Глава 49

Что?

Я сидела в кресле гинеколога и вообще не понимала, что она мне говорит. Я, наверно, схожу с ума. Нет, я точно схожу с ума. Что? Я думала неделю назад, что я в дерьме? Ха! Не смешите мои помидорки! Да я тогда даже не знала, что такое дерьмо. Это сейчас я находилась в нём по самые ушки. Ловушка? Да тогда я даже не представляла, что это такое — ловушка, дверца в которую захлопнулась только что с оглушающим меня грохотом.

Я всю неделю была в каком-то коматозе, прислушиваясь к себе, до конца не веря в то, что это случилось со мной.

Как я бежала утром в аптеку, забив на учёбу. Как краснела и бледнела, объясняя провизору, что мне нужно.

- Мне надо… — чёрт, да как сказать-то. Как вообще это сказать? Ну как так можно с одного раза вляпаться, с одного, мать его, раза!

Ну ладно, допустим, что не с одного… С херовой тучи раз, но ночь-то была одна! Одна! И даже всё по дурости так-то. Потому что я, идиотина безмозглая, тупо развесила уши и затащила подлеца в свою койку, а потом всю ночь извивалась под ним, как продажная сучка.

- Что вам надо? — провизор смотрела на меня поверх очков, неодобрительно поджав губы.

- Мне… — губы пересохли, я облизывала их языком. Глаза бегали по витрине, выискивая то, что мне нужно. — Мне… чтобы понять, что… О господи!

- Девушка, вы можете мне внятно объяснить, что вам нужно?

- Тест…

- На наркотики?

- Да нет же. — Щёки уже горели, я потела, заикалась, нервно жевала губы. — Мне на… беременность. — Уже еле слышным шёпотом.

Я даже произносить не хотела это слово. Не хотела!

- Ааа… — потянула она, криво улыбаясь. — Понятно.

Она отошла к шкафчику и что-то там искала. А я стояла и думала: а что понятно? Что во всей этой ситуации ей понятно? Вот мне ни хера не понятно! Что делать-то теперь?

- Вот, пожалуйста. Три разных. Эти простые, а этот. — Она ткнула пальцем в коробочку, на которой был изображён какой-то градусник. — Показывает недели.

- Какие недели? — выдохнула я.

- Приблизительный срок беременности.

Да я рассмеяться была готова. Приблизительно? Я могла сказать не только день, но и даже это ваше приблизительное время!

Уже потом, сидя на унитазе и писая в баночку, я закусывала губы, ещё надеясь на грёбаное чудо. Ведь это ещё могло быть ошибкой! Ошибкой…

Нет. Не могло! Всем феям Динь-Динь на меня было насрать!

И что? И вот сейчас я смотрела на эту самую ошибку и хлопала глазами. Две сплошные. Мать его за ногу! Две! На двух тестах, а на градуснике 5 +!

- Ну нееет. — шептала я, перечитывая уже в стопятисотый раз инструкцию, надеясь на то, что я что-то неправильно поняла.

Нет, всё верно. Две полоски — положительный результат. И весь остаток дня лёжа на спине, уткнувшись в потолок. А жизнь, как листья осенью, осыпалась, рушилась, неслась под откос, набирая скорость.

Руки, сначала раскинутые в разные стороны, уже лежали на животе. По вискам стекали горячие слёзы.

- Ну зачем? — шептала я. — Зачем? Ты не виноват, маленький, но… Это так не вовремя. И… Прости, но твой отец — это не тот человек, от которого бы я хотела иметь детей. Прости. Прости. Ну хочешь, мы побудем вместе ещё чуточку, а потом… И ты знаешь, я ведь буду отвратительной матерью. Так что тебе лучше вернуться обратно и поискать мамочку получше, которая будет тебя ждать. И любить тебя она тоже будет. Правда-правда.

