Глава 50

Я сидела в такси и смотрела на махину отцовской резиденции. Белый мрамор, колонны, терраса, широкая лестница. Не дом, милый дом, а дворец. Мавзолей, олицетворяющий собой власть, роскошь и… пустоту.

- Девушка, - усталый голос таксиста. - Мы приехали.

Я вздохнула и бросила на него взгляд.

- Да, конечно. Простите меня, пожалуйста.

Подхватив свой баул и рюкзак, медленно вышла, хлопая дверью, поднимая вверх голову. Ну вот и всё. Мой бег закончился в той же самой точке, в которой он и начался полтора года назад. Только если тогда я вырвалась, как мне казалось, из клетки, то сейчас… Сейчас я вернулась в неё добровольно, сломанной игрушкой, окончательно потерявшей себя. Я вспоминала свой разговор с отцом. Он был меньше недели назад. Господи, как тяжело он мне дался. В тёмной квартире. Сидя жопой на холодном полу, я придумывала тысячи выходов. Без выхода, пока не взяла трубку и не набрала его номер, рассчитывая, что он, как всегда, не возьмёт. Но он взял.

- Зимин. Да, слушаю вас. — ровный, безжизненный голос. Я была больше чем уверена, что взял он трубку только потому, что точно знал, кто ему звонит.

Я сглотнула ком в горле.

- Привет, пап. — Это слово вырвалось само, обжигая губы. Я не называла его так с того дня, когда хлопнула дверью, уходя из дома.

Короткая пауза. Она затягивалась петлёй на моей шее, сбивая дыхание.

- Пап… я… — слова вязли на зубах, застревали в горле.

- Я не могу сейчас говорить. — перебил он, обрывая разговор.

И гудки. Пии-пии-пиииии. Холодные, металлические, пустые.

- Ну вот и поговорили. — всхлипнула я, откидывая телефон, медленно поднимаясь и подползая к кровати, падая на неё на спину.

- За окном уже сугробы, а у меня велосипед… — всхлипывая, пропела я, раскидывая руки и глядя в потолок, чувствуя, как по вискам катятся слёзы.

Как же всё глупо. Как глупо…

Звонок раздался неожиданно, выдернув меня из полудрёмы. Я так и уснула в слезах.

- Что ты хочешь? — сухо, резко.

Как всегда. А я что? ждала слёз и раскаяния, слов о том, что он меня любит? Идионина!

- Я… — голос предательски дрогнул. — Я хочу вернуться. Домой.

Молчание. Я слышала его ровное дыхание в трубку. Потом — взрыв.

- Хочешь вернуться? — его голос прозвучал как удар хлыста. — А что так? Что же такого случилось в твоей такой распрекрасной жизни, которую ты выбрала сама, что тебе опять понадобился я? Или она не такая уж и прекрасная. Без моих денег? Что же так? Я в своё время тебе предлагал всё — достойную жизнь, карьеру, какую захочешь, брак. — ты плюнула мне в лицо! Сбежала, опозорив меня перед партнёром. А когда я пытался хоть что-то исправить… Что? Что ты сделала? Молчишь, дрянь! Ты заявила в полицию! И теперь, когда тебе некуда податься, ты вспомнила, где твой дом?

Неет, он не кричал. Он говорил спокойно. Даже слишком спокойно, и от этого было в тысячу раз страшнее. Каждое слово било точно в цель, в самое больное.

- Я… понимаю, — прошептала я, сжимая телефон так, что треснул корпус. — Я вела себя как неблагодарная дрянь.

- Нет, дорогая, ты не понимаешь! — оборвал он. — Ты ничего не понимаешь! Ты — позор этой семьи! И я не собираюсь принимать тебя обратно, как блудную овцу, чтобы все тыкали в меня пальцами и смеялись! Ты сделала свой выбор! Ноги твоей не будет в этом доме.

В глазах потемнело. Последняя надежда рухнула. Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы.

- Папа, пожалуйста… — это был уже не голос, а жалкий стон. — Мне некуда больше идти.

На той стороне снова воцарилась тишина. Долгая, давящая. Я слышала, как он зажигал сигару. Глубокая затяжка.

