его запах — тот самый, что еще несколько часов назад сводил меня с ума от счастья, а сейчас лупящий меня, как пощечина. Теперь он был ядовит. Смрад лжи и предательства. А ещё он безбожно вонял моей глупостью. Вот здесь, на этой постели он делал что хотел и смеялся надо мной, а я… Господи, ну почему я такая дура! Взгляд скользил по комнате, пока не уловил странное движение. Словно большая бабочка сорвалась и, кружась, опустилась на подоконник. Я замерла.
Вглядываясь в это нечто. И не желая признавать то, что видели мои глаза. Да сколько же можно? Опять? За что? Неужели ему было мало того, что он уже сделал? Зачем же ещё и унижать? Медленно пройдя в комнату, я наклонилась и подняла с пола... пятитысячную купюру, только теперь понимая, что ими усыпан весь пол. Очередной шорох, и ещё одна красная бумажка спланировала мне под ноги. Подняв глаза, застонала. Они лежали на маленьком туалетном столике, сколько их там было — неважно. Но сейчас, повинуясь порывам сквозняка, они слетали с него и засыпали пожухлой листвой пол. Он... Господи, он заплатил мне. Как шлюхе! Как потаскухе, которую снял на ночь!
И если я думала, что ярость была до этого, как же я ошибалась, потому что в следующее мгновенье я от неё ослепла и оглохла. Она затопила меня, грозя свести с ума окончательно.
- Сука! — с яростным, захлёбывающимся криком, раздирающим глотку до хрипа, с рычанием, с каким-то звериным воплем, вырвавшимся из самой тьмы моего ада, я подползла к кровати и вцепилась в простыню. Не стянула, а именно сорвала. Одеяло полетело на пол. Подушки — в стену. Я дёрнула ящик тумбочки, схватила первые попавшиеся ножницы и полоснула ими по ткани.
Раз! Два! С нажимом, яростью! Я резала, кромсала это бельё, эту кровать, где он разыгрывал свой грязный фарс. Где я, дура, поверила в сказку. Каждый рваный клок — это его ложь. Этот — про его кривую улыбку. Этот — про его «нечаянную» нежность. Слова, смех, взгляд… А этот, самый большой, про его губы на моей шее, когда он шептал… Что он там шептал? Я уже и не помню. Ложь!
Лезвия полосовали ткань, соскальзывали, резали мои пальцы. Кровь разлеталась тяжёлыми красными каплями по стенам, полу, кровати. Но я не чувствовала физической боли, истекающая кровью душа болела сильнее.
Задыхаясь от нашего запаха, собрала в кучу окровавленные, изрезанные лоскуты и затолкала их в стиральную машину.
- Плевать! Плевать! — шипела я, засыпая методично в отделение порошок, выставляя на дисплее самый жёсткий режим. Сотрёт. Должно стереть. Если не ткань, так хоть запах. Запах его обмана и моей глупости.
Потом я раздирала в клочья его футболку. Ту самую, в которой я вчера скакала весь вечер, как ненормальная цирковая обезьянка, выпрашивая его любовь, чувствуя себя его частью. Озабоченная безмозглая идиотка! А сейчас я держала её в руках, чувствуя, как она жжёт мою кожу, словно её пропитали кислотой. Скомкав чёрные лоскуты, кинула их в мусорку, вытягивая из ведра пакет. На помойку! На хрен! Чтобы даже моего запаха здесь не осталось! Собирая разбросанную по всей квартире одежду, снова костерила себя последними словами:
- Шлюха! Господи, какая же я шлюха! Как я могла? Почему? Ведь никогда раньше! Ненавижу тебя!
Нужно уходить отсюда, вызвать такси и сваливать. Теперь нужно всё начинать сначала. Спрятаться так, чтобы он меня не нашёл, никогда не нашёл! А ещё… Я должна ему сказать. Всё сказать!
Телефон. Где телефон? Всё опять расплывалось перед глазами, я смахивала слёзы дрожащими ладонями, оглядываясь, выискивая свой айфон, пока не увидела его. Пальцы не слушались, бились о стекло. Я набрала его номер. Не для того, чтобы слушать, а чтобы кричать. Выорать всё своё презрение.
- Ходи и оглядывайся, сука! — шипела я, закатывая глаза, смаргивая тяжёлые солёные капли. — Твой гениальный план — дерьмо, товааарищ капитааан! Я для него никто! Ты промахнулся, ублюдок!
Но мир ответил мне мёртвым, циничным гудком и бездушным голосом: «Абонент недоступен…»
Недоступен. Как и всё в нём. Как его честность. Его чувства. Его, блять, душа.
Я застыла в прихожей, глядя на дверь. Нет. Я не могу просто уйти. Он должен вернуться. Он должен увидеть. Увидеть, что весь его грёбаный план полный отстой, как и он сам! Что он стрелял в молоко.
Вернувшись в кабинет, вытянула из принтера лист, схватив огрызок карандаша, с силой, рвущей бумагу, вывела, вдавливая, ломая грифель:
«Ну и мудак же ты, товарищ капитан».
Всё. Больше ни слова. Ни намёка на слёзы, на боль, на то, что он со мной сделал. Только констатация. Факт. Я оставила записку на столе, прямо поверх того, что осталось от его «дела», с силой вогнав карандаш в стол, сломав его окончательно.
А теперь… Бежать отсюда как можно дальше. Из этой клетки, из моего чистилища. Чтобы навсегда забыть и не вспоминать.
Дверь захлопнулась с таким гулким грохотом, что я вздрогнула. Эхо рвануло вверх, по лестничным пролётам, разлетаясь, резонируя на этажах. Лестница. Шаги. Кажется, я шла, не дыша. Внизу, у почтовых ящиков, остановилась и достала связку. Криво усмехнувшись, подбросила их в ладони, вслушиваясь в дребезжащий звон.
- Пошёл ты к чёрту, Соболь. — проталкивая ключи в почтовый ящик, прошипела я.
Они звякнули, упав на дно железной коробки. Обратной дороги нет. Я поставила точку.
Темнота и тишина подъезда вспоролась гомоном и солнечным светом. Город жил своей жизнью, и имел он в виду мои проблемы. Всему муравейнику давно начхать на отдельно взятую букаху. Сдохла и сдохла. А он жил и радовался этой, мать её, жизни. Всё как всегда. Только я была другой. Разбитой. Пустой. Но живой.
Я сделала шаг. Потом другой. И пошла. Не оглядываясь. Потому что оглядываться было не на что. Всё, что было там — иллюзия. А я шла в свою реальность. Холодную, колючую, но свою. Где больше не будет сладкой лжи, которую называют любовью.
К чёрту любовь!