Глава 63

Его руки. Большие шершавые ладони на моих щеках и взгляд, который, казалось, прямо в душу, вот до самого дна. А у меня сердце, и оно скачет, как ненормальное, грохочет так, что я ничего, кроме этого грохота, не слышу, но вижу, как шевелятся его губы. Вижу, но не понимаю.

- Что? — срывающимся голосом спрашиваю я, накрывая его руки своими ледяными ладошками. — Что?

- Детка… Девочка моя… — Мягкий голос сквозь плотную вату страха и отчаяния, сквозь боль и неимоверное напряжение этих месяцев. — Ты с чего это взяла? Господи, маленькая…

- Дан… — А на губах привкус соли, и они трясутся так, что даже, вроде как, и зубы отбивают чечётку, дробью ударяясь друг о друга. Наверно, всё-таки от холода. — Там фото… Я видела. Они… Твой отец и мама… Галчонок…

- Стэф… Детка, посмотри на меня. Стэф, Стэф…

Но его голос тише и тише, да и он расплывается, становится размытым пятном, а вот глаза становятся большими-большими, сливаясь в огромную бездну, и я в ней тону… Интересно, почему так холодно? Или всё же жарко? Нет, наверное, холодно…

А мысли становятся такими вязкими, как смола, как его глаза, странно…

...Темнота. Густая, липкая, как смола. Она затягивает, не дает дышать. Глаза болят так, будто их выжигают раскаленными иглами. Глотку саднит до такой степени, что каждый вздох — это хриплое, мучительное усилие. Я — один сплошной комок боли, отчаянно бьющийся в этой бесконечной пустоте.

И тогда появляются они. Странные тени вокруг меня, как туман, они постепенно формируются в знакомые образы и лица. Выплывая из него. Протягивая ко мне руки. Голоса, их так много, что они сливаются в один сплошной гул, и я выхватываю отдельными радиоволнами то один, то другой. Вот как сейчас. Сначала образ, а потом голос. Противный, каркающий. Она никогда так не говорила, а вот сейчас…

- Ты это чего удумала? Давно полотенцем по заднице не получала, Стёфа?

Стёфа... Бабушка. Она мертва. Значит, наверное, и я умерла. Совсем не больно и даже не страшно. Обидно, что... Не успела. А интересно, каким бы отцом он был? Дан…

А потом — его голос. Глухой, надтреснутый, но такой настоящий. Он прорезал эту липкую тьму, как нож.

— Давай, девочка, давай… Не пугай меня, родная... Возвращайся. Ты нужна мне. И ей ты тоже нужна. Стэф, если ты сейчас же не откроешь глаза, я... — и вот так тихо-тихо, у самого уха, мне даже стало горячо от его дыхания, — Я тебя больше никогда трахать не буду...

А вот это было обидно. До слез обидно. Даже здесь, в этой леденящей пустоте, эти слова кромсали душу тупыми ножницами. Рвали, выдирая куски. Но я цепляюсь за этот голос. Он — единственная нить, связывающая меня с реальностью. Я плыву на него сквозь боль и мрак, потому что должна... должна ему что-то сказать...

Но вместо этого из меня вырываются другие имена.

— Пап... — шепчу я через боль, и губы горят. — Пап, прости... Я люблю тебя... — Это к тому отцу, который когда-то, до всего этого, катал меня на плечах. Не к тому монстру, что стоял рядом со мной, заставляя меня подписывать бумаги.

Потом призрак матери. Ее лицо мелькает в горячечном мареве.

— Мама... почему? Ты любила его? Почему ты ушла, оставив столько вопросов?..

А потом — он. Дан.

— Дан... — имя обжигает губы. — Ненавижу... Свооолочь... — Я сжимаю кулаки, бьюсь, путаясь в какой-то мокрой, прилипшей простыне. — Люблю... Твою мать, как же я тебя люблю... — Слезы текут ручьями, смешиваясь с потом. — Но ты никогда не узнаешь... Никогда... Ребенок... Наш ребенок... А нельзя... Брат... Нельзя...

Этот шепот, полный стыда и отчаяния, кажется, заполняет всю комнату. Я пытаюсь сдержать его внутри, но мозг вне зоны действия сети. Я выкладываю свою самую страшную тайну, свою боль ему, который, как мне кажется, где-то совсем рядом, как то тепло на моей руке.