- Хорошо, — наконец произнёс он, и в его тоне не было ничего, кроме ледяного презрения. — Возвращайся. Но запомни раз и навсегда, Стэфания. Ты возвращаешься не как дочь. Ты возвращаешься на моих условиях. И твоя вольная жизнь закончилась. Навсегда. Всё поняла? Ты делаешь всё, что я скажу. Не спрашивая: зачем и на кой хер! Тупо делаешь и всё! И если я скажу тебе: «Прыгай!», то ты только уточняешь, на какую высоту. Надеюсь, ты всё поняла!

Он не ждал ответа. Раздались короткие гудки.

Я опустила телефон на живот, меня всю колотило мелкой дрожью. Пальцы, да что пальцы, я вся превратилась в кусок льда. Я только что добровольно заперла себя в клетку. И единственное, что согревало меня в леденящем душу холоде, — был страх. Страх за то, что с маленьким человечком внутри меня может быть что-то не так. Это было напоминание о том, ради чего я всё это сделала.

А сейчас я шла вперед. Мои шаги по розово-белому гравию, привезённому хер проссышь откуда за бешеные бабосы только потому, что он красивый и очешуительно дорогой, и, конечно же, такого больше ни у кого нет: идеально ровные, гладкие камни, словно отшлифованные. Но сейчас я слушала их шорох под своими ногами, и он казался мне погребальным звоном.

Тяжёлая дверь и гулкая тишина коридора. Я стояла на пороге и смотрела на всю эту мишуру. Дорого-богато-бездушно. Взгляд зацепился за маленький журнальный столик и…

Хмм, вот это странно. Я медленно подошла к нему. Чтобы рассмотреть этот лишний пазл, явно не с этой коробки, деталь, выбивающуюся настолько резко, что… Пальцы коснулись тёплого искусственного меха. Игрушка. Заяц с длиннючими ушами. Непроизвольно схватила его и прижала к груди. Взглянув вверх, сглотнула. Лестница на второй этаж, а потом ещё выше, на третий, где ждал он, как всегда.

- Стэфания Альбертовна. — хорошо поставленный голос пронёсся эхом по огромному холлу, заставив меня вздрогнуть.

Оглянувшись, чертыхнулась. Экономка, мать её!

- Добрый день. — буркнула я, стискивая одной рукой баул, а другой продолжая прижимать к груди зайца.

- Альберт Францевич ждёт вас в музыкальной комнате. — улыбнувшись, она сделала рукой жест вверх по лестнице, словно она думала, что я не знаю, где эта чёртова музыкальная комната.

Шостакович. Рвущиеся, нервные аккорды. Седьмая симфония. Я услышала их ещё на лестнице, руки нервно сжались в кулаки. Он всегда играл Шостаковича, когда был в ярости. Видимо, мое возвращение, как я и предполагала, для него было тем ещё радостным событием. Легко не будет. Я это знала, но чтобы настолько.

Остановившись у больших двустворчатых дверей, зажмурилась, выдыхая со свистом воздух. Сквозь стиснутые зубы и толкнула створки. Обе. Подыхать, так королевой. Я вошла, остановившись на пороге. Он не обернулся. Только спина напряглась ещё сильнее, пальцы бегали по клавишам. Не замирая ни на миг.

– Папа, – произнесла я, и мой голос прозвучал чужим и слишком тихим в этом просторном помещении.

Музыка оборвалась. Он медленно, с театральным спокойствием повернулся. Его взгляд — холодный, выверенный, как шахматный ход — скользнул по мне с головы до ног, отмечая всё, каждую деталь: потрёпанные джоггеры, мятая футболка, собранные в хвост, пыльный рюкзак, баул. Увидел всё, что хотел увидеть.

– Ну что, — его голос был тихим и оттого еще более опасным. — Ты решила снизойти до визита?

- Паап… — бестолку, но чем чёрт не шутит.

- Мне вот очень интересно, что же всё-таки случилось? С чего такой кувырок в воздухе? — его цепкий взгляд опять скользнул по мне, изучая, задерживаясь на мелких деталях.

- Я знала, что ты меня найдёшь. — выпалила я, бросая сумку и проходя через зал, усаживаясь в кресло, сцепляя руки в замок.