И до утра слезы. Я уговаривала себя, его. Я ненавидела эту сволочь — его отца, из-за которого сейчас всё это проходила одна, принимая решение слишком тяжёлое, слишком больное и неправильное. Но оно было единственно возможным.

А потом, потея, кусая губы, я сидела под дверью гинеколога, снова убеждая себя, что всё решила правильно. Что потом я обязательно найду самого лучшего мужчину, создам с ним семью и забеременею… Лет через пять, а лучше десять. Но потом. Не сейчас.

- Зимина.

Я ведь не совершаю ничего предосудительного. Я учусь, работаю. Ну когда, когда мне заниматься ребёнком?

- Зимина!

Да и не умею я ни черта! Какая из меня мать? Держите меня семеро! Да и вообще, о чём это я…

- Зимина, вы так и будете сидеть или всё-таки зайдёте в кабинет? Господи, что за день!

- Простите… — Краска шарахнула по щекам. Руки затряслись, а ноги.

О них я вообще молчу. Они вмиг стали тяжёлыми, к ним словно гири привязали. Каждый шаг с неимоверным трудом. Еле переступая, желая оказаться где угодно, только не здесь, я вползла в кабинет и плюхнулась на стул, оглядываясь, стараясь взять себя в руки.

Огромный светлый, он пропах антисептиком и влажной стерильностью. Всё слишком белое, слишком чистое. Настолько чистое, что режет глаза. Взгляд цепляется за плакат, и я нервно сглатываю, непроизвольно закрывая живот ладонью, пока глаза скользят по надписи: «Вы хотите, чтобы жизнь вашего ребёнка прервалась здесь?!!». Серые стены, гинекологическое кресло и окровавленная простыня, свисающая с него. Это моё будущее. Мрачное, раскрашенное в кроваво-красные тона. И где-то за заднем фоне голос врача:

— Имя, фамилия, возраст, чем занимаюсь, с какого возраста веду половую жизнь.

Так много вопросов ни о чём. А я… Я сейчас вообще не здесь, а в этом кресле с плаката.

— Последние месячные? — Она всё что-то пишет, что-то строчит, как пишущая машинка, даже не глядя в мою сторону, а мне херово так, что хочется сдохнуть.

Перед глазами календарик, который я уже выучила наизусть.

- Восьмое августа. — На автомате выдаю я.

— Общее самочувствие? Тошнота? Слабость? Головокружения?

Я кивала, не в силах вымолвить ни слова. Да, да, да…

— Ну что ж, Стэфания Альбертовна, карту мы с вами заполнили. Проходите на кресло, раздевайтесь ниже пояса и готовьтесь.

Холодное кожаное ложе. Железные подставки для ног, как в том кресле с плаката. Унизительная поза. Отвернувшись и зажмурившись, я старалась отключиться, мысленно улететь подальше отсюда, пока её руки в перчатках, смазанных холодным гелем, проводили осмотр. Я чувствовала, как всё внутри сжималось от стыда и отчаяния.

— Мы закончили, — стянув перчатки, она отвернулась к окну, подписывая стёкла. — Одевайтесь. Хотя… Проходите так и ложитесь на кушетку. Сделаем сразу УЗИ.

Вернувшись в кабинет, легла на кушетку, закрывая глаза. Главное — не смотреть. Пока ты не видишь, этого как будто и нет.

Прохладный гель и датчик, скользящий по животу. Медленно-медленно.

Врач повернула монитор в мою сторону. Экран был тёмным, с размытыми серыми тенями, в которых я ничего не понимала.

— Смотрите, — её палец с коротко остриженным ногтем ткнул в экран, указывая на небольшой тёмный овал, чётко очерченный в хаосе светлых и тёмных пятен. — Вот наш малыш. Видите? Он уже хорошо закрепился в полости матки. Плацента формируется хорошо.

