Глава 73

Он уставился на меня, не понимая.

— О чем ты?

— Мой отец не работал на западные спецслужбы, — медленно, выговаривая каждое слово, проговорил я. — Он был агентом внешней разведки. Нашей внешней разведки. С самого начала. Его не завербовали в Чечне. Его туда внедрили. Чтобы выйти на сеть, которая уже работала по выкачиванию стратегических ресурсов и передаче секретных сведений. Внедрили в сеть, работающую уже давно, одну из самых мощных и разветвлённых, агенты которой сидели так высоко, что утечка информации уже шла с самого верха, чаще всего из кабинетов за красным забором. И именно эту сеть и курировали как раз оттуда, с запада, вливая такое бабло, что…

Зимин замер, его дыхание стало частым и поверхностным.

— А вот твоя жена… — продолжал я, чувствуя, как из глубин памяти всплывают обрывки разговоров отца по ночам, которые я слышал, проходя мимо его кабинета, непонятные и частые отлучки, после которых мать замыкалась в себе, становясь тенью, двигаясь от окна к окну. Да и сама логика всего этого, она открывала совершенно другую картину, не ту, что мне сейчас нарисовал Зимин. — Галя была их агентом. Идеалисткой, патриоткой, как ты и сказал. Только патриоткой не нашей страны. Ей промыли мозги сказками о «цивилизованном мире» и «гнилом востоке» ещё в Германии, до того, как её отца перевели обратно в Россию из дипкорпуса. Она искренне верила, что служит великому делу. И она, она попыталась перевербовать моего отца, которого знала с самого детства. А потом и тебя, чтобы получить возможность отслеживать всё, что будет происходить, и получить доступ — к деньгам, к связям. Только тогда отец, судя по всему, получил приказ стать двойным агентом. Его задачей было втереться в доверие, войти в сеть и стать её частью и перевербовать уже Галю, сделав её таким же двойным агентом. Работать уже на нас.

Я видел, как в глазах Зимина медленно, с трудом рождается новая картина мира. Ужасная, но иная.

— Деньги на разрез... Это были не их деньги, Зимин. Это были деньги разведки. Чтобы легализовать отца в той среде. Чтобы дать ему доступ ко всему. А когда нашли Уран... Это был не его провал. Это был его успех. Он вышел на самую суть сети. На канал утечки. Потому что они сами его нашли. И он вёл свою игру. Двойную. Тройную, чёрт возьми. А Галя... — Я сделал паузу. — Галя, наверное, действительно пыталась вести дневник как страховку. Только не от него. От своих первых хозяев. Или, может, она уже колебалась. Работала на двух господ. И дневник... Этот чёртов дневник... Это был не просто учёт. Это был ключ. Криптографический ключ к расшифровке всей их агентурной сети. И для нас, и для них.

Зимин встал. Его кресло с грохотом отъехало назад.

— Нет... — прошептал он. — Не может быть... Он бы сказал...

— Сказал? — Я горько усмехнулся. — Кому? Тебе, который был влюблён в свою жену и верил каждому её слову? Тебе, которого уже, скорее всего, тоже обработали так, чтобы ты видел врага в нём? Я не знаю, что случилось и кто сдал отца. Почему всё произошло так, как произошло. Скорее всего, его сдал кто-то из тех, кому он доверял. Наши. Или... — В голове щёлкнула новая, отвратительная догадка. — Или те, кто внутри наших, кто был в доле с сетью. Кто крышевал поставки. Его ликвидировали, как отработанный материал. Потому что он слишком много узнал. И о врагах, и о «друзьях». А семью... семью убрали, чтобы замести следы. Чтобы не оставить свидетелей, и чтобы никто не узнал правды. А самое главное — я поднял на него глаза. Чтобы обвинить в этом тебя. Ты был слишком удобен. Конфликт интересов, деление бизнеса между двумя партнёрами по самой простой схеме: физическое уничтожение конкурента. Так просто.

