Глава 58

Утро двадцать пятого ноября.

Ночью выпал снег. Я не спала, ходила из угла в угол. Уже вымотанная в ноль. У меня не осталось сил ни любить, ни ненавидеть. Как, оказывается, легко можно убить душу. Всего лишь холодом. Всего лишь молчанием. И окончательно добить безразличием.

Стоя у окна, я смотрела на то, как с неба, чёрного, как моя душа, сорвались первые снежинки. Как снегопад постепенно набирал силу, превращаясь в плотную снежную пелену. Он словно ставил окончательную точку после моего лета, полного счастья и горя, после моей осени, полной слёз и отчаяния. И вот сейчас всё это заметал, прятал плотный слой снега.

- Мама найдёт выход, маленький мой. - Шептала я сквозь слезы, касаясь живота дрожащими пальцами. - Мне нужно это сделать. Я хочу, чтобы у нас с тобой в будущем не было ни одной тени прошлого. Как только мама всё узнает, мы с тобой уйдём из этого мавзолея, в котором никогда не было счастья.

И до самого утра. Я боялась закрыть глаза, боялась, что мне не хватит этих минут. И всё ещё пыталась найти ему оправдания. Почему он это делает? Что же такого произошло тогда, что я вынуждена заплатить такую цену? Я встречала утро уже полностью одетая, готовая встретить этот день. Свадебное платье висело в углу белым саваном. Оставалось всего два дня. Два дня. И мне нужно, собрав последние силы, прожить их и не свихнуться окончательно.

Морозный туман за окном машины был густым и непроглядным, словно сама природа отказывалась видеть то, что должно было случиться. Я сидела на заднем сиденье рядом с отцом, и между нами пропастью зияла пустота, холодная и безмолвная, как могила. Мы не разговаривали. Не было нужды. Всё было решено.

Я смотрела на проплывающие мимо силуэты домов и голые ветки деревьев, но не видела их. Перед глазами стояло одно: безликий кабинет юриста и лист бумаги, который я должна подписать. Бумага, которая перережет последнюю нить. Не между мной и отцом — эту нить он разорвал давно. Между мной и тем, кто жил внутри.

«...об отказе от родительских прав... согласна передать ребёнка после родов... обязуется никогда не разыскивать... не устанавливать контакт...»

Каждое слово из проекта документа, который он показал мне накануне, прожигало мозг, как раскалённое железо. Это был не юридический термин. Это был смертный приговор, вынесенный моему собственному ребёнку. Его приговор. И я была палачом, который должен был поставить подпись.

Рука сама потянулась к животу, уже плотному, скрытому под толстым свитером. Там, под ладонью, тихо шевельнулось. Слабый, едва уловимый толчок. Первый. Не «бабочки», как пишут в дурацких книжках, а настоящий, уверенный удар. Жизнь. Он напоминал о себе. Просил защиты. А я везла его для того, чтобы разорвать самую главную связь, которая только может быть.

Горло сжал спазм. Я резко отвернулась к окну, стиснув зубы, чтобы не зарыдать. Слёзы были непозволительной роскошью. Они были бы признанием слабости, боли, любви. А у меня не было права ни на что, кроме холодной, безжизненной покорности.

Держать себя! Держать, несмотря ни на что!

Отец сидел неподвижно, глядя перед собой. Его профиль был высечен из гранита. Ни тени сомнения. Ни искры чего-то человеческого. Он заключал сделку. Ликвидировал актив. Избавлялся от проблемы.

Машина остановилась. Я вздрогнула, словно от толчка. Мы приехали.

— Выходи, — его голос прозвучал ровно, без интонации.

Я медленно открыла дверь. Ноги были ватными. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не смог рассеять тяжёлую, сладковатую тошноту, подступающую к горлу.

Кабинет юриста был таким, каким я его и представляла: дорогая мебель, глянцевый пол, портреты важных людей на стенах. И запах. Запах дорогой бумаги, кожи и страха.

