Глава 75

Тишину ночи, плотную и мертвую, разорвал ад.

Сперва — не оглушительный грохот, а низкий, тяжелый удар, будто земля под ногами вздохнула и прогнулась. Потом уже к нему добавился грохот — чудовищный, сокрушительный. Из окон одноэтажного особняка в глубине участка вырвались не просто языки пламени, а целая река огня, смешанная с клубами черного дыма. Стекла вылетели разом, осыпая жухлую, припорошенную снегом траву и асфальт тысячами осколков, звенящих, как дьявольский дождь. Волна горячего воздуха ударила мне в лицо даже сквозь забор, заставив отшатнуться.

И почти сразу, с другого конца деревни, откуда должны были подходить наши, затрещали автоматные очереди. Короткие, отрывистые — наши. Ответные — длиннее, беспорядочнее — их. Бой. Уже здесь.

За забором началась суматоха. Крики на ломаном английском, перекрываемые отборным русским матом. Фигуры в черном метались в клубах дыма, превращая дисциплину в хаос и панику. Я прижался к холодной рифленке профлиста, сердце колотилось не от страха, а от дикой, ликующей ярости. Киря начал. И начал с размаха. Над домом завис вертолёт, и голос Мора, от которого и в мирное время тряслись поджилки, разорвал гудящую тишину после взрыва.

Это был не человеческий голос, а орудие, низкий, металлический гул, пронизывающий кости и вышибающий последние остатки воли. Он заполнил все пространство, заглушая даже треск огня и далекие автоматные очереди.

— ВНИМАНИЕ! Вы окружены подразделениями спецназа. Любое сопротивление — БЕСПОЛЕЗНО. Сложить оружие. Выйти на открытое пространство с поднятыми руками. Повторяю: сложить оружие и выйти. У вас десять секунд. Начинаю отсчет: ДЕСЯТЬ...

Каждое слово как гвоздь вбивалось в гудящее пространство. И как у него так получалось? Да хер знает, но только Мор мог одним взглядом заставить всех ссаться по ляжкам. Даже я, зная, что это он, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был голос не для переговоров. Это был голос Судного дня.

За забором хаос достиг апогея. Паника сменилась животным ужасом. Один из «черных», совсем молодой парень, выронил автомат и, натянув на лицо балаклаву, побежал вдоль стены, прикрывая голову руками, прямо на стволы наших ребят, выдвигавшихся из-за угла сарая. Его крик «НЕ СТРЕЛЯЙТЕ!» был полон такой детской мольбы, что даже у меня в горле комок встал.

— ДЕВЯТЬ... ВОСЕМЬ... — грохотал голос Мора, неумолимый, как движение шестеренок в часовом механизме.

Ещё двое охранников, посовестливее, швырнули оружие в грязный снег и упали на колени, прижав ладони к затылку. Их лица в свете пожара были масками чистого страха.

Но были и другие. Из-за угла горящего дома выскочил коренастый тип в кепке. Он не сдавался. Он бежал, стреляя на ходу короткими очередями куда попало, ему было всё равно, и это отчаяние толкало его вперёд, надеясь вырваться из этого ада. Снайперская винтовка с крыши соседнего полуразрушенного дома хлопнула один раз, сухо. Бегущий мужчина споткнулся и растянулся на земле, больше не двигаясь. Святой. Вот ведь тоже, сука, бессмертный. И откуда взялся, хер проссышь.

Для полного набора только ещё Царя не хватало. — А ну мордой в снег! — тихим звериным рыком прошило воздух.

Ан нет… Хватало. И как жена отпустила, хер знает. Но вот он, туточки, оглядывает своим мертвым взглядом окрестности, как Терминатор в заставке. «I’ll be back». — СЕМЬ... ШЕСТЬ... — а сверху метрономом продолжался отсчёт. Он давил, не оставляя места для раздумий.

В этот момент распахнулись ворота гаража, и на подъездную дорогу, снося хлипкие остатки железных ворот, вынесся тяжелый черный «Кайен». Он рванул с места так, что шины взвыли, выжигая резину об асфальт.

И в свете пылающего дома, в тонированном, но треснувшем от взрывной волны лобовом стекле, я увидел её. Всего на долю секунды. Бледное, перекошенное ужасом лицо. Большие, невероятные глаза, широко раскрытые. И повязку на лбу, под которой проступало темное пятно.

Стэф.

Мир сузился до этой машины, до этого лица. Весь ад вокруг — взрывы, стрельба, крики — превратился в гулкий фон.

Я не думал. Тело среагировало само. Рывок от забора — несколько резких размашистых движений через колючий кустарник — и я вылетел на дорогу прямо перед несущимся «Кайеном». Водитель, какой-то здоровяк в темных очках, на долю секунды замер, не ожидая идиота, выскакивающего под колеса. Этого мгновения хватило.