Дурь полезла сразу. Мне нужно было торговаться. Выгрызая плюхи зубами.

- Ммм… — отец пожал губы и облокотился руками о поднятую крышку рояля. — Глупый ход, согласен. Честно говоря, мои люди уже вышли на тебя. И увидели много чего интересного. Мерзость. Моя дочь и два кобеля. Ты стала шлюхой. Такой же… — он резко замолчал.

- Такой же как… кто? — вскинула я голову, глядя ему прямо в глаза, удерживаясь на самом краю зияющей передо мной бездны.

- Надеюсь, ты не позволила никому залезть себе в трусы. — брезгливо скривив губы, бросил он.

Я стиснула зубы, чувствуя, как по спине бегут знакомые мурашки стыда и бессилия. Он всегда умел бить точно в больное.

– Я... — начала я, но он резким жестом прервал меня.

– Молчи. И что ты доказала? А главное, кому? Себе? Что можешь мыть полы в забегаловке и раздвигать ноги? Поздравляю. Ты добилась своего. Я это понял.

Я вскинула голову.

- Но знаешь, что я понял ещё, идиотка. Без меня ты никто! Нищая, грязная официантка, которую уже, скорее всего, попользовали все, кому не лень. Надеюсь, что хоть в подоле не принесла. Хорошо, что Арс всё понимает и оказался не так щепетилен в этих вопросах. Но это дело чести. И поэтому… Поэтому все наши договорённости останутся в силе. Ты выйдешь за него замуж!

Отец убрал руки с клавиш и с грохотом закрыл крышку рояля. Его полный ненависти взгляд прожигал меня насквозь. Тонкие губы были сжаты, под кожей ходили желваки. Весь его вид говорил о том, что я не смогу изменить его решение. Не смогу! Он и позволил мне вернуться домой только при условии, что я выйду замуж за сына его партнёра по бизнесу Арсения Сидорчука, которого я не просто не переносила на дух, я бы даже с ним срать на один гектар бы не села! Я до сих пор помню его слюнявые губы и руки, пытающиеся залезть мне под юбку, когда на очередном деловом ужине он зажал меня в женском сортире ресторана. И только мои крики, на которые сбежался персонал, да точный удар коленом промеж ног, от которого этот придурок, пускающий слюни, сложился пополам, помогли мне вырваться из его лап.

- Я не хочу! - сквозь зубы прошипела я, понимая, что эта попытка обречена на провал.

- Прекрасно, Стэф, ты знаешь, где дверь. - ледяным тоном отчеканил он. - Только запомни, моя дорогая, если ты сейчас выйдешь за порог, то обратно ты уже не вернешься ни при каких условиях.

Он встал и медленно подошёл к окну.

Я смотрела ему в спину, понимая, что ненависть сжигает меня изнутри, но я в ловушке. В ловушке, в которой оказалась благодаря этому подлецу Соболеву. Я до сих пор не могла поверить, что купилась на все его россказни, как последняя идиотка. Я? Та, которая всегда была грозой всех мужиков, про которую в академии говорили "Зима с медными яйцами". И что теперь? Брак с явно психически нездоровым переростком, который помешан на трахе?

- Паап, ты же любил меня. - прошептала я, глотая слёзы, проклиная скачущий гормональный фон.

- Я и сейчас тебя люблю. - сухо бросил он, не поворачиваясь и не смотря в мою сторону. - Я забочусь о твоём будущем. Ты моя наследница, а...

- Так любишь и так заботишься, что готов выдать замуж за клинического, помешанного на сексе идиота? - крикнула я.

- Арс просто ещё не нагулялся. - резко бросил отец.

- Так, а я тут при чём? - я уже кричала, чувствуя, что меня начинает тошнить, что голова начинает кружиться и пол под ногами уплывает с космической скоростью. - Пусть и гуляет себе дальше! Пап! Я не могу выйти за него замуж... - делаю последнюю попытку, пытаясь достучаться до человека, который когда-то меня любил. - Я беременна. - выбрасываю я последнюю карту.

Его спина напряглась, я видела, как побелели костяшки его пальцев. И в наступившей тишине его слова прозвучали выстрелом, выстрелом, который навсегда убил все мои чувства к этому человеку, стоящему у окна....