Я уставилась на это нечто, больше похожее на таракана. Это было так... абстрактно. Просто пятно. Непонятное чёрно-белое нечто на экране. Внутри меня не бушевали материнские чувства, не просыпалась нежность. Только леденящий ужас и полное отчуждение. Это была она. Та самая «ошибка». Теперь у неё было место жительства и официальный статус.

— У нас тут всё в норме, — улыбнулась врач, перемещая датчик, и на экране что-то шевельнулось. — Размеры соответствуют сроку.

И тут её палец остановился на чём-то внутри того самого овала. На чём-то крошечном, пульсирующем.

— А вот... — её голос на секунду смягчился, — видите? Это сердцебиение.

И я увидела. Маленькую яркую точку, которая ритмично, настойчиво мигала в центре тёмного овала. Как крошечный маячок в кромешной тьме. Бим-бим-бим. Быстро-быстро.

Всё замерло. Шум в ушах стих. Дыхание перехватило.

Это было уже не просто пятно. Не абстрактная «беременность». Это было живое существо. Крошечное, беззащитное, но уже борющееся за своё существование с таким упорством, с каким мигала эта точка. Его собственное сердце. Оно уже билось. Само.

Моя рука непроизвольно дрогнула и потянулась к животу, но застыла на полпути. Я не могла прикоснуться. Не могла принять это.

«Не смей! — мысленно прошипела я. — Не трогай! Не думай! Не люби!»

— Частота хорошая, — голос врача снова вернул меня в реальность. — Всё в порядке.

Я продолжала смотреть на экран, и этот маленький настойчивый огонёк прожигал во мне дыру, через которую медленно, против моей воли, начинало просачиваться осознание страшной, необратимой правды.

— Ну что, — врач наконец подняла на меня глаза. Её взгляд был спокойным, профессиональным, изучающим меня, как блоху под микроскопом. — Беременность маточная, развивается нормально. Токсикоз в пределах нормы для вашего срока. Когда планируете встать на учёт?

На учёт? Какой учёт? Сделав глубокий вдох, сжимая пальцы в замок, чтобы они не тряслись, отворачиваюсь от чёртового экрана.

— Я… я хочу сделать аборт, — глухой, совершенно не мой голос.

В нём нет ничего. Сухой и надтреснутый. Голос убийцы, который сейчас вынесет приговор совершенно ни в чём не виноватому маленькому живому существу.

Тишина наступила внезапно, раздавливая меня, разрывая на куски. Откинувшись на спинку стула, женщина сдвинула пальцем очки на кончик носа, оглядывая меня холодным осуждающим взглядом. Её лицо моментально стало похоже на маску. Невозмутимым и неподвижным.

— На каком основании?

— Я… не планировала этого ребёнка. Не могу его растить. У меня нет мужа, нет поддержки, я учусь… — заготовленные фразы застревали в горле, по щекам ползли предательские слёзы.

Ну почему так тяжело-то?

Врач внимательно и бесконечно долго на меня смотрела, словно что-то выискивая, пока не перевела взгляд на экран с моими данными.

— Согласно результатам осмотра и УЗИ, — её голос стал твёрдым, почти металлическим, — у вас срок: четырнадцать недель и три дня.

Она делает паузу, давая мне осознать.

— На таком сроке, — она говорит чётко, разделяя слова, — об аборте по социальным показаниям не может быть и речи. Медицинских оснований для прерывания беременности у вас также нет. Вы здоровы. Плод развивается нормально.

Она смотрела на меня, и в её глазах я читала не осуждение, а жёсткую истину. В её глазах я была убийцей.

— Вы не просто беременны, девушка. Вы находитесь на пороге второго триместра. Речь уже идёт не о прерывании, а о полноценных родах в не таком уж и далёком будущем. Вам нужно не решение об аборте принимать. Вам нужно готовиться стать матерью.

Слова вырвались откуда-то из самого тёмного коридора моей души, из комнаты моих кошмаров, рваные, обугленные страхом. Я слышала, как они прозвучали в тишине кабинета, но не сразу осознала, что это сказала я.