Я не стал стрелять по стеклу — там была она. Я присел и выстрелил в упор по переднему колесу. «Кольт» дёрнулся в руке, звук выстрела слился с общим грохотом. Шина с хлопком спустила, резина завертелась на ободе. «Кайен» резко повело влево, он чиркнул бортом по кирпичному столбу забора, посыпалась штукатурка, но машина, рыча двигателем, продолжила движение, теперь на трех колесах, высекая диском дождь колючих искр из-под переднего крыла.

Я уже бежал рядом, хватаясь за ручку задней двери. Заперто. Из открытого переднего пассажирского окна высунулся ствол. Я инстинктивно нырнул вниз, и очередь прошла над головой, оставив в воздухе запах пороха и звон в ушах. Откатываясь по асфальту, я выстрелил на звук. Раздался крик, ствол исчез.

«Кайен», теряя управление, нёсся по дороге, виляя. Его бросало от одной обочины к другой. В какой-то момент он подпрыгнул на кочке и слетел с дороги, вгрызаясь в заснеженное поле и понёсся к лесу. Пока на полном ходу не врезался в дерево, уже на краю лесополосы. Мне даже показалось, что я услышал стук двери.

Тишина наступила на пару секунд, оглушительная после грохота. Шаг. Ещё шаг, по асфальту, покрытому осколками и пеплом. Я двигался к машине, как лунатик, через слой дыма, который резал глаза. По полю. Увязая в снегу и грязи, падая и снова поднимаясь, не спуская с него глаз. Из-под смятого капота валил густой, маслянистый чёрный дым, клубящийся в морозном воздухе. Он застилал всё, но не мог скрыть её.

Она была там. За тем самым стеклом, которое потрескалось паутиной от взрывной волны. Не плакала. Не кричала. Она смотрела на меня. И улыбалась. Усталая, вся в крови, но – улыбалась. Губы её шевельнулись, я не слышал, но прочитал по ним: «Я знала».

В этом взгляде была вся вселенная. И прощание.

И в этот миг мир взорвался во второй раз.

Это был не звук извне. Он родился внутри машины. Глухой, сдавленный гул, как будто кто-то хлопнул дверью в преисподней. И за ним – грохот взрыва.

«Кайен» вздрогнул всем корпусом и… разлетелся. Его разорвало изнутри, как картонную игрушку. Боковые стёкла выгнулись наружу, покрылись миллионом новых трещин и в секунду разлетелись ледяным дождём. Из каждой щели, из-под каждой детали обшивки рванулись не языки, а целые реки огня – яростного, ослепительно-белого в сердцевине. Уничтожая всё, что ещё недавно было навороченной тачкой.

Грохот в ушах слился в один сплошной вой. Я видел, как на её лице в последний миг отразилась даже не боль, а... изумление. И свет. Огромный, поглощающий всё свет. Он заполнил салон, стёр её черты, превратил её силуэт в тень, а затем и тень растворил в своём всепожирающем сиянии.

А потом... потом уже не было машины. Был факел. Костёр такой чистоты и ярости, что даже снег вокруг него не таял, а испарялся с шипением. Стекло плавилось и стекало чёрными слезами. Металл скорчился, почернел, стал похож на обугленные кости какого-то доисторического зверя.

И эта... эта вещь на снегу. Рядом с почерневшим диском колеса. Обгоревшая, неестественно согнутая кисть. Женская. На тоненьком пальчике – кольцо. И в нём алмаз. Он был грязный, закопчённый. Но когда пляшущее пламя падало на него под правильным углом, он ловил отблеск и бросал его мне прямо в глаза. Ослепительный, холодный, насмешливый кроваво-красный блик. Он блестел. Нагло, цинично, отражая пляшущие языки пламени. Блестел, пока всё вокруг превращалось в пепел. И я, как заворожённый, смотрел на него, смотрел на то, что осталось. От неё. От моей вселенной. Искра в пепле.

Мой разум, вышколенный годами, пытался найти в этом ужасе логику: топливный бак, усилитель, заряд... Но... всё не то. Не то! Я уже понимал, что тачка была нашпигована взрывчаткой, чтобы в случае провала не осталось ничего. Ни одной ниточки. Ни одного шанса.

И сейчас я стоял и смотрел. И не верил. Не потому что не хотел. А потому что картинка перед глазами не складывалась в реальность. Это был слишком сильный спецэффект, слишком пафосный финал для нашей маленькой, грязной истории. Так не бывает. Так горят машины в боевиках. В жизни – обугленный остов, вонь, тишина. А здесь был спектакль. Жестокий, совершенный в своём уничтожении спектакль. И главную роль в нём только что сыграла она. Моя Стэфка.

