Глава 51

Потолок качался у меня перед глазами. Тошнота скручивала желудок, и вообще… Жизнь — дерьмо! А дерьмовая жизнь… Она ещё дерьмовее. И что? Чего я добилась? Хер, да ни хера. Вон как меня прогнуло, чуть не в задницу свою заглядываю. Но я же сильная. Мне бы только всё узнать, выяснить про ту историю, и я свалю отсюда раньше, чем стечёт вода в унитаз из бачка. Мне бы только понять, что и где искать.

Я лежала на своей кровати и, закрыв глаза, думала, с чего мне вообще начать. Это понятно, что из кабинета отца. Но для этого мне нужно было выкурить его из дома. Так как… Хмм… А почему он вообще дома? Раньше он никогда не возвращался домой до полуночи. Что случилось за эти полтора года?

Приоткрыв один глаз, взглянула на часы. Время и шести нет. Нужно лечь и выспаться. А потом, уже ночью, проползти к нему в кабинет. Сначала стол, потом шкаф и уже в самую последнюю очередь сейф. И это при условии, что он не хранит нужную мне инфу в офисе.

- Чёрт! — встав с кровати, выползла на балкон.

Ранние осенние сумерки наползали на сад. Подняв глаза, вглядывалась в окна дома напротив. Что я так искала? Танька живёт у мужа, так что… Курить? Да. Хотелось так, что нос чесался, но… Ладонь легла на живот.

— Прости, малыш, мамка у тебя та ещё дура, но что есть, то есть. Привыкай. В отличие от твоего сволочного папашки, я хотя бы осталась с тобой.

Запрокинув голову, закрыла глаза и ещё раз чертыхнулась.

— Охуемба! Всё, спать.

Уже через полчаса я сопела в две дырки, накрывшись с головой одеялом, видя сны с розовыми пони и летающими единорогами. Всё-таки, если ты дома, пусть даже он такой же, как мой: гробница, мать его, Тутанхамона, но это всё-таки дом. Мой дом. И мой отец — больной ублюдок.

Телефон пиликнул, и я полетела кубарем с голубого единорога, открывая глаза и скидывая одеяло с головы. Время — пять минут первого. Закусив губу, выругалась. Да ладно? Опять? Н-да… Точно по времени.

— Ненавижу тебя! — рявкнула я, открывая сообщение:

«На ваш счёт зачислена сумма двести тысяч рублей».

— Что тебе от меня надо? — прошипела я под нос, вылезая из кровати. — Вот какого ты до меня докопался? О-о-о-о… Да что б тебя!

Зажав рот рукой, ломанулась в сортир. Спотыкаясь о ковёр, чуть не падая навзничь, в последнюю секунду хватаясь за дверной косяк. Дрожа, обхватив итальянский фаянс руками, я извергала из себя всё, до судорожного кашля, до слёз, забивая потом желудок ледяной водой прямо из-под крана.

— Да что ж плохо-то так! — ныла я, выползая из ватерклозета, бухаясь на кровать, надеясь отлежаться ещё пару минут, только сейчас понимая, что отец не разбудил меня. Не заставил спускаться к ужину.

Интересно почему? Я прекрасно понимала, что от этой экзекуции его могло отвлечь что-то более важное, чем я — его дочь.

Голова гудела, во рту стоял противный привкус кислоты и желчи, но тошнота отступила, сменившись липким, холодным ощущением где-то в глубине тела. Я приходила в себя, постепенно включаясь в сеть, и единственной мыслью, пульсирующей в такт остаточному головокружению, было: сейчас. Это нужно сделать сейчас.

То, что отец не вытянул меня из кровати, дав отдохнуть, перевести дух, было подарком судьбы. Да, странным, да — подозрительным, но я не собиралась смотреть в зубы этой конкретной лошади. Если он чем-то занят, значит, у меня есть шанс.

Я медленно, как призрак, скользнула по тёмному коридору, прижимаясь к стене. Стараясь стать невидимой, опасаясь наткнуться на кого-то из его преданных псов. Паркет под босыми ногами был холодным. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Вот его дверь. Массивная, тёмная, всегда запертая. Я уже протянула руку, пальцы вот-вот должны были сомкнуться на бронзовой ручке...

И замерла.

Из-за двери донёсся голос. Голос отца. Но не привычный мне, холодный и отстранённый. Он был... яростным. Взбешённым. Таким я слышала его лишь пару раз в жизни, когда какие-то его сделки рушились в одночасье. Или когда он пытался меня придавить к ногтю.