Юрист — подтянутый мужчина в идеальном костюме — встретил нас почтительным кивком. Вежливая маска, дорогая улыбка, автоматически выверенные движения. Идеальный спектакль. Он разыгрывал его сотни раз, для него это рутина. Копаться в грязи человеческой души. «Мерзкое занятие, но кто-то же должен копать могилы», — так всегда говорила Татка, когда делала что-то, чего не хотела.

На столе лежал один-единственный документ. С набранным текстом: обязательство сторон, взаимные договорённости и сроки их исполнений.

- Прошу вас. - Притворная улыбка адвоката и лёгкое движение руки. – Всё готово, Альберт Францевич, мы можем начинать.

- Стэф, — взгляд отца. И мне на какую-то долю секунды показалось, что в глубине его глаз что-то блеснуло. Но маска настолько быстро встала на место, что я вздохнула. Показалось…

- Я готова. — На выдохе твёрдо сказала я. Усаживаясь в кресло и беря в руки документы, пробегая по нему глазами.

— Стефания Альбертовна, вы подтверждаете, что действуете добровольно, без принуждения, и осознаёте все последствия данного решения? — его голос был гладким, как шёлк.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Голоса, как и сил, больше не было. Он застрял, встал колом где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу, где кричало и билось в истерике что-то маленькое и беззащитное.

Адвокат протянул мне дорогую перьевую ручку. Она была тяжёлой и холодной, как оружие.

Я взяла её. Пальцы не слушались, дрожали. Я посмотрела на отца. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ничего. Ни победы. Ни удовлетворения. Просто... пустота. Как будто он подписывал отчёт о проделанной работе.

«Подпиши, и ты получишь дневник. Подпиши, и всё это закончится».

Сделка. Холодная и бездушная.

Но это не закончится. Это будет длиться вечно. Этот день. Этот кабинет. Холод ручки в пальцах. И этот тихий, предательский удар где-то внутри, словно прощание.

Я опустила взгляд на бумагу. Чёрные строчки расплывались перед глазами. Я сжала ручку так, что пальцы побелели.

И подписала.

Не своё имя. Я подписала чью-то смерть. Чью-то жизнь. Я поставила крест на самом дорогом, что у меня было. И даже не за правду. А за её призрак. За жалкую возможность заглянуть в душу мёртвой женщины, пока я сама убивала свою.

Я бросила ручку на стол. Звук отскочил от стен и замер в гробовой тишине.

— Всё в порядке, — сказал юрист. — Документ составлен и подписан.

Я не смотрела на него. Я смотрела в окно, на серое, безучастное небо. Всё внутри превратилось в лёд. Не было больше боли. Не было отчаяния. Была только чёрная, бездонная пустота. Я стала такой же, как он. Холодной. Пустой. Мёртвой.

Отец что-то сказал юристу, его голос донёсся до меня как сквозь вату. Потом его рука легла на мой локоть, ведя меня к выходу.

Я шла, не чувствуя ног. Внутри было тихо. Тот, кто стучался изнутри всего полчаса назад, затих. Смирился. Простил? Или просто... отступил, поняв, что защиты не будет.

Дверь в машину захлопнулась с гулким, резким звуком, заставив меня поморщиться, как от зубной боли. Мир за окном снова поплыл мимо. Но всё было по-другому. Он словно потерял краски, став чёрно-белым.

Я сидела и смотрела в никуда, в это чёрно-белое безмолвие, и где-то очень глубоко, под толщей льда, в которое превратилось моё сердце, медленно, мучительно умирала последняя часть меня. Та, что ещё могла любить. Та, что ещё могла чувствовать боль. Та, что была матерью. А ночью я мчалась в машине на окраину посёлка, к самому лесу.

Я не помнила дороги. Но неслась вперёд сквозь начинающуюся метель, рискуя слететь с дороги и завязнуть в этом ледяном белом плену. Но меня гнала вперёд потребность бежать. Бежать от того холодного кабинета, от взгляда отца, от себя самой — от той, что поставила подпись. Потому что боль и ярость выкручивали меня, выламывали каждую косточку, разрывали душу на куски, разметеливая их в бесконечности.