В кабинете стало тихо настолько, что слышно было, как за окном падает редкий снег. Зимин стоял, опираясь на стол, его лицо было серым.

— Значит... Всё... Всё, что я делал... Вся моя ненависть к нему... Отталкивание Стэф...

— Было частью их плана, — безжалостно закончил я. — Они сделали тебя своим непреднамеренным агентом. Ты ломал свою дочь, думая, что защищаешь. А на самом деле ты выполнял их задачу — держать её подальше от правды. Изолировать. А когда она сбежала ко мне... они начали паниковать. Во-первых, потому что узнали, что я живой, а во-вторых… потому что я, капитан внешней разведки, мог начать копать там, где не нужно, имея возможности и доступ к информации. И рано или поздно я бы докопался. Дневник... Они думали, он у тебя. А он, наверное, всё это время был у Стэф. В её старых вещах. Поэтому она была нужна им. Поэтому они заставляли тебя выдать её замуж… Чтобы иметь возможность находится в твоём доме вполне себе на законных основаниях и методично его искать, как и все записи матери Стэф. Или использовать её как рычаг, или как источник информации. Да вот только она нашла его совсем недавно, в старом охотничьем домике. Случайно. И сейчас... сейчас они бьются в истерике, потому что понимают — ключ к их уничтожению где-то рядом. И они готовы сжечь всё дотла, лишь бы его найти.

Я подошёл к окну, глядя на спящий, заснеженный парк. Теперь картина была полной. Чудовищной, но цельной.

— Мы не пешки, Зимин, — сказал я, не оборачиваясь. — Мы мишени. Последние живые свидетели. И единственные, кто может эту игру закончить. Но для этого нужно не прятаться. Нужно сделать то, чего они больше всего боятся. Вытащить всё на свет. Взорвать эту бомбу, которую твоя жена и мой отец заложили двадцать лет назад.

Сзади послышался тихий, надтреснутый звук. Зимин плакал. Впервые за много лет. Не от жалости к себе. От осознания всей чудовищной лжи, в которой он прожил половину жизни. От страшной истины, что он практически потерял свою дочь, всю жизнь лишая себя и её друг друга.

— Что... Что нам делать? — спросил он, и в его голосе была не прежняя надменность, а растерянность сломленного человека. — Я так виноват. Виноват перед ней. И если я не смогу… Если уже слишком поздно, я себя…

— Не смей даже думать об этом! — прошипел я, сжимая кулаки, упираясь ими в подоконник, сжимая зубы, понимая, что даже мысли не могу допустить, чтобы с нею хоть что-то случилось. — Мы вытащим её оттуда. Главное сейчас — всё сделать правильно. Чётко и быстро, чтобы они не успели ничего предпринять. Что ты вообще знаешь об этих Сидорчуках?

...Я стоял у окна, пытаясь успокоиться. Включая логику: пока дневники у нас, моя девочка в безопасности. Но это, блядь, не успокаивало от слова совсем, а лишь разгоняло ярость ещё больше. Зимин сидел в кресле, его силуэт сливался с темнотой, только слабый отсвет снега за окном выхватывал острые скулы и пустые глаза.

— Марк Сидорчук, — начал он тихим, хриплым голосом, в котором не было уже привычной стали, а были только усталость и бессилие. — Он появился... после похорон Гали, если не ошибаюсь, где-то месяца через три. Я тогда пытался целиком уйти в работу, чтобы не думать, чтобы забыть, вёл переговоры по экспорту угля в Польшу. Это было тяжело, сплошное безумие и бег по кругу, везде барьеры, взятки, угрозы. И вдруг... он. Подошёл сам в ресторане при гостинице. Уверенный, в дорогом костюме, с улыбкой и ледяным взглядом. Я уже и не помню, с чего начался наш разговор, но уж очень быстро он перешёл в деловое русло. О своих проблемах я даже не говорил, он коснулся их сам, словно невзначай. Предложил помощь. «Решим вопросы», — сказал. И... решил. За неделю. Там, где я бился месяцами, у него был всего лишь один звонок — и все барьеры рухнули.