— ...до последнего! Ты вообще понимаешь, что ты натворила? Я не дам тебе этого сделать! Он мой! Я заберу его у тебя! А ты… Дрянь! Почему я должен умолять? Почему? Внезапно он стал глуше. Значит, отец вышел на террасу.

Я прилипла к стене, затаив дыхание. Кровь стучала в ушах, мешая разобрать слова. Но я, вслушиваясь в его тон, поняла сразу: это был не просто гнев. Это была паника.

И потом... второй голос.

— Зимин. Мне глубоко по хер, ты хоть из штанов выпрыгни. То, что ты меня трахнул, ещё ни черта не значит. — Приглушённый, женский, в котором явно слышалась издёвка. Да она самоубийца. Так разговаривать с моим отцом могла себе позволить только я. — Так что… Заткнись! — Ох ты ж... Я аж присела, зажимая рот руками, вслушиваясь в голос незнакомки.

Очень жесткий, лающий. Резкий и рваный, как тихие удары хлыста. Я не могла дальше разобрать слов, но сам тембр... Он кольнул что-то в глубине памяти. Что-то такое… Близкое, что-то рядом, совсем недавно, но что? Он был странно знакомым, этим голосом со мной когда-то говорили... ласково? Нет, не совсем. Но с какой-то... такой интонацией, которой не было ни у кого в этом доме.

Я впилась взглядом в щель под дверью, видя полоску света. Кто эта женщина? Что она делает здесь, глубокой ночью, в кабинете моего отца? И почему её голос заставляет мою память перерывать все возможные имена. А самое главное… почему она здесь? Отец не водил в дом любовниц, тогда почему она?

Я медленно отходила вглубь коридора. План с кабинетом рухнул. Даже скажу больше, появились новые вопросы. А вломиться сейчас туда, чтобы требовать ответы, было равносильно самоубийству. Но азарт и чёртово: «Слабо, Зима?» уже делали своё дело, уже разгоняли адреналиновый пожар по всему телу. Это было уже не просто поиском ответов о том, кто же я? Это был полный трындец, а я, как скаковая лошадь, уже закусила удила. И уже знала, что не успокоюсь, пока не докопаюсь до правды. Какой бы она ни была, она нужна мне, потому что теперь от этого зависела не только моя жизнь.

Я отступила от двери, затаившись в тени. Кабинет был недоступен. Значит... библиотека. Старые фотоальбомы, письма, всё, что осталось. Если оно вообще осталось. Но если есть, что искать, я это найду. В том самом прошлом, где, как оказалось, скрыто слишком много тайн, о которых я даже не подозревала. Но именно в их свете сейчас многое меняло свои очертания, становясь совсем не тем, чем казалось до этого.

И этот женский голос... Я должна была вспомнить, чей он. Это наверно было важно. И что так хотел забрать мой отец?

До библиотеки я доползла на автопилоте. В башке: день открытых дверей в психушке. Тыдыдымс-тыгыдымс-тыгыдымс: скакали мысли от левого уха к правому, вызывая головную боль. Тяжёлая дверь открылась совершенно бесшумно и так же закрылась с лёгким щелчком замка. Я прислонилась к ней спиной, оглядывая огромное помещение. Абсолютно не представляя, откуда начинать.

— Ну что, Эркюль Пуаро, давай, начинай. — вздохнула я, подходя к огромному дубовому столу и плюхаясь в кресло. Водружая локти на тёмную столешницу и упираясь подбородком в сцепленные в замок пальцы.

Методично, с каким-то отчаянным, почти истеричным упрямством, я обыскивала один ящик за другим. Бумаги, папки с грифом «Коммерческая тайна», старые блокноты с цифрами — всё это я отшвыривала без особого интереса. Мне было не до его бизнеса. Мне нужна была правда. Та самая, что, как я чувствовала кожей, её первый узелок просто обязан был находиться здесь. Потому что о нём никто не знал, кроме него.

«Что связывало их? — этот вопрос стучал в висках навязчивым ритмом. — Простая случайность? Мимолётный роман? Или что-то большее?»

И вот, в самом нижнем, глубоком ящике, под стопкой никому не нужных финансовых отчётов, мои пальцы наткнулись на что-то твёрдое, обтянутое кожей. Я потянула на себя. Старый, тяжёлый фотоальбом. Пыль столбом поднялась в воздух, заставляя меня чихнуть.