- Ты сделаешь аборт, а потом, потом мы всё исправим. Арс ничего не поймёт.

Я не верила своим ушам. Хотя… Да почему же не верила, ведь я такая же. Я точно так же с полтычка приняла то же самое решение, и если бы не сроки… Да меня бы тут даже не было бы!

- Не сделаю, пап. - криво усмехнулась я. - Уже поздно. Я просрала все сроки. - Лишь бы не дать ему понять, что теперь для меня это важно.

- Сука! - гулкий удар кулака в стену. - Поздно… Поздно… Я решу этот вопрос. - ледяной взгляд через плечо. - Но свадьба через две недели. А потом ты уедешь. На несколько месяцев. Учёба. Пока не родишь. И мы избавимся от этого ублюдка.

Каждое слово било под дых, отнимая воздух. Я стояла, опустив голову, сжимая в потных ладонях ремень рюкзака. И вдруг его взгляд упал на зайца. На ту самую нелепую, чужеродную игрушку, которую я, словно лунатик, продолжала прижимать к груди.

Что-то в его лице изменилось. Словно маска безупречного самоконтроля дала трещину. Он побледнел. Не просто напрягся, а именно побледнел, как полотно.

– Где ты это взяла? – его голос прозвучал резко. Он встал и быстрыми шагами подошёл ко мне, вырвал зайца из моих рук с такой силой, что я едва удержала равновесие. – Отвечай!

Я вжалась в кресло, ошеломлённая такой реакцией.

– Я... на столике в холле... – пролепетала я.

Он смотрел на игрушку не как на безделушку, а как на призрак. Как на свидетельство чего-то ужасного, как… блиин, словно она для него была дороже, дороже, чем я.

– Немедленно иди к себе в комнату, – прошипел он, сжимая в руке длинное ухо зайца. – Приведи себя в порядок. Мы... мы поговорим позже. Ужин, как всегда, в семь. Не опаздывай.

Он повернулся ко мне спиной, отрезав любые вопросы. Холодный, чужой. Ему было плевать на меня. Как всегда плевать! Убить моего ребёнка, да пожалуйста, отдать куда-нибудь, да херня вопрос. Как легко. Нет тела — нет дела.

- Всё будет хорошо. - одними губами шепнула я, кладя руку на живот. – Я обещаю тебе. Мы всё с тобой узнаем и уйдём отсюда навсегда. Уйдём туда, где нас никто не найдёт.

Слёзы текли по щекам, но мне было всё равно. Я никому не позволю причинить вред ни себе ни ему, маленькому, моему… А он… Да пошёл он к чёрту, со своими планами и дебильный зайцем!

Не в силах что-либо сказать, я развернулась и вышла, тяжело ступая по паркету. Лестница вниз, на второй этаж казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Начинала кружиться голова.

Я вошла в свою комнату. Всё было так, как будто я вышла вчера: стерильная чистота, на покрывале ни одной складочки, на мебели ни пылинки. Мавзолей. Я бросила рюкзак на пол и рухнула на кровать, уткнувшись лицом в холодный шёлк подушки.

Мысли путались. Его слова жгли изнутри. А потом это... его лицо, когда он увидел зайца. Что это было? Страх?

И тут меня осенило. А не совершила ли я ошибку? Не ошибку, вернувшись сюда – деваться мне было некуда. А ошибку, сказав, что я беременна. У меня ещё было время. В конце концов живота ещё не было видно. А я… Херовый из меня игрок в покер. Но тут уж наворотила, так наворотила. Отец, наверное, всё равно бы не успокоился, пока всё не узнал. Ненавижу!

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок с лепниной. Дан... Он ненавидел моего отца. И у него наверняка были на то причины. А я... я была всего лишь орудием в его мести? Но тогда почему он смотрел на меня так, словно я его единственный воздух? Почему его руки дрожали, когда он касался меня?

Горло сжал ком. Слез уже не было – только тяжёлое, тоскливое понимание, что я конкретно наворотила дел. И хер их теперь разгребёшь. А теперь мне предстоит ужин. В семь. Как всегда.

Как в последний раз перед казнью.