Глава 80

- Кузьмич! - перепуганный голос деда. - Матерь божья, делать-то что будем?

Он нервно жевал губы, суетливо переставляя миски на печке, боясь даже оглядываться.

- Митрич, - гулкий голос, от которого стены дрожали. - Шёл бы ты отсюда. Толку с тебя, как с козла молока, ток давление мне сейчас поднимешь, а вот бабку свою позови, она для меня сейчас лучшая подмога, а пока ты здесь, ведро воды на огонь поставь, да бутыль первача своего достань.

Я стояла и корчилась от боли, которая то скручивала тело в бараний рог, то отпускала.

- Ооо... - заныла я в очередной раз, вцепившись в стол побелевшими пальцами.

- Сколько по промежутку? - поднял бровь Кузьмич, закатывая рукава рубахи выше локтей и опуская руки в горячую воду, намыливая их душистым мылом.

- Чего? - выдохнула я, даже не въезжая в то, о чём он меня спрашивал.

- Время засекай между схватками, как только меньше десяти секунд будет, начнем рожать. - улыбнулся он, кивая бабке Лиде, которая появилась в дверях. - Архиповна, давай воду готовь, пеленки, ножницы. Хотя, что я тебе говорю, сама всё знаешь. У нас времени... - он глянул на меня. - Сколько?

- Пять минут. - послушно пропыхтела я, выгибаясь в пояснице, смахивая со лба прилипшие пряди.

- Минут сорок.

- Сейчас, Василий Кузьмич, я мигом, - улыбнулась ба. - У меня уж всё как неделю готово. Думала, не успеешь прийти, да самой придётся.

- И что? - Он хохотнул. - Ты у нас акушерка от бога.

- Ой, не мели дурного... Когда это было-то? Лет двадцать назад последнего приняла.

- Опыт да талант не пропьёшь., и за печкой не спрячешь. - Отрубил Кузьмич, кивая на кровать. - Давай, Мария Батьковна, в сорочку переодевайся и на кровать.

Боль.

Она была не просто ощущением. Она была всепоглощающей стихией, бескрайним океаном, в котором я тонула. Каждая схватка накатывала, как чудовищная, раскалённая волна, выламывая меня, выворачивая внутренности наизнанку. Я впивалась пальцами в грубый холст простыни, и ткань рвалась с тихим, жалким треском. Зубы сжимались так, что на губах выступила медь крови — моей собственной, терпкой и тёплой.

— Дыши, девочка, дыши, не зажимайся! - голос Кузьмича доносился, перекрывая гул в ушах, как сквозь толщу воды. Его руки, огромные и твёрдые, лежали на моём напряжённом, ходящем ходуном животе, направляя, поддерживая. - Вижу головку! Сейчас начнётся схватка — тужься изо всех сил! Осталось совсем немного. Ты молодец, девочка! Давай... Ещё...

Но сил не было. Была только белая, ослепляющая, разрывающая на куски тело агония. И в её вспышках, как молнии в грозовой туче, проносились видения. Ломаными файлами, кусками дикой мозаики.

Тёмный подъезд. Его глаза — холодные, оценивающие. Первая искра того безумия, что позже станет моим воздухом.

— Тужься! - рёв Кузьмича врезался в кошмар. Я вскрикнула, и крик слился с ослепляющей болью, выгибая спину дугой. Простыня окончательно поддалась, разорвавшись лентами, оставив в ладонях куски ткани.

Тихий, раскатистый смех. Его смех. Низкий, надтреснутый, когда он нёсся на байке, а я, обняв его, уткнувшись носом в широкую мужскую спину, вдыхая его запах, такой... невероятный, мужской и сводящий меня с ума... Я тогда не боялась ничего. Потому что рядом был он. Его губы на моей шее. Его рука, держащая мою ладошку. Его горячий, лишающий меня сил шёпот: «Детка...»

— Сильнее! Вот так! Молодец!

Новая волна, ещё более чудовищная. Казалось, тело разорвётся пополам, не выдержав этого чудовищного давления. Я закусила уже прокушенную губу, и новая струйка крови потекла по подбородку. В глазах потемнело. В ушах зазвенело.

Взрыв. Огненный шар, поглощающий машину. Чёрный дым, застилающий небо. Снег летящий в меня, осколки, пронзающие спину, глухой удар и темнота.