— А если... — голос сорвался, я сглотнула ком, подступивший к горлу, и заставила себя договорить, глядя в пол, а не на врача. — А если ребёнок... от родного брата?

Воздух в кабинете застыл. Даже привычный шум компьютера будто стих. Я чувствовала на себе тяжёлый, изучающий взгляд врача. Он прожигал меня насквозь, выискивая сумасшествие, ложь или ту самую страшную правду.

— У вас есть основания так полагать? — её голос стал предельно нейтральным, профессионально-бесстрастным, но в нём появилась стальная твёрдость. — Контакты с кровным родственником были?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Картинка с той старой фотографии — мама, отец Даниила, её большой живот — на мгновение встала перед глазами, такая яркая и такая страшная.

— Это... это может как-то повлиять? На ребёнка? — прошептала я.

Врач подалась вперёд, кладя локти на стол, её пальцы сложились в замок.

— Близкородственные связи — это всегда серьёзный риск. Значительно повышается вероятность генетических патологий, врождённых пороков развития, тяжёлых наследственных заболеваний. Статистика неутешительна.

Каждое её слово било по мне, как плеть, не оставляя на мне живого места. Это было хуже, чем я могла предположить. Не просто моральный грех, не просто личная трагедия. Это была прямая угроза тому крошечному существу с пульсирующей точкой вместо сердца.

— Но, — врач сделала паузу, глядя на меня прямо, — это именно риск. Вероятность. Сто процентов гарантии, что ребёнок родится больным, никто не даст. Так же, как и стопроцентной гарантии здоровья.

Она перевела взгляд на экран УЗИ, где всё так же мерцала та самая жизнь.

— На таком сроке, — продолжила она твёрдо, — вопрос уже не стоит о прерывании по желанию. Но при подтверждённых рисках... мы можем говорить о медицинских показаниях. Для этого нужны веские основания. Результаты экспертизы.

В моей голове всё смешалось. Страх за себя, страх за это нежеланное, но уже живое существо внутри. Ненависть к Даниилу, который толкнул меня в эту бездну. И самый главный вопрос: что теперь делать?

— Вам нужно хорошенько подумать, — голос врача вернул меня в реальность. — И, если ваши подозрения не беспочвенны, пройти специальное обследование. Консилиум. Это не быстрая процедура. Но сначала... вам нужно быть абсолютно уверенной в этом родстве.

Я снова кивнула, чувствуя, как мир сузился до размеров этого кабинета, до мерцающей точки на экране и до невыносимой тяжести выбора, который теперь висел надо мной. Выбора, последствия которого останутся со мной на всю оставшуюся жизнь. Чью жизнь — я уже даже не была уверена.

Я шла по улице совершенно опустошённая, потерянная. Всё, все мои планы, вся моя жизнь рухнула в одночасье. И я не знала, что мне дальше делать. Мне никто не мог помочь. Никто! А режиссёр этого кошмара…

- Ненавижу тебя, — шептала я сквозь слезы. — Ненавижу. Ты хотел отомстить? Ну что же, поздравляю тебя, товааарищ капитааан. Твой план блестяще сработал! Гордись собой, сволочь!

Но самое страшное это то, что ему всё-таки удалось меня сломать. Он не оставлял мне шанса. Мне нужно было выяснить всю правду. Сейчас! Пока не было поздно, пока я смогла ещё хоть что-то исправить. Хоть что-то…

Уже сидя на полу в квартире, я вертела в руках телефон, до последнего оттягивая время. Оглядываясь, рассматривая свой рухнувший мир через пелену слёз и боли. Пальцы набирали знакомые до дрожи цифры. Гулкие гудки и щелчок соединения.

- Зимин. Да, слушаю вас.

Я горько усмехнулась и, выдохнув, прошептала:

- Привет, пап.