Я положила его на стол, и только тогда увидела скромную, вытисненную золотом надпись на обложке: «МГИМО. Выпуск 2001». Я сидела, уставившись на толстый, пыльный переплёт. Кожа на обложке была потёртой, будто его часто листали. Или долго прятали.

Всё внутри оборвалось. Сердце замерло, а потом рванулось в бешеной скачке, отдаваясь оглушительным стуком в ушах. Руки затряслись так, что я сцепила их, сжав до боли. По спине, между лопаток, медленно и противно поползла холодная струйка пота. Это был он. Должен был быть он! По-другому никак, и я это чувствовала, и до смерти, до трясучки боялась.

Медленно поднявшись, с силой отшатнулась от стола, как от чего-то раскалённого, сделала несколько неуверенных шагов назад, пока спиной не упёрлась в стену. Потом побрела к огромному, во всю стену, окну. Уперлась лбом в ледяное стекло, пытаясь остудить пылающие виски. За окном царила осенняя ночь — тёмная, безразличная, немая. А во мне кричало всё.

«Не надо, — шептал внутренний голос. — Оставь всё как есть. Уйди. Пока не поздно».

Но было поздно. Я зашла слишком далеко. Я должна была знать.

«Что, если он действительно мой брат? — стучало в висках. — Что, если этот ребёнок внутри меня — плод греха, ошибка, которая не должна была случиться?»

Я зажмурилась, пытаясь отогнать накативший ужас.

Закрыв глаза, сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов. Они не помогали. Воздух не шёл в лёгкие. Всё внутри сжалось в один тугой, болезненный комок страха.

— Трусиха, — с ненавистью прошипела я сама себе.

Резко развернувшись, я подошла к столу. Руки всё ещё дрожали. Я с силой провела ладонью по лицу, смахивая и пот, и предательские слёзы, что навернулись на глаза от... Да, от страха. Страха перед тем, что я могла узнать.

И села. Тяжёлая обложка холодом обдавала ноги через тонкую ткань моих джоггеров. Я положила на неё ладони, чувствуя, как под кожей бьётся каждая жилка.

Ещё один вдох. Последняя попытка оттянуть неизбежное.

— Считай, Зима, — прошептала я сама себе. — Просто посчитай до десяти и всё сделаешь. Трусиха ты конченная.

Один. Два. Три... Каждый счёт давался с трудом. На «десять», не дав себе передумать, резко открыла тяжёлую обложку.

Пахнуло пылью и старыми чернилами. Первая страница. И на ней — чёрно-белая фотография. Трое. Молодые, улыбающиеся, с бездной будущего в глазах.

Двое мужчин. И девушка между ними.

Моё дыхание перехватило. Я узнала его сразу, даже молодым. Отец. Альберт Зимин. Его волосы были гуще, взгляд — не таким усталым, но та же уверенность, почти дерзость, в осанке. Рядом с ним — другой. Высокий, темноволосый, с открытым, смеющимся лицом, так похожий на него. Отец Даниила.

А между ними... Она. Девушка с тёмными волосами, заплетёнными в длинную косу, перекинутую через плечо. Она смотрела в кадр с какой-то застенчивой, но счастливой улыбкой. Звенигородцева Галя. Моя мать.

Слёзы выступили на глазах сами, без спроса, и покатились по щекам, оставляя солёные дорожки. Они выглядели так... Невинно. Как друзья. Как люди, у которых впереди вся жизнь.

Дрожащими пальцами я перевернула фотографию. С обратной стороны, аккуратным почерком, были выведены чернилами три имени:

Зимин Альберт, Звенигородцева Галя и Соболев Володька.

Я прочитала их вслух. Тихим, срывающимся голосом, в котором дрожали слёзы и непрожитое горе.

— Зимин Альберт... — мой отец.

— Звенигородцева Галя... — моя мать.

— И Соболев Володька... — отец Даниила.

Они все знали друг друга. Они были друзьями. Однокурсниками. Это была не случайная связь. Это была общая история. И теперь, глядя на их юные, счастливые лица, я с ужасом понимала, что тайна, которую я пыталась раскопать, была гораздо глубже и страшнее, чем я могла предположить. Это была не просто история любви и предательства. Это была история трёх людей, чьи жизни переплелись так тесно, что эхо их прошлого теперь настигло меня, их детей, с неумолимой, жестокой силой.

И я открыла её.

Открыла ящик Пандоры.