— Нет! - вырвалось у меня, но это был уже не крик, а хриплое, отчаянное отрицание. Не этому. Я не для этого выжила. Не для этого терпела удары, ползла по лесу, боролась за каждый вздох.

— Для ребёнка, Маша! - крикнула бабка Лида, и её голос, обычно тихий, прозвучал резко и властно. Она прижала прохладную, мокрую тряпку ко лбу. - Тужься для дитятки! Выталкивай!

Дитятко. Это слово пронзило мрак боли, как луч. Не «оно». Не «плод». Дитятко. Наше. Моё и... его. Того, чьё имя всё ещё пряталось в самой глубине, заваленное обломками памяти, но чья суть — сила, ярость, любовь — была со мной здесь и сейчас.

Я собрала в кулак всё, что осталось. Каждый обрывок воли, каждую крупицу отчаяния, всю ту дикую, материнскую ярость, что поднималась из самых глубин. И с рыком, в котором смешались боль, страх и безумная надежда, вытолкнула.

Мир перевернулся, сжался в точку невыносимого, разрывающего давления — и лопнул.

Тишина. Настоящая, глубокая, оглушающая. Боль отступила, оставив после себя лёгкость, странную и пугающую. Я лежала, не дыша, уставясь в потрескавшиеся балки потолка, ожидая... чего?

И тогда он раздался. Не крик. Плач. Тонкий, чистый, невероятно громкий в этой тишине. Звук новой жизни, ворвавшейся в мир с протестом и требованием.

— Девочка, - устало улыбнулся Кузьмич, передавая её ба. - Красавица. Голосистая. Вся в мать.

Бабка Лида уже возилась вокруг неё, обтирала, пеленала. Потом положила на мою грудь этот маленький, тёплый, дышащий, деловито копошащийся в пелёнке комочек.

- Титьку дай ей. - улыбнулась она, отворачивая кончик пелёнки.

Я посмотрела на неё. На сморщенное, недовольное личико. На тёмный, ещё влажный пушок на голове. На крошечные, сжатые кулачки. И всё внутри перевернулось.

Она тихонько захныкала, и я тут же приложила её к груди, с невероятным трепетом глядя на то, как она обхватила своими губками мой сосок, с таким важным видом, что я тихонько засмеялась, тут же закусывая губы, боясь спугнуть это волшебное мгновенье.

Боль, страх, потерянная память, враги, погоня — всё это разом отступило на второй план, стало далёким и неважным. Потому что здесь, на моей груди, лежало самое настоящее чудо. Живое, хрупкое, беззащитное и невероятно сильное. Моя дочь.

Слёзы хлынули ручьём, тихие, очищающие. Они смешивались с потом, катились по моим щекам, но это... Это было неважно. Я прижалась губами к её макушке, вдыхая этот божественный, ни на что не похожий запах — молока, чистоты и новой жизни.

Кузьмич, вытирая руки, смотрел на нас. В его глазах, уставших и мудрых, светилось глубокое, спокойное удовлетворение.

— Вот и нашла, - сказал он тихо, больше сам себе. - Самую главную дорогу.

За окном выла метель, запирая нас в этом коконе тепла, умиротворения и...любви. Здесь, в глухой, заброшенной деревне, в этом старом, затерянном в дремучем лесу домике, на скрипучей кровати, бушевала другая буря. Буря тихого, всепоглощающего, абсолютного счастья. Оно было куплено дорогой ценой. Но оно того стоило. Каждой капли крови. Каждой слезы. Каждого вспыхнувшего в агонии обрывка памяти. Потому что теперь у этой памяти, у этой боли, у этой жизни — было лицо. Маленькое, красное, недовольное и самое прекрасное на свете. Личико моей дочери.

Как жизнь так может измениться? Сразу? Бесповоротно? Раз и навсегда? Я даже не знала об этом. Память возвращалась, заполняла белые пятна постепенно, выстраивая всё в логическую цепочку. Господи, какой я была дурой? Всё что-то трепыхалась, и к чему всё это привело? Хотя...

Улыбнулась. Если бы я была другой, разве у меня появилось бы это чудо, которое сейчас плавающими глазками следило за моими руками, укачивающими колыбель, привязанную к потолку за длинное полотенце.

Дед притащил её с чердака ещё неделю назад, намыл и высушил на печке. Бабка Лида достала из огромного сундука комплект детского постельного белья ещё её сына, и сейчас Маруська сонно щурилась, хватая в кулачки пододеяльник, натягивая его на личико и тут же вереща.