Потом все лица расплываются, исчезают. Я остаюсь одна. В руках у меня — дневник матери. Он тяжелый, как камень. Страницы покрыты цифрами — датами, суммами, какими-то расчетами. Цифры начинают шевелиться, сползать со страниц, расти. Они превращаются в огромную, холодную гору, которая встает между мной и Даном. Я пытаюсь ее обойти, кричу ему, но он на другой стороне и не слышит.

А потом я вижу ее. Маленькую девочку с его глазами. Мою дочь. Я протягиваю к ней руки, но Дан появляется из ниоткуда. Его лицо строгое, каменное. Он выхватывает девочку из моих рук.

— Нет! — мой крик беззвучен в этом кошмаре. — Отдай! Она моя!

Он не смотрит на меня. Разворачивается и уходит, растворяется в густом тумане, что клубится за горой из цифр. Девочка плачет, тянет ко мне ручки, но он уносит ее. Забирает.

— ДАН! — наконец, крик вырывается наружу, хриплый, разорванный. — ВЕРНИ! ВЕРНИ ЕЁ!

Я дергаюсь, бьюсь, и вдруг...

...Открываю глаза.

...Сознание возвращалось обрывками, будто кто-то лениво переключал каналы в телевизоре с разряженными батарейками. Сначала — только белый потолок, матовый и безликий. Потом — тупая, ноющая боль во всем теле, словно меня переехал асфальтовый каток, а потом еще и танковая дивизия пару раз туда-обратно проехала. Каждая мышца, каждая косточка ныли и гудели. Меня точно перекрутили в мясорубке и теперь я — фаршик.

Попытавшись перевернуться, застонала, в груди что-то кольнуло — резко и глубоко, заставив меня задохнуться. Кашель, который тут же подкатил к горлу, был хриплым, лающим, и отдавался в висках раскаленной болью. Я лежала, беспомощно всхлипывая на каждом булькающем выдохе, чувствуя, как по щекам текут слезы бессилия.

Пахло больницей: хлоркой и стерильностью, а ещё этой бактерицидной лампой. Не его квартирой, не его запахом.

Медленно, преодолевая слабость, я повернула голову, стараясь даже не двигать глазами, каждое движение которых отдавало тупой, выматывающей болью. Белые стены. Мерцающие экраны монитора, на которых зеленые и красные линии вырисовывали непонятные пики и провалы. Настойчивый, вгрызающийся в сознание монотонный писк: пи-пи-пи-пииии… От него звенело в ушах.

Из окна с полуприкрытыми жалюзи лился серый, тусклый свет. Вечер? Утро? Я не понимала.

И тут мой взгляд упал на него.

Он сидел в кресле рядом с кроватью. Дан. Его мощная фигура казалась неестественно сломанной, сгорбленной. Голова была опущена на сложенные на груди руки, глаза закрыты. Но сон это был или просто забытье — было ясно по напряжению в его широких плечах. Он не спал. Он выключался на минуту, оставаясь настороже. Готовый в любую секунду…

Его лицо… Боже, его лицо. Заострившееся, осунувшееся. Темные круги под глазами, будто он не спал несколько суток. Щетина, отросшая в непривычную, чёрную щетку.

В горле снова запершило, и я подавила новый приступ кашля, сжавшись от боли. Он мгновенно встрепенулся. Глаза открылись — мутные, уставшие, с трудом фокусируясь на реальности. Он сдавил пальцами переносицу, резко провел рукой по лицу, словно сгоняя паутину тяжёлого забытья, и посмотрел на меня.

Господи, этот взгляд. Разве же можно так смотреть? Когда всё понятно и без слов. Прожигающий, выворачивающий душу. Если в моих глазах был только животный страх и слабость, то в его… В его была усталая, бесконечная боль. И — странное, неуместное здесь облегчение.

— Стэфка… — его голос был тихим, хриплым, срывающимся. — Стэф…

Он медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным усилием, поднялся с кресла. Подошел к кровати. Опустился перед ней на колени. Его большая, теплая, шершавая ладонь осторожно накрыла мою ледяную руку. И его глаза были теперь совсем рядом.

— Привет, малыш, — прошептал он, и от этого простого слова у меня снова подступили слезы. — Как же ты меня напугала.

Я попыталась что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь хриплый, жалкий звук. Я сглотнула, чувствуя, как трескаются губы.

— Где… — просипела я едва слышно.

