Глава 76

Семь месяцев спустя.

Семь месяцев. Меня не было здесь семь месяцев. Да и похрен. ПОХРЕН! Хоть год. Хоть десять лет! Не могу. Не могу оставаться здесь. Даже дышать этим воздухом не могу. Транспортник ещё даже не приземлился, а я уже задыхался, и рана в груди ныла так, что хотелось выть.

- Успокойся, Соболь, - рявкнул я себе под нос. - Тебе-то и нужно неделю вытерпеть. Медкомиссия, обязательная раз в полгода после такого ранения, и новое задание. Ранение...

Оно выматывало меня так же, как и мысли о ней. Оно было моим напоминанием о той глупости, которую мы все совершили, в результате чего я её потерял. Потерял свою девочку.

Застонав, закрыл глаза и снова вернулся туда. На семь месяцев назад. От запаха гари запершило в носу, и к глазам подступили слёзы.

У кромки леса стоял внедорожник. Его разворотило так, что в груде искорёженного, полыхающего металла не осталось ничего от огромного «Порша».

- Соболь, сука, стоять! - руки Киреева, который удерживал меня на месте, подсечка, и я лечу мордой в грязь. Но взгляд, взгляд так и прикован к обгорающей маленькой кисти, лежащей у самой машины. Какая-то странная деталь, которая не даёт покоя… Что это? Да хер поймёшь. Но что-то не так.

Только вот разобраться в этом диссонансе я не успел, отключаясь, погружаясь в глухую несознанку.

Первый раз открыл глаза уже в госпитале. Проникающее в грудную клетку. Пуля прошла совсем рядом с сердцем, чуть не задев его. Как? Да хер знает? Как потом оказалось, прошла между пластинами. Практически невозможно, но случается.

Месяц госпиталя и реабилитации. За это время узнал, что мою девочку похоронили. Зимин перенёс инфаркт на фоне известия о смерти дочери, и его увезли в реанимацию прямо с кладбища. Хоронили Стэфку в закрытом гробу. Экспертизу никто не делал, так как необходимости никакой в этом не было. Слишком много свидетелей, что в машине была только она.

А я... А я, как только выписался, тут же заявился на медкомиссию и, даже не возвращаясь домой, уже вечером улетел на полгода. Я так и не ходил на кладбище. Сил не было. Не мог! Потому что... Да потому что я трус и успокаивал себя тем, что она просто от меня ушла. И где-то там сейчас счастлива. Счастлива. Как и наша дочь.

Вся шпионская сеть, которая раскинулась практически по всей стране и пустила свои корни даже на самом верху, была раскрыта благодаря тому самому дневнику, который Стэфка нашла в охотничьем домике. Шифр оказался прост до абсурда. День рождения моей девочки. С переменной на время её рождения. Громкие аресты прокатились по всей стране. Никто ничего не понимал, но те, кто должен, те, кто были в курсе, знали, что это такое. Вот и всё.

Пока я лежал в госпитале, взяли всех. Стэфку посмертно наградили орденом Мужества. Мне прилетела внеочередка и звание Героя России. Я всё время был как оглушённый. Мир словно померк. Потерял свои краски для меня и до сих пор оставался серой грязью. Всё на автомате, лишь бы не думать, не вспоминать, но ночью...

Каждую ночь я так и бежал к той машине, звал её. Иногда успевал... И тогда она стояла, утыкаясь мне в грудь, смеялась, а потом я держал на руках маленький пищащий свёрток и улыбался как дурак. В эти периоды мне не хотелось просыпаться. Хотелось так и остаться в этих снах.

Но чаще... Чаще стоп-кадром горящий внедорожник и женская рука на снегу с проклятым, переливающимся в красных всполохах огня, бриллиантом.

- Товарищ майор, - я поднял глаза на молодого лейтенанта, стоящего рядом со мной, - просили вас предупредить, что через пять минут начнется посадка.

Я кивнул и отвернулся к окну. Посадка... В груди всё заныло. Нужно будет набраться мужества и сходить к ней. Она же ждёт меня... Сжав зубы, уставился в окно.

Гулкий, жёсткий удар шасси о бетон волной прошёл по самолёту, заставив меня поморщиться, очнуться от летаргии полёта. Не «мы приземлились». Это была посадка. Возвращение в реальность, от которой я семь месяцев бежал.

Каждый шаг по трапу давался тяжело, как спуск в свою личную преисподнюю. Воздух здесь был другим. Густым, тяжёлым, пропитанным памятью. Он не входил в лёгкие, а вяз, как застывающая смола, забивая горло, давя на грудную клетку бетонной плитой вины и боли. С каждым шагом вниз мне казалось, что я оставляю на металлических ступенях куски самого себя. Оторванные клочья какой-то временной, ненастоящей кожи, которая выросла за эти месяцы, чтобы прикрыть рану. И вот теперь, под этим знакомым небом, она слазила, обнажая живое, незаживающее нутро.

Я ступил на землю. Не на чужую, пыльную взлётку где-нибудь в Центральной Африке. На свою. На ту, с которой улетел человеком без души, мёртвой тенью, зияющей пустотой. И теперь возвращался очерствев вконец, собрав то, что осталось, и заковав всё это в панцирь. Потому что надо жить, надо помнить, надо...

Надо, мать твою!

Июльское марево ударило в лицо тёплой влажной тряпкой. Оно не обволакивало — оно давило. Каждый вдох был борьбой. Воздух отказывался проникать в лёгкие, застревая где-то в горле комом. Я стоял на бетонке, глотая эту жидкую жару, и чувствовал, как под камуфляжем проступает холодный пот. Не от духоты. От того, что внутри. От леденящей, воющей безысходности.

Семь месяцев. Двести четырнадцать дней. Каждый — одно и то же. Одно и то же утро, начинающееся с того, что рука нащупывает пустоту на другой стороне кровати. Одно и то же солнце, которое светит, как будто ничего и не произошло. Одна и та же невыносимая тишина в голове, которую не заглушить ни рёвом двигателей, ни командами, ни даже собственными криками во сне.

Я запрокинул голову. Над военным аэродромом, залитым тусклым светом прожекторов, небо было чёрным бархатом, усеянным холодными, безразличными точками. Июль. Звёзды.

Июль.

Год назад.

Сознание, словно предатель, тут же выхватило из небытия тот самый мрачный подъезд, залитый светом тусклой лампы, пахнущий мочой, пылью и кислотой несвежего алкогольного амбре. И её. Маленькую, злющую фурию, отчитывающую двух здоровенных амбалов, с глазами, в которых бушевала целая вселенная. Она смотрела на нас, как на дерьмо под армейскими говнодавами, и аж подпрыгивала от ярости. Как она верещала, когда Факир перекинул её через плечо, хлопая по крепким ягодичкам, какими отборными матами нас крыла. Я криво усмехнулся.

Кто бы знал...

Фраза застряла в горле битым стеклом. Кто бы знал, что эта взъерошенная, плюющая ядом стерва станет для меня... всем. Воздухом. Смыслом. Болью. Что её улыбка будет согревать сильнее любого солнца, а её молчание — вымораживать душу. Что её тело станет для меня алтарём, моим раем и моим адом. Что её смех, её ругательства, даже её ненависть станут самым дорогим, что у меня когда-либо было.

А потом — станут пеплом. Искрой в ночи. Тенью, которая каждую ночь приходит ко мне в снах и каждое утро уходит, оставляя после себя лишь ледяную, тоскливую пустоту.

Я опустил голову, стиснув зубы так, что челюсти заныли. Год. Всего год. От того подъезда — до геройской звёздочки на груди и могилы с закрытым гробом. Какой идиотский, жестокий фарс.

В груди, под шрамом, который всё ещё болел при смене погоды и при каждом воспоминании, заныло тупой, старой болью. Не физической. Хуже. Это ныло то место, где когда-то билось что-то живое. Теперь там была только выжженная воронка, заполненная пеплом «если бы» и «почему».

Мне нужно было к ней. На кладбище. Я обещал себе. Семь месяцев я бежал, прятался в командировках, в работе, в чужих странах, где никто не знал её имени. Но долги нужно отдавать. И долг перед ней — самый страшный из всех.

Я сделал шаг по раскалённому бетону. Ещё один. Каждый шаг отдавался эхом в той самой пустоте внутри. Я шёл не по лётному полю. Я шёл обратно по тому году. От звёздного неба — обратно в тот вонючий подъезд. От могилы — обратно к её первой улыбке, которую она подарила мне нехотя, сквозь зубы. От пепла — обратно к живому теплу её кожи.

И понимал, что это путь в никуда. Потому что назад вернуться нельзя. Можно только идти вперёд. С этим грузом. С этой дырой в груди. С её именем, выжженным на самой душе тем самым раскалённым железом.

Выудив из кармана пачку сигарет, вытянул одну зубами, щёлкнул зажигалкой и затянулся, поднимая голову, оглядывая парковку.

И увидел его.

Он стоял в стороне, на краю стоянки служебного транспорта, прикрытый брезентом, с которого стряхнули пыль. «Инди». Её «стальной конь». Тот самый, который мы с ней угоняли, на котором она неслась по взлётке заброшенного аэродрома, стоя стрункой. Раскинув руки, когда моё сердце грохотало в груди тяжёлым молотом.

Кто-то его пригнал сюда. Киря. Или Факир. Неважно. Это был удар ниже пояса. Я сам просил мужиков это сделать, но даже представить не мог, как это будет больно.

Ноги сами понесли меня к мотоциклу. Я сдёрнул брезент. Пыль, глянцевый чёрный бак, царапины на вилке — следы её последней безумной гонки. Я провёл ладонью по седлу, по тому месту, где она сидела. Холодная кожа. Мёртвая.

Перекинув через седло ногу, я сел и замер. Руки сами обхватили руль, нашли знакомые выщербины от её пальцев. Пахло бензином, маслом и... ею. Её запахом, её шампунем, просто ею. Этот тонкий, едва уловимый аромат проник сквозь все семь месяцев, сквозь тысячи километров и врезался в мозг, вырывая рваный стон.

Ключ торчал в замке зажигания. Как будто она только что заглушила мотор и вот-вот вернётся, запрыгнет сзади, обовьёт меня руками и крикнет в ухо: «Ну что, товааарищ капитааан, погнали?»

Я повернул ключ. Щелчок. Панель приборов ожила тусклым зелёным светом. Я выдохнул. Рывком нажал на педаль стартера.

Мотор не чихнул, не захлебнулся. Он взревел. Глухим, утробным, яростным рёвом, который затрепетал у меня в груди и разнёсся по спящему аэродрому. Звук был живой. Настоящий. И он был наполнен её бесшабашностью, её дерзостью, её жизнью.

Я врубил первую. Сцепление, газ. «Инди» дрогнул и рванул с места, послушный, как будто ждал этого. Ветер, которого не было минуту назад, ударил в лицо, засвистел в ушах. Я выжал газ сильнее, вгоняя вторую, третью. Бетонка аэродрома промчалась, сменилась разбитой дорогой, потом шоссе.

Я не ехал. Я убегал. Убегал от тишины, от пустоты, от того приговора, который ждал меня на земле. Рёв мотора заглушал всё — и мысли, и боль в груди, и память. Оставалась только скорость. И иллюзия, что если мчать достаточно быстро, можно догнать то, что осталось в прошлом. Можно вернуться в тот момент, прямо перед взрывом, вытащить её, обнять и уже никогда-никогда не отпускать.

Слёзы текли по моим щекам и мгновенно высыхали на ветру. Я кричал. Но крик тонул в рёве «Инди». Я кричал её имя, проклинал небо, себя, весь этот проклятый мир.

Он нёс меня. Её мотоцикл. Он был последней ниточкой, связывающей с ней. И он же был самым болезненным напоминанием. Каждая глухая вибрация, каждый поворот руля — её руки. Каждый рык мотора — её голос.

Я мчался в ночь, не зная куда. Просто вперёд. Потому что остановиться — означало снова почувствовать ту боль, что выедает душу. Остановиться — означало признать, что я вернулся. И что её нет.

А «Инди» нёсся, пожирая километры, будто пытаясь на скорости выжечь из нас обоих всю память, всю боль, всю любовь. И всё, что оставалось — это ветер, рёв и эта бесконечная, безнадёжная дорога в никуда.

Город летел мимо. Мёртвой картинкой. Город живых огней. Но сейчас для меня он был тенью. Знакомый поворот, знакомая улица, въезд в подземную парковку.

Последнее место. Где стоял мой байк, «внедор» и красный спорткар, а сейчас на вечный прикол встенет её «Инди».

Я заглушил мотор и замер. Рёв сменился оглушительной, давящей тишиной. Звук оборвался, а вместе с ним закончился и побег. Осталось только одно — подъём.

Каждая ступенька на лестничном пролёте была моей личной Голгофой. Здесь, на третьей, она сидела, задрав коленки к подбородку, и плакала, когда я впервые принёс её сюда, испуганную и злую. Здесь, на площадке между этажами, мы целовались, спотыкаясь о порог моей квартиры, срывая друг с друга одежду в лихорадочной, голодной спешке. Её смех, отрывистый и немного хриплый, звенел в ушах, сталкиваясь с тишиной настоящего. Он звучал так реально, что я на секунду зажмурился, прижавшись лбом к холодной штукатурке стены.

Сердце не просто болело. Оно разрывалось, разбивалось о рёбра изнутри, и каждый удар отдавался во всём теле тяжёлой, липкой волной. Боль была настолько сильной, что я едва дышал, хватая ртом липкий от влаги воздух подъезда.

Дверь. Знакомая, тёмно-зелёная. Ключ дрожал, не желая даже попадать в замок, не слушаясь пальцев. Щелчок. Громкий, как выстрел в тишине.

Я вошёл. И запах ударил в нос, сбив с ног сильнее любого удара. Не пыль, не затхлость. Её запах. Духи, которые она обожала — лёгкие, с горьковатой ноткой. Её шампунь — аромат зелёного яблока и корицы. Смесь её кожи, пота, той самой «её» сущности, что впиталась в эти стены, в мебель, в сам воздух. Он был повсюду. Он сводил с ума. Я буквально стёк по стене на холодный пол, зажмурившись, пытаясь не выть, не разбить голову о косяк.

Тишина в квартире была живой. Она гудела, как напряжённая струна. В ней стояли наши голоса, наши ссоры, наш смех. Сколько я сидел вот так? Да хер знает. Пока не встал, качаясь, как пьяный. Я шёл по гулкому коридору, и пол под ногами скрипел теми же самыми половицами. Здесь она проносилась босиком на кухню за водой. Тут останавливалась, чтобы поправить криво висящую картину.

Спальня. Дверь была прикрыта. Тусклой жёлтой полосой свет из-под неё. Моя рука легла на холодную, блестящую тусклым отблеском дверную ручку. Вся жизнь, вся боль, все последние семь месяцев кошмара сжались в этом мгновении. За этой дверью — наше прошлое. Наше счастье. Наш конец. Пустота, которая ждала меня все эти месяцы. И я боялся её, как ребёнок боится темноты. Боялся той тишины, того запаха на подушке, того места на кровати, которое теперь навсегда будет холодным.

Я толкнул дверь. Она беззвучно открылась. Всего шаг. Шаг через порог в спальню. И сердце колотится уже в горле, и ног я уже не чувствую, и... На автомате пальцы сжимают ствол. Первый шаг в гулкую тишину. Шаг в прошлое. Тихо и медленно. Бесконечно медленно...

И я замер.