Неделя...

Я мама уже неделю. Кузьмич выписал медицинское свидетельство о рождении, и мне, по большому счёту, было бы не плохо выбраться до администрации, но...

Я вздохнула. Во-первых, куда я пойду без паспорта, а во-вторых, я никуда не хотела идти вообще. Я боялась разрушить свой маленький хрупкий мир, может, поэтому и не брала телефон, хотя... Я вспомнила все номера. Даже позвонила по одному. Уже ночью, замотавшись в дедкин тулуп и натянув огромные валенки, вышла в промёрзшие сени.

Палец щелкал по клавишам кнопочного телефона, закусив губу, я смотрела сквозь замёрзшее окно на звёздное небо. В городе звёзды никогда такими не были, они горели настолько ярко, что казались фонарями, а луна... Её сливочно-жёлтый диск висел над лесом и заливал землю своим странным, каким-то гипнотическим светом.

- Пожалуйста... Пожалуйста... Возьми трубку... - мысленно молила я, даже не зная, что скажу, если услышу его голос. Ведь он не искал меня. Прошло уже больше двух месяцев с того страшного дня. Но меня никто не искал.

В трубке щёлкнуло. Холодный металлический голос равнодушно выдал фразу, которую я слишком часто слышала, звоня именно по этому номеру: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

- Ну вот и всё. - вздохнула я, засовывая телефон в глубокий карман шерстяного сарафана, толкая ногой дверь и выходя на крыльцо, запрокидывая голову и глядя в бархатно-чёрное небо, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

Это было пять дней назад, и больше я даже попыток не делала. Зачем? Кому я там нужна? Тем более, куда я сейчас с Машкой? На снегоходе Кузьмича? Смешно. Морозы стоят под тридцатку, Маруське неделя. Почти час по зимнему лесу? Тем более, фельдшер всё-таки поставил местную администрацию на уши, пригрозив им прокуратурой, и электричество нам наконец-таки дали. Так что... Я плотнее закуталась в тулуп и спустилась с крыльца, дошла до дровника и, взяв пяток полешков, вернулась в дом. Стянув валенки и тулуп, подошла к печке и, приоткрыв вьюшку, подкинула дрова в топку. Они радостно затрещали, добавляя уюта и тепла.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла бабка Лида.

- Чего полуношничаешь? - заворчала она, наливая из ведра в чайник воду и ставя его на печь. - Спала бы, пока спать даёт, потом и захочешь, да кто ж тебе даст?

Я улыбнулась и, открыв холодильник, достала шматок сала и поросячью рульку.

- Ба, давай по чайку. - потянула я, выуживая из деревянной хлебницы каравай хлеба.

- А чего ж не почаевничать? Скоро уже вставать. Дед на охоту хочет сегодня сходить. На волков отстрелочную дали. Совсем обнаглели, в деревню к людям пошли. В соседней Марковке собак задрали дворовых. Так что... - она вздохнула и, наклонившись, дёрнула за кольцо дверь в погреб. - Чайку пошвыркаем, да будить его пойду уже. Сейчас грибов солёных достану и банку варенья. А может... - она подняла голову. - Может опару на тесто поставить, да пирогов с капустой напечь?

- Это было бы чудесно. - Улыбнулась я, прислушиваясь к сонному... нет, уже совсем не сонному кряхтению Машки.

- Иди пока куклёныша покорми. - улыбнулась ба, спускаясь в погреб.

Я сидела на кровати и смотрела в окно. За окном темень, хоть глаз выколи. До рассвета ещё несколько часов, а тут в избе жизнь кипит, идёт своим ходом, Машка сопела, упираясь кулачками мне в грудь, на душе и спокойно, и муторно одновременно. Мне не хватало его. Не хватало так, что тело сводило. Но мир там, за этим лесом, был опасен. Я слишком хорошо помнила, что сказал Сидорчук, или как там его звали. Меня бы убили всё равно. Я спутала им карты и только поэтому выжила. А ещё... Я не хотела, чтобы моей дочери хоть что-то угрожало. Я готова была выбрать вот эту жизнь, без всех благ цивилизации, значимость которых сейчас оказалась не так и высока, и она не была эквивалентом счастья. Я сейчас была однозначно гораздо счастливее, чем когда бы то ни было.