— В больнице, детка. Ты заболела. Сильно заболела. У тебя… — он отвел взгляд на секунду, сжимая мою руку чуть сильнее, — двусторонняя пневмония. И лихорадка. Ты… ты почти неделю…

Он не договорил. Не стал говорить, что я почти неделю балансировала на грани. Но я и так это поняла. Поняла по его изможденному лицу. По тому, как он смотрел на меня — будто на чудо.

Слабость накатила новой волной. Я закрыла глаза, просто слушая его дыхание. Чувствуя его руку на своей. Понимая, что за стенами этой палаты, за этим писком мониторов была какая-то другая жизнь. А здесь и сейчас был только он. И моя боль. И тихий ужас от осознания того, что произошло. Как же я до этого докатилась. Как позволила случиться всему этому. В какой момент полностью пустила свою жизнь под откос. Вот ведь дура!

- Маленькая дурочка…- его теплая рука на моей голове и пальцы, убирающие с лица влажные слипшиеся пряди, сухие губы на виске и тихий смешок.- Ты воняешь.

Ооо! Вот ведь спасибо, а то я сама не знаю, но я приподнимаю одеяло и суюсь туда носом… Твою-то мать! Поморщившись, заматываюсь в пододеяльник так, чтобы не пахло. Потому что это не вонь, это… Да даже слова такого нет.

- Хочешь, я тебя помою? Сам?

И его глазищи бесстыжие-бесстыжие. А у меня щеки горят и вообще…

- Мечтай!- рявкнула я, отворачиваясь к стенке, снова дурея от головной боли и головокружения.

- Обязательно помою… Везде…- и кипятком по каждому нерву. И нееет. Это не желание, потому что я его ненавижу! Нет, конечно, люблю, но ненавижу всё-таки больше. И поэтому это не желание, это… Температура, именно так!

А этот гадский гад, тот самый, которого очень, держал меня за руку и целовал в висок. Промежду прочим, в вонючий. И в этой простой точке соприкосновения была не просто теплота. Была единственная нить, связывающая меня с жизнью. И я поняла, что держусь за нее из последних сил.

А время тянулось, текло густо и тягуче, как сироп. Дни сливались в череду уколов, выматывающего душу писка мониторов и влажной испарины на лбу. Сквозь дремоту и жар я всегда чувствовала его. Он был моим полюсом, моей точкой отсчета в этом белом, стерильном хаосе.

Он не отходил ни на шаг. Сидел в том же кресле, читал мне что-то тихим, усталым голосом, когда у меня не было сил даже на мысли. Кормил меня с ложки пресной овсянкой, и его большие, шершавые пальцы были поразительно нежны. Молча вытирал мой лоб мокрым полотенцем, и в его прикосновениях была такая щемящая бережность, что хотелось плакать.

Только вечерами, когда серый свет за окном окончательно густел, он брал свой телефон. Его лицо становилось каменным, он подносил аппарат к уху и выходил за дверь. Я прикрывала глаза, притворяясь спящей, и сквозь дрему ловила обрывки его разговора за стеной.

— Месяц. Мне нужен месяц.

Пауза. Голос с другой стороны резкий, требовательный.

— По семейным обстоятельствам.

Еще пауза, тихое чертыхание и удар кулаком по стене.

— Да. Хорошо. Я всё понял.

Он возвращался раздражённый, вставал у окна, смотрел в наползающие сумерки и чего-то ждал. Снова что-то писал в телефоне, снова разговаривал и снова стоял у окна. Потом выдыхал, проводил ладонью по лицу, садился обратно в кресло, и тишина между нами снова натягивалась, как струна. Он просто смотрел на меня. Молча. Пристально. В его взгляде было ожидание, терпение и тревога. Он ждал. Ждал, ждал от меня слова, жеста, взгляда. Ждал, когда найду силы задать тот самый вопрос.

И сегодня эти силы у меня появились. Капельницу сняли, температура отступила, оставив после себя лишь слабость и ещё дурную, но уже хотя бы относительно ясную голову.

— Дан? — голос ещё дрожал, в горле пересохло, но мне хотя бы было не больно. Не так больно.

Отложив книгу, он медленно поднял голову.

— Стэф? Тебе плохо?

— Пожалуйста, — я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Мне… мне это важно. Это… Правда? Мне нужно…

Он молчал. И это молчание… Мне снова становилось страшно, так страшно, как никогда. Его взгляд стал тяжелым, пронизывающим меня насквозь. Он медленно подошел и сел на край кровати, закрывая собой весь мир.

— Только тебе? — спросил он тихо.

Его голос дрогнул, в нём вдруг прозвучала неуверенность. Надежда? Страх?