Движения, как в замедленной съёмке.

— Её нужно достать… — шептали мои губы, когда разум уже отключался, не желая воспринимать эту боль. — Там же… Огонь. Она обожжётся…

— Соболь! СТОЯТЬ! — голос Кири пробился сквозь звон в ушах, как через вату. Он был далеким, нереальным.

Чьи-то сильные руки обхватили меня сзади, стали оттаскивать от жара. Я не сопротивлялся. Во мне не было сил даже на это. Я смотрел на костёр. На алмаз. На то, что было ею.

Горло болело. Я, наверное, кричал. Но звука не было. Только хрип, рвущийся из груди, — звук рвущихся внутренностей, звук ломающейся души.

— Да уволоките вы его отсюда, нахер! — рявкнул кто-то.

Голос Царя, холодный и жёсткий.

— Соболь, Соболь, твою мать! — железная хватка, из которой я снова вырываюсь, чувствуя боль в кулаке и слыша сдавленный мат за спиной.

Голос Киреева:

— Царь, сука, скрути его!

Руки держали крепче. Я попытался вырваться — одно резкое, бессмысленное движение. И в этой леденящей пустоте, прямо над ухом, щёлкнул звук. Чёткий, сухой, негромкий. Не похожий на грохот взрыва или треск автомата. Звук выстрела снайперской винтовки с большого расстояния.

Мозг, отключенный от чувств, но не от инстинктов, сработал быстрее мысли. Он зафиксировал: «Снайпер. Чужой. Цель — я».

Но тело уже не слушалось. Оно было парализовано горем и не желало подчиняться голосу такого же размытого разума.

И следующее, что я почувствовал, — не боль. Удар. Страшной, сокрушительной силы. Будто в спину врезался грузовик на полном ходу. Он выгнул меня дугой, оторвал от рук, державших меня, и швырнул вперёд, на колени, а затем — лицом в холодную, грязную землю.

Воздух вырвался из лёгких одним хриплым выдохом. Звон в ушах сменился оглушительным гулом. Я лежал, не в силах пошевелиться, щекой прижатый к мёрзлой земле. Вкус крови и грязи на губах.

Где-то рядом резкий крик Киреева, его голос, всегда такой уверенный, дрогнул от ярости:

— СНАЙПЕР! УКРЫТИЕ! Царь, тащи его! Тащи, блядь!

Над головой засвистели пули — ответный огонь наших. Снайпер стрелял откуда-то с дальней окраины, из темноты за пределами света пожаров.

Сильные руки снова впились в меня — Царь. Он тащил меня за воротник куртки, волоком, как мешок, к разбитому кирпичному фундаменту сарая. Каждый камень, каждая кочка били по телу, но это была не та боль. Это было ничто по сравнению с той чёрной дырой, что разверзлась в груди.

Спина горела, но не так, как должна была гореть от пули. Скорее, от страшного ушиба. Снайпер выстрелил, но не убил. Попал... куда? Бронежилет. Он взял на себя удар. Спасительная пластиковая пластина, вшитая в куртку, которую я почти никогда не снимал. Она спасла жизнь. Оставила внутри только тупую, разлитую боль и рваное дыхание, вырывающееся из горящих огнём лёгких.

Меня швырнули за укрытие. Царь, не глядя на меня, уже встал на колено, ведя прицельный огонь в сторону вспышек выстрелов вдалеке. Его лицо было каменным.

А я лежал, уставившись в потрескавшуюся штукатурку фундамента. В голове стучало, выбивая такт из двух фраз:

«Её нет».

«Меня не добили».

Первое — приговор. Второе — ошибка. Чья-то профессиональная, дурацкая ошибка. Снайпер стрелял по центру массы. Попал в бронежилет. Не рассчитал. Или... или не ставил задачу убить. Остановить. Вывести из игры.

Но я и так был выведен. Ещё до выстрела.

Какая разница? Тело цело. Дышит. Сердце бьётся. А внутри — выжженное поле. Мёртвая зона.

Я закрыл глаза, вжавшись в холодный грунт. Крики, стрельба, рёв огня — всё это плыло где-то далеко, за толстым слоем стекловаты, которой теперь была наполнена моя голова.

Они отстреливались. Брали снайпера. Заканчивали операцию.

А моя операция только что закончилась полным, тотальным провалом. И теперь предстояло самое трудное. Не умереть. Выжить. С этим. С пустотой. С тем, что этот алмаз на снегу будет сниться мне каждую ночь. И с пониманием, что тот выстрел в спину был не спасением.

Он был отсрочкой. Отсрочкой перед жизнью, в которой её больше никогда не будет.