Машка сыто запузырилась. Я подняла её, поставила столбиком и чуть похлопала по спинке. Она икнула, срыгнула и пукнула.

- Ну вот, моя сладенькая, - чмокнув её в мягкую щёчку, уложила в колыбель, раскачивая её, - все дела переделала и давай-ка баиньки.

Она засопела носом одновременно со мной. Я так и вырубилась, прижимаясь грудью к спинке кровати и продрыхла почти до полудня, пока ба меня не разбудила. Машка была уже намыта и переодета, даже на улицу ба её вынесла на пятнадцать минут. Снова кормление. Уборка дома, сон и так по кругу. Но мне нравился этот круг, он успокаивал меня. И сколько бы я так жила, не знает никто. Пока уже ближе к апрелю дед не принёс из райцентра пачку газет. Уже через полчаса, захлёбываясь слезами, я набирала номер телефона, вслушиваясь в гудки, сжимая в руках свежий номер «Эксперта».

ЖУРНАЛ «ЭКСПЕРТ»

№8 (1247), 20 марта

СМЕНА ВЕХ В «УРАЛ-УГОЛЬ»: ЗИМИН ПЕРЕДАЕТ БИЗНЕС СЫНУ СВОЕГО ДАВНЕГО СОПЕРНИКА И БЫВШЕГО ПАРТНЁРА

В понедельник, 19 марта, в московском офисе горнодобывающего концерна «Урал-уголь» произошло событие, которое аналитики называют окончанием эпохи и беспрецедентным шагом в российском корпоративном мире. Генеральный директор и мажоритарный акционер Альберт Зимин объявил о сложении с себя полномочий главы компании и передаче контрольного пакета акций Даниилу Соболеву — сыну своего давнего партнера и, впоследствии, заклятого соперника Владимира Соболева.

Корпоративный жест или искупление?

Решение 42-летнего олигарха, известного своим жестким, а зачастую и беспощадным стилем управления, стало для индустрии полной неожиданностью. В своем кратком, прочитанном без эмоций заявлении, Зимин сослался на «состояние здоровья и стратегическую целесообразность», а также на желание «поставить окончательную точку в темных страницах прошлого». Однако в кулуарах сразу же заговорили о настоящей причине — трагической гибели его единственной дочери, Стефании Зиминой.

Напомним, что в конце прошлого года Стефания Альбертовна, 19 лет, погибла при задержании банды особо опасных преступников, связанных с попыткой рейдерского захвата активов «Урал-угля». По данным следствия, девушка проявила беспрецедентное мужество и хладнокровие, помогая оперативникам ФСБ. Указом Президента РФ она была посмертно награждена орденом Мужества.

Личная трагедия и деловая логика

Альберт Зимин, перенесший на этой почве тяжелейший инфаркт и несколько месяцев не появлявшийся на публике, только в середине февраля вернулся к работе. По словам близких к нему источников, смерть дочери кардинально изменила человека, известного своей железной волей. «Он сломлен. Весь его мир, вся его жесткая конструкция рухнула в одночасье. Бизнес для него потерял смысл», — признался один из топ-менеджеров холдинга.

В этой ситуации передача управления Даниилу Соболеву обретает не только деловую, но и глубоко символическую логику. Владимир Соболев, когда-то близкий друг и партнер Зимина, трагически погиб вместе с семьей девятнадцать лет назад при не до конца выясненных обстоятельствах. Альберт Зимин тогда унаследовал контроль над общим бизнесом, что породило множество слухов и легло в основу многолетней вражды между семьями. Нынешний шаг выглядит как попытка искупить вину прошлого и восстановить историческую справедливость.

Что получит Соболев-младший, и кто он такой?

Даниил Соболев, 29 лет, действующий офицер спецназа ГРУ, на сегодняшний день находится за пределами РФ, и мы не знаем, поставлен ли он в известность главой совета директоров о решении бывшего хозяина холдинга Зимина. Аналитики оценивают активы, переходящие под его контроль, в сумму свыше 20 млрд долларов. «Урал-уголь» — это не только угледобывающие предприятия в Кузбассе, но и перспективные активы по добыче лития, а также логистический и энергетический холдинги.

«Это беспроигрышный вариант для всех, — считает финансовый аналитик Михаил Голованов. — Зимин уходит по-английски, с высоко поднятой головой, обеспечив наследие. Соболев получает