Я замерла. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь резонирующим, колючим эхом в ослабленной груди. Пришло время. И мне уже не спрятаться, хотя зачем? Какой в этом смысл? Он и так всё знал. Он слышал всё, что я чирикала в горячечном бреду, видел, как моя рука инстинктивно тянется к животу, который уже нельзя было скрыть. Как ни пытайся, что не делай, а живот рос, и всё было видно невооружённым глазом и слепому. А уж Дана я могла назвать каким угодно, только не слепым. Он всегда замечал всё. И конечно, он видел мой животик, как я не пыталась его скрыть.Но он оставил за мной право, сообщить об этом ему.

Я не смогла сдержать дрожь. Слёзы подступили к глазам, предательские, горькие. Но я не отвела взгляд. Медленно, всё ещё давая себе возможность передумать, я подняла руку и положила ладонь на живот, защищая свой секрет.

Голос срывался, предательски дрожал, но я выталкивала из себя эту правду, по букве, по каждому слову. Выталкивала и сходила с ума от страха.

— Нам, Дан, — прошептала я, и голос мой оборвался на полуслове. Я сжала пальцы в кулак, впиваясь в простыню, и попробовала снова, глядя ему прямо в душу. — Это нужно… нам.

Тишина… Такая, что кажется, звуки мониторов оглушают, что ползущая по стене сонная муха топает на весь этаж своими лапищами. Он замер, его глаза, такие уставшие, скользнули с моего лица вниз, замирая сначала на груди… Н-дааа… и она стала больше. Прямо-таки огромной и тяжёлой, и от неё ныла спина. А его взгляд опустился ещё ниже, застывая на моём животе, который я прикрывала рукой. И в этом взгляде хрен пойми что: и радость, и страх, и ужас, и любовь, и растерянность, и… всё. Всё сразу и одновременно.

Его ладонь медленно накрыла мою руку, лежащую на животе, он переплёл свои пальцы с моими. И посмотрел мне в глаза.

- Стэфка…- покачал он головой,- я тебя точно когда-нибудь прибью! Ты вообще хоть когда-нибудь соображаешь, что ты делаешь? Это же… Полный пиздец.

Он улыбнулся какой-то вымученной, кривой улыбкой, наклонился ко мне и положил голову на наши сцепленные руки. Его плечи вздрогнули. Всего один раз, но мне этого хватило, чтобы разрыдаться самой, приподнимаясь в кровати, обхватывая его голову рукой, целуя жёсткие, пахнущие пылью волосы.

— Значит, правда, — его голос был глухим, прорвавшимся сквозь стиснутые зубы. — Я думал, мне показалось… что это бред… Господи, Стэф…

Он поднял на меня взгляд, и я снова потерялась в его глазах. Вся…

— Теперь слушай меня, и слушай внимательно, — он говорил тихо, чётко проговаривая каждое слово, вколачивая в меня истину. — Никто. Никто и никогда не тронет ни тебя, ни нашего ребенка. Поняла? Вы теперь мои. Оба. И я сдохну, но ни одна сволочь к вам даже не приблизится. Это, надеюсь, тебе понятно? Стэф?

Ох ты ж, а я, кажется, зависла… Вот вроде только что тут была и всё, тю-тю…. В животе толкается мелкий, в ушах низкий, хриплый голос, вокруг его тепло и сила, а я… А я желешка. А ведь он о чём-то спрашивает. Наверно надо кивнуть. И пятьдесят на пятьдесят попаду в десятку. И я киваю головой и пытаюсь вникнуть в те слова, которые он говорит. И в эти слова я вникаю мгновенно.

— А теперь самое страшное для тебя. Мы не брат и сестра. Никогда ими не были. Мой отец... — он на секунду закусил губу, подбирая слова. — Мой отец и твоя мать никогда не были любовниками. Никогда! Этого не могло быть по двум причинам: во-первых, твоя мать любила всегда только твоего отца, а мой отец всю жизнь, до последнего дня любил только одну женщину — свою жену, мою мать. Пока твой отец их…

- Неет…- прошептала я, в ужасе зажимая ладонью рот.- Ну нет же, Дан. Это неправда! Не может быть правдой.

- Может, Стэф. Потому что это и есть правда, тем более твой отец во всём признался. — И этой фразой он добил меня окончательно.

И мир, который, казалось, вот только что заиграл яркими красками, снова погрузился в беспросветную тьму… Мглу.