Зимин нервно потянулся к бутылке, но не налил, просто обхватил горлышко пальцами.

— Инвестиции потекли рекой. Бизнес стал развиваться колоссальными темпами. Уже через пять лет мы входили в пятёрку крупнейших угледобывающих компаний с миллиардными оборотами. Он стал... незаменим. Партнёром. Другом, как мне тогда казалось. А потом, года через три, я увидел его сына Арсения. На каком-то приёме. Он был весь... — Зимин пожал плечами. — Как на шарнирах, невротичный, глаза бегают, пальцы дёргаются. Я подумал — богатый болван, избалованный. Пожалел даже Марка. А потом он вдруг резко изменился, только вот взгляд, как у мёртвой рыбы: липкий и мутный.

Он замолчал, и тишина снова стала густой, давящей.

— И до семнадцатилетия Стэф... Ни слова. Ни намёка. Ничего. А потом... — голос его сорвался. — Потом было то самое покушение. Её чуть не сбили. Я... Я не знал, что делать. Я метался, как загнанный зверь. И пошёл к нему. К Марку. За советом, за помощью. Как к самому умному, самому влиятельному человеку, которого я знал.

Я обернулся, чтобы видеть его лицо. В темноте оно было искажено гримасой самоотвращения.

— И он... Он так спокойно выслушал. Кивал. А потом сказал: «Арсений, у меня есть предложение. Давай породнимся. Мой сын возьмёт твою дочь под защиту. Он будет её мужем на бумаге. Это даст ей статус, иммунитет, позволит вывести её из этой... грязи. А ты будешь спокоен». Он говорил это так... будто предлагал новый контракт. Выгодную сделку. А я... — Зимин с силой потёр ладонями лицо. — А я, испуганный за своё дитя дурак, согласился. Думал, что спасаю её. А на самом деле... я своими руками вручил её им в заложники.

Его последние слова повисли в воздухе ледяным приговором. Всё стало на свои места. Идеальная, многоходовая операция. Сначала — войти в доверие, стать незаменимым. Потом — создать угрозу, посеять панику. И в момент максимальной слабости — предложить «спасительное» решение. Которое на самом деле было последним, самым крепким замком в цепи.

— И ты согласился, — выдавил я. Не спрашивал. Знал ответ.

— Я был в отчаянии! — вспыхнул Зимин. — Я видел, как она лежит ночью и не спит, боится каждого скрипа за окном! Я думал, это лучший выход! Увезти её подальше! Спрятать! А Марк... Марк клялся, что это единственный способ. Что он уже сталкивался с такими... «давлением» со стороны конкурентов. Что его сын — тихий, воспитанный мальчик, он не будет ей мешать. Просто формальность.

— Формальность, — я фыркнул. — Которая давала им прямой и законный доступ к твоей дочери. К твоему дому. К твоим документам. И главное — делала её заложницей. Самой совершенной заложницей. Потому что если бы ты вздумал выйти из игры или что-то скрыть, они могли в любой момент «напомнить» тебе, что твоя дочь — в их руках. Под их фамилией. В их стране.

Зимин беззвучно открыл рот, поняв всю глубину ловушки, в которую угодил.

— Когда она сбежала от них, — продолжал я, давя на больное, — от этого «тихого» Арса, они поняли, что контроль теряется. Что их идеальная пешка вышла из игры. А потом она появилась у меня. И это стало для них красной тряпкой. Я стал для них спусковым крючком, той самой переменной, которая могла не просто нарушить их планы, а обрушить всю сеть, всю систему.

— Дневник, — прошептал Зимин. — Они думали, что он у меня. Или что я знаю, где он. И планировали использовать Стэф, чтобы давить на меня. А когда не вышло...