Снег хрустел под ногами, забивался в кроссовки, делая их неподъёмными снежными оковалками. Он забивался за воротник, рвал волосы и слепил глаза. Я бежала, спотыкаясь о корни, хватая ртом морозный воздух, который обжигал лёгкие, но не мог спасти меня от жгущего яда, разъедающего меня изнутри.

Ветви деревьев хлестали по лицу, словно пытаясь остановить, образумить. Но я не останавливалась. Я бежала к единственному месту, где когда-то была счастлива. К старой охотничьей избушке на берегу ручья.

Вот и он, покосившийся сруб, почти невидимый под шапкой снега. Я толкнула скрипучую дверь и влетела внутрь, рухнув на колени на замшелый, пыльный пол. Запах старого дерева, влажной земли и... и чего-то ещё. Давно забытого. Счастья.

И тут меня накрыло.

Не рыдания. Не истерика. Волна воспоминаний, такая яркая и такая болезненная, что я согнулась пополам, зажимая рот рукой, чтобы не закричать.

Мама. Она сидела на этом самом полу, на старой медвежьей шкуре возле камина, в котором трещали дрова. Танцующий огонь освещал её лицо, окрашивая её густые каштановые волосы огненно-красными бликами. А я, маленькая, устроилась у неё на коленях. За окном, так же, как и сейчас, выла метель, а она читала мне сказку. Не про злых колдунов и страшных драконов. Про добрых волшебниц, которые всегда приходят на помощь. Про принцев, которые находят своих принцесс не по размеру туфельки, а по свету в душе.

«И они жили долго и счастливо, моя радость, — её голос, тёплый и нежный, обволакивает меня. Мои глаза почти закрываются. На щеках играет румянец. — И у тебя всё будет хорошо. Ты вырастешь, встретишь своего принца, и он сделает тебя самой счастливой на свете».

Я верю. Я верю каждому её слову. Пахнет хлебом, который она испекла в русской печи, которую складывал папа, тогда ещё он был папой, а не отцом, и яблоками, привезёнными из города. Пахнет безопасностью. Пахнет любовью.

Слёзы хлынули ручьём, горячие, солёные, безнадёжные. Я сжимала руками живот, где тихо шевелилась новая жизнь, и рыдала, как тогда, в детстве, когда разбивала коленку. Но сейчас не было никого, кто бы прижал меня к груди и сказал, что всё будет хорошо.

Всё будет хорошо.

Ложь. Всё было хуже некуда. Её принц, мой отец, оказался монстром. А мой... мой принц оказался подлецом, для которого я была только возможностью отомстить. И я, такая глупая, такая наивная, поверила в сказку. Я позволила ему втереться в доверие, позволила себе полюбить, а потом... потом подписала смертный приговор нашему ребёнку. За что? За жалкие клочки бумаги, за правду, которая, я теперь это понимала, уже ничего не изменит.

Кусая губы в кровь, я колотила кулаками по старому скрипучему полу, пытаясь заглушить боль внутри. Но она была сильнее. Она выла во мне, рвала на части, требовала ответа. Какой смысл теперь в этой правде? Что я скажу этому малышу, если... когда... мы уйдём? «Прости, я спасла нас, продав тебя за дневник твоей бабушки»?

Всё моё тело трясло от рыданий. Я лежала на холодном полу, эмоционально вымотанная, опустошённая, и смотрела в потолок, где плесень и паутина рисовали причудливые, уродливые узоры. Узоры моей жизни.

Снег за окном всё усиливался, заметая следы. Заметая прошлое. Но внутри ничего не заметало. Там оставалась жгучая, незаживающая рана. И тихий, предательский удар где-то в глубине — вечное напоминание о цене, которую я заплатила. Цене, которая оказалась дороже любой правды.

- Ненавижу!

