Глава 72

Всё внутри умерло. Душа, разодранная в клочья, заперта так, чтобы не выла и не насиловала мозг. Потому что нельзя! Нельзя! Сейчас только мозг! Холодный разум, чтобы не ошибиться. Малейшая моя ошибка — это её жизнь.

Особняк Зимина превратился в штаб-квартиру. Он тенью ходил по дому от окна к окну, оживая лишь на время, когда ворота резиденции распахивались и на подъездной дорожке появлялся чёрный «Роллс-Ройс», из которого выходила молодая женщина с ребёнком на руках. Только тогда, когда он брал на руки мальца с такими же глазами, как у Стэфки, он оживал.

Татьяна Люблинская. Одноклассница и единственная подруга моей девочки и, вот ведь ирония судьбы, мать брата Стэфки. Только один раз я услышал, как она разговаривает с Зиминым, и мне этого хватило. Да… Они стоили друг друга.

— Это ты довёл ситуацию до абсурда! — шипела молодая женщина, стоя в кабинете Зимина, упираясь кулаками в стол. — Ты сделал так, чтобы она тебя боялась и ненавидела!

— Я не мог по-другому. — Он сидел в кресле, не выпуская из рук бокал с коньяком. — Они не должны были догадаться, что она моё слабое место.

— Как видишь, ни хера хорошего из твоего раззвездитого плана не получилось! — рявкнула Татьяна. — Скажу больше! Твоя дочь ненавидит тебя всеми фибрами души, Зимин. — Мужчина болезненно поморщился. — Она была готова бежать куда угодно, лишь бы быть от тебя как можно дальше, и после всего этого ты хочешь, чтобы я отдала тебе сына? Ха! Мечтай! Мой муж его любит, как ненормальный, а ты? Ты вообще умеешь любить?

— Я…

— Да пошёл ты! Ни хера ты не умеешь! — Она развернулась, вышла на балкон, увидела меня и, покраснев, отвернулась, возвращаясь в кабинет, прикрывая дверь. Но её голос продолжал нестись через окно. — Ты бесчувственная сволочь! Чему ты научишь Жорку? Как ненавидеть весь мир? Поверь мне, я сделаю это и сама, а если не я, то ска-жизнь с этим справится на раз-два. Так что... Даже не мечтай! Я вообще не понимаю, какого хера его сюда привожу! Ему даже одним воздухом с тобой дышать опасно!

Через полчаса она уехала, и Зимин снова стал безразличен ко всему тому, что происходило вокруг него. Он сидел, пил и не отходил от телефона, вздрагивая на каждый звонок. Один раз, уже поздно ночью, я услышал, как из библиотеки раздался приглушённый плач. Сил уже не было. Нужно было заканчивать со всей этой историей на хер. Я знал достаточно, он знал свою часть истории, и эти пазлы нужно было сложить, чтобы понять всё, что произошло тогда и творится сейчас. Потому что сейчас был полный пиздец. Вся команда, почти тридцать человек, перерывали весь город, Перснер взламывал камеры, базы ГИБДД, выискивал слабые места в защите ГРУ и ФСБ. Нам нужны были сведения. Но… Даже то, что удавалось найти, — пустые болванки, и те под грифом «Секретно», высший уровень допуска.

И было ощущение, что мы все бьёмся башкой об стену. Две недели и пустота. Гулкая, выматывающая пустота. Стэфка исчезла без следа. Но я знал, что она жива. Пока дневники у нас, она будет жить. Я это знал чётко. А они им были очень нужны. Но реальная паника накрыла меня тогда, когда через сутки исчезла и машина скорой помощи с бригадой. И я жопой чувствовал, что это по её душу, а это значит, что там что-то пошло не так.

А в тот вечер я не выдержал. Мне нужно было сложить всё в одну схему. Стукнув в дверь кабинета, замер. За дверью раздался шорох, глухой удар, словно кто-то поставил с размаху пустой бокал на стол.

— Да! — Приглушённый, хриплый голос.

Открыв дверь, вошёл в кабинет. Темень, хоть глаз выколи.

— Что тебе нужно? — Тяжёлый вздох и скрип кресла в этой кромешной темноте.

Напряжённо вглядывался, пока не увидел мощную фигуру, сидящую за столом, на котором стояла бутылка, судя по запаху, виски и пустой бокал.

— Поговорить надо.

Пока шёл к столу, обо что-то пизданулся со всей дури.

— Твою мать! — Буркнул я, наклоняясь, почёсывая саднящую голень. — Какого хера в темноте сидеть?

— А я не ждал гостей.

— А я, как ты понимаешь, уже не гость. Я твой апостол Пётр. Так что, — Подойдя к столу, сел в кресло напротив. — Хочешь в рай? Готов отпустить все твои грехи, Зимин.

— Зачем она тебе?

— Я люблю её.

— Любишь… — Хмыкнул он, открывая ящик стола, доставая оттуда второй бокал и разливая виски. — Что она ей дала, твоя любовь? — Взяв один из тамблеров, он вытянул руку, протягивая его мне.

— А твоя? Что твоя любовь ей дала? — Взяв бокал, обхватил его руками, вглядываясь в его лицо. — Чувство одиночества и ненужности? Она бежала из дома не оглядываясь? Ты хоть раз сказал ей, что любишь её? Хоть раз за, сука, последние десять лет? Ты хоть раз дал её понять, что гордишься тем, какая она невероятная? Она так хотела, чтобы её любили…

— И ты ей это дал… — Усмехнулся он.

— Да, я ей это дал. Дал, как мужчина, но ей нужен не только тот, кто обнимает её по ночам, ей нужен отец! Отец, сукин ты сын! — Я уже кричал, пытаясь до него достучаться, пытаясь вытащить из себя всю злость, страх. Это долбанное чувство беспомощности, которое выметеливало меня в хлам, как тогда. Когда в последнюю секунду моя рука дрогнула, и вся обойма пролетела мимо его головы в каком-то сантиметре, лишь чуть цапанув ухо, когда Киря пытался выхватить из руки ствол.

— Я не мог… — Сделав глоток, он вытянул сигарету из пачки, лежащей перед ним, и, щёлкнув зажигалкой, затянулся. — Они не должны были догадаться ни о чём, я думал, что спасу её, что она не как Галя…

Вот оно. Вот то, что мне нужно. Опрокинув в себя стакан, со стуком поставил его на стол, сцепляя руки, вперив в него выжидательный взгляд.

— Рассказывай. Рассказывай всё! — Прошипел я, понимая, что без этой исповеди мы дальше тупо никуда не двинемся.

Дневники Зиминой. Сплошная абракадабра. Дешифровщики бились вторую неделю и глухо, все шифры мимо. Набор букв, цифр и символов. Но ведь зачем-то он им всем нужен. Если ради него готовы убивать и убивали двадцать лет, значит, это не просто важно. Это бомба, которая может рвануть так, что мало никому не покажется.

Зимин долго молчал, глядя в темноту. Потом начал говорить, и голос его был сухим, он ломался, уходя то в хрип, то в шёпот.

— 1998-й год. МГИМО. Я учился уже на третьем курсе, Володька уже восстановился. Он тогда только вернулся из Чечни. А потом в середине года на курс пришла Галя Звенигородцева. Она была... не отсюда. Приехала из Германии с отцом-дипломатом. Умная, холодная, с глазами, которые видели тебя насквозь. Я влюбился сразу, как обжегся. Володьку она уже знала. Их семьи дружили. Я этого не знал и ревновал её жутко, пока твой отец не начистил мне морду, сказав, что если я и дальше буду придурком, то потеряю её. Уже к окончанию универа мы с Галей поженились. Я был на седьмом небе от счастья и тогда ещё ничего не замечал. Хотя потом, много позже, я понял, что уже тогда…

Он налил еще виски, рука не дрожала, но в темноте было слышно, как стучит о край бокала стекло.

— Всё было понятно, но я, слепец, ничего не видел. Я был в наших грандиозных, наполеоновских планах, для реализации которых не хватало всего лишь… — Он ухмыльнулся. Его глаза заволокло туманом. Он был сейчас не здесь, он был там, в том далёком 2001 году. — Деньги, именно они нам были нужны, как воздух. У нас была идея — угольный разрез в Кузбассе, дышащий на ладан. Но Володя сказал: «Деньги будут». И они появились. Из ниоткуда. И не просто деньги. Все разрешения, все бумаги... всё летело со скоростью света, не было времени остановиться и просто продумать. Я был счастлив, искренне считая, что мы просто гении. Глупец.

Он сделал глоток, поморщился, будто пил не виски, а уксус.

— Потом начались странности. Галя... исчезала. На три дня, на неделю. Говорила, что к подруге, на курсы. А однажды исчез и Володя. Вместе с ней. Я... я подумал, что они меня предают. Что у них роман. — Зимин горько усмехнулся. — Боже, как я потом молился, чтобы это был просто роман. Просто измена. Лучше бы так.

Он повернулся ко мне, и в полутьме его лицо было страшной маской.

— Твой отец, Соболев, был западным агентом. Его завербовали в Чечне. Уже там он начал работать на западную разведку. Он и деньги на разрез дал не свои. И разрешения наши пробивал не своими связями. Он был связным. А потом... он втянул туда мою жену. Галину. Она была умна, невероятно умна, но… Амбициозная идеалистка. Ей нашептали сказку про «великое дело», про «возрождение». И она клюнула. Они оба работали на одну контору. Исчезали вместе на задания. А я, дурак, ревновал ее к нему, как к любовнику!

Он с силой поставил бокал, едва не разбив его.

— А потом... потом в 2007-м на шахте номер 17 нашли уран. — Он посмотрел на меня. — Ты же знаешь, какая это была шахта?

Я кивнул. Медленно, тяжело. Ту самую, чей номер упоминала Стеф. Я вообще забыл на хер про последнюю тетрадь. Сейчас только Стефка была для меня важна. Найти её. А всё остальное потом. И вот сейчас этот дневник всплыл опять.

— Не просто нашли, — прошипел Зимин. — Его там было... как грязи. И пошли поставки. В обход всего. За границу. Через черные схемы, через порты, о которых никто не знал. А моя жена... моя Галя... она вела учет. Дневники. У нее были все цифры, все маршруты, все имена агентов-приемщиков. Весь конвейер. Весь этот чертов ад. Она думала, что контролирует ситуацию. Что это ее козырь. Ее страховка. Она тогда была уже беременна Стэф.

Он закашлялся, долго, надрывно, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Я говорил твоему отцу: «Володя, сворачивай всё. Это добром не кончится». А он смотрел на меня пустыми глазами и говорил: «Не могу, Арс. Я уже не могу. Они держат за горло». За кого? Думаю, теперь понятно. — Зимин тяжело перевел дух. — В тот вечер мы с ним крепко повздорили. Впервые за десять лет я его ударил. Он не ответил. Просто ушел. А утром... утром мне позвонили и сказали, что его семью нашли в доме... всю. Расстрелянную. Искали что-то. Я понял сразу. Искали дневники Гали. Но у Соболева их не было. Он не знал, где они, и за это заплатил кровью. Твоей в том числе.

В кабинете стояла гробовая тишина. Я чувствовал, как стучит в висках. Как будто чья-то тяжелая, окровавленная рука сжимала мое сердце.

— Я закрыл шахту номер 17. Фиктивно. Уехал из страны на три года. Думал, сбил их со следа. Дурак. Я просто отсрочил неизбежное. Когда вернулся — всё продолжилось. Только тише, хитрее. А потом... в 2015-м. На другой шахте нашли литий. Месторождение мирового масштаба. И тогда... тогда угрозами уже не обошлось.

Он поднял на меня глаза. В них не было ни страха, ни ненависти. Только пустота выжженной земли.

— Начались смерти. Инженеры. Геологи. Люди, которые знали слишком много. Меня предупредили: если попробую остановить — доберутся до моей семьи. Я держался из последних сил. И тогда они... — Он замолчал, сжимая бокал побелевшими пальцами. — Они убили Галю, подстроив аварию на дороге, в которой должны были погибнуть все. Я остался один с маленькой Стэфкой на руках, снова с угрозами, и я... я сломался. Решил, что единственный способ ее спасти — сделать так, чтобы она стала для них никем. Я знал, что они следят за мной, я не мог никому доверять, любой мог оказаться их человеком. И тогда я решил оттолкнуть её, чтобы они считали девочку пустым местом, испорченной дочерью неудачника. Я стал тем монстром, которого она возненавидела. Я не замечал её, ломал, унижал... Чтобы они видели, что она для меня — ничто. Чтобы не воспринимали ее как рычаг давления или как наследницу... наследницу этих проклятых дневников.

Он замолчал, беззвучно шевеля губами, словно пытаясь выговорить что-то, что застряло в горле комом.

— А дневники... дневники Гали всё это время были у меня. Кроме одного, самого главного. Ключа к шифру, который жена где-то спрятала. Я перевернул весь дом, но так и не нашёл его, а Стэф... — Он улыбнулся. — Она нашла. Моя маленькая девочка нашла его. Я так и не понял где. Я пытался их расшифровать. Думал, если пойму, что там, найду против них оружие. Но шифр... сколько я ни бился, всё в пустую. Он оказался слишком сложным, или должен быть другой ключ к нему. А теперь... теперь они знают, что дневники у меня. Или уже у тебя. И они не остановятся. Пока не получат их. И не сотрут всех, кто хоть что-то знает. Нас всех, Соболев. Стэф. Ее ребенка. Мою... мою последнюю ниточку к той жизни, где я еще был человеком, а не этой загнанной тварью.

Он откинулся в кресле, закрыв лицо руками. Его плечи содрогнулись, тяжело, резко, но слез не было. Видимо, все они давно уже выплаканы. Осталась только эта леденящая, беспросветная ясность. Мы все были пешками в игре, которая началась двадцать лет назад. И теперь эта игра требовала окончательной расплаты и ещё одной важной детали, о которой Зимин не знал.

В темноте кабинета повисло тяжёлое, густое молчание. Я ждал, когда слова Зимина растворятся, осядут, перестанут жечь изнутри. Но они лишь затвердели, превратившись в ледяную глыбу в груди.

«Мой отец — шпион. Продал страну. Погубил свою семью».

Это било по самым основам, по тому, что я о себе знал. Солдат. Патриот. Сын... Но, как я ни старался, что-то не складывалось. Слишком много несостыковок. Херня какая-то. И всё вроде как прозрачно, но муть… Которую хотелось смахнуть с лица, как паутину.

И тут внутри что-то щёлкнуло. Не столько догадка, сколько... память. Обрывки. Его странные отъезды, когда я был маленьким. Не детали командировок, а совершенно другое. Его молчание, когда он выходил из кабинета, после долгих телефонных разговоров, заканчивающихся иногда далеко за полночь. Его глаза — не виноватые, а... усталые до смерти. И его последний, самый главный урок, который он вбил в меня, уже почти подростка, перед своей гибелью: «Дан, в нашем мире правда всегда на три метра под ложью. Ищи. Всегда ищи глубже».

Подняв голову, я посмотрел на мужчину, сидящего в кресле, на того, кого ненавидел всю свою жизнь, считая, что именно он виновен в смерти моих родителей, на его сломанную фигуру, и вдруг увидел не жертву, не предателя, а ещё одного заблудившегося в кровавой, чужой игре.

— Всё не так, — мои слова прозвучали тихо, но с такой железной уверенностью, что Зимин вздрогнул и открыл лицо. — Ты всё перевернул с ног на голову, Зимин. Всё было совсем не так.