— Они начали паниковать, — завершил я мысль. — Потому что дневник, судя по всему, действительно нашелся. И не у тебя. И они не знают, где он. Но знают, что он в игре. А значит, их многолетняя сеть, их крыша на самом верху — под угрозой. Они будут метаться. И будут опасны, как раненый зверь.

Я отвернулся от окна, лицом к нему. Теперь он был не враг, не монстр. Он был таким же сломленным солдатом в этой войне, как и я. Только его война длилась двадцать лет.

— Они не просто хотели получить доступ к дневнику через неё или через тебя, — тихо сказал я. — Они хотели навсегда привязать тебя к себе. Сделать тебя соучастником. Твоя дочь — под их фамилией. Твой бизнес — на их деньгах. Ты — в вечном долгу и в вечном страхе. И если бы дневник действительно был у тебя, ты бы его отдал. Ради её безопасности. Ради иллюзии спокойствия. И как только они его бы получили… Вы стали бы не нужны. Ты понимаешь, о чём я?

Зимин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его поза, сгорбленная, сломленная, говорила красноречивее любых слов.

— Где они сейчас? — спросил я, и мой голос прозвучал чужим, ровным, как лезвие.

— Марк... — Зимин сглотнул. — Марк, наверное, в своем доме в Садах Менендорфа. После провала в ЗАГСе он залёг на дно. Охрану удвоил, наверное. А Арсений... Тут я ничего не могу сказать. Он слишком непредсказуемый. У него была истерика. Марк хотел отправить его за границу, но... Я не уверен. Может, он ещё здесь. Главное, лишь бы не с моей девочкой.

— Значит, Марк — наша цель, — сказал я. — Он связующее звено. Он знает имена. Он знает, кто наверху. Он — ключ к их крыше.

— Ты собираешься его взять? — в голосе Зимина прозвучал страх. Не за себя. За дочь. — Это самоубийство. Его охрана... Ты даже не успеешь ничего сделать, как он…

— Не я один, — перебил я. — У меня есть свои люди. И у нас есть кое-что, чего у них нет.

— Что? — спросил он, не понимая.

— Дневники. Не важно, есть они у нас или нет, главное, что этого не знают они. — тихо сказал я. — Они не знают сейчас точно, что нам известно, и это заставит их нервничать. Они всю жизнь играли на нашем страхе. На твоём страхе за дочь. Страх — это их оружие. Но когда страх сменяется яростью... когда тебе уже нечего терять... — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Тогда их оружие становится бесполезным. Ты готов потерять всё, Зимин? Всё, что у тебя осталось — деньги, статус, власть? Ради одного шанса вернуть дочь и, наконец, избавиться от этой грязи?

Он замер. Потом медленно, будто каждое движение давалось с невероятным усилием, кивнул.

— Да. Всё. У меня и так уже ничего нет. Кроме неё и сына. И надежды, что она когда-нибудь... не простит. Нет. Но хотя бы перестанет ненавидеть.

— Тогда начинаем, — я достал телефон. — Мы возьмём Марка. Вытащим из него всё. А потом... потом предъявим счёт всем, кто за этим стоит.

И снова дни без сна, без минуты, когда мозг бы не работал. До белых мух. Когда уже кофе вместо крови неслось по сосудам, выхолащивая мотор, пока…

Звонок прозвучал настолько неожиданно, что я даже подумал, что меня уже тупо глючит. Вытянув телефон, удивлённо уставился на незнакомые цифры. Какого хера? И даже не отдавая себе отчёт зачем, я нажимаю на кнопку вызова, каким-то грёбаным чувством понимая, что это…

— Стэф, детка, где ты?

И её голос. Охрипший, тихий, но такой родной. От которого глаза печёт и в груди сжимается всё… И я делаю знак Перснеру. И шепчу губами: пеленг и триангуляция. И слушаю её…

— Я не знаю, Дан. Но я знаю, у кого. Сидорчуки. Отец и сын. Они… Агенты западных спецслужб, и они меня… убьют.