Этот крик вырвался из самой глубины души, из того самого места, где когда-то жила вера, надежда и та самая, дурацкая, детская любовь. Он разорвал ледяную пелену молчания, сотряс стены старой избушки.

- НЕНАВИЖУ!

Каждого. Каждого, кто прикоснулся к моей жизни и оставил на ней грязный, липкий след. Отца, который превратил меня в разменную монету. И его... Дана. Человека, который подарил мне небо, а потом вырвал его с корнями, оставив после себя лишь выжженную пустыню.

Шатаясь, не видя ничего сквозь пелену слёз, я подошла к дальней стене, к тому самому растрескавшемуся бревну. Пальцы, дрожащие и непослушные, нашли знакомую щель. Я с силой дёрнула, и кусок гнилой древесины подался, открыв тайник. Наш с мамой. Тайник, о котором не знал никто.

Там лежал он. Старый, тяжёлый «Маузер С-96», завёрнутый в промасленную тряпку. Мама называла его «наш страж». Показывала мне, как его чистить, как заряжать. Говорила, что в жизни бывает всякое, и женщина должна уметь постоять за себя. Я смеялась тогда. Сейчас — нет.

Я вытащила его. Холод металла обжёг ладонь. Рядом лежала коробка с патронами, тускло поблёскивавшая в полумраке. Я, рыдая, размазывая слёзы по грязным щекам, на ощупь, по памяти, вставила обойму. Глухой, металлический щелчок.

Я вышла на улицу. Ледяной ветер ударил в лицо наотмашь, слепя, обжигая кожу. Но я не чувствовала холода. Внутри горел ад.

Я подняла тяжёлый пистолет. Перед глазами, как призраки, вставали они.

ОТЕЦ. Стоит в своём кабинете, с холодными, пустыми глазами, протягивая мне ручку для подписи.

— За маму! — завыла я, и палец спустил курок.

Глухой хлопок, странно тихий в завывании ветра. Призрак отца разлетелся на тысячи снежинок.

ДАН. Стоит передо мной, с той своей хищной, обезоруживающей улыбкой. Смотрит так, будто я — всё, что у него есть.

— За меня! — крикнула я, и снова выстрел. — За то, что ушёл! За то, что бросил нас!

Его образ дрогнул и растаял в белой пелене, оставив после лишь горький привкус предательства и боли.

Я стреляла снова и снова. В Сидорчкуа. В адвоката. В каждого призрака, каждого демона, что терзал мою душу. Каждый выстрел был попыткой выжечь эту боль, выпустить наружу ту ярость, что разрывала меня изнутри.

Патроны кончились. Затвор встал на затворную задержку. Внезапно наступившая тишина оглушила. Снег падал на раскалённый ствол, шипя и испаряясь.

Всё. Пусто.

Ни облегчения. Ни торжества. Только всепоглощающая, давящая пустота. Ярость исчезла, она методично вылетела по кускам с каждой пулей, а боль... Боль осталась. Она была теперь тихой, глухой, вросшей в самое нутро.

Ноги подкосились. Я рухнула в снег, глубокий и холодный, как моё отчаяние. Оружие выскользнуло из ослабевших пальцев. Я лежала на спине, и снежинки падали на моё лицо, смешиваясь с горячими, бесполезными слезами. Они текли ручьями, беззвучные, горькие. Рыдания сдавили горло, волнами сотрясая всё тело, отдавая болезненными спазмами внизу живота.

Я проиграла. Не им. Себе. Той, что когда-то верила в сказки. Той, что была способна любить. Я стреляла в призраков, а убивала последние остатки себя. Теперь во мне не осталось ничего. Ни ненависти. Ни любви. Только снег, холод и всепоглощающая, бесконечная усталость.

Нет больше девочки, так верившей в сказку. Теперь есть холодная сука, которая порвёт любого, кто встанет на её пути.

- Не бойся, маленький, - я медленно встала, смахивая слёзы, улыбаясь, вглядываясь в пустоту ночи. - Мама никому не даст тебя в обиду! Мы уничтожим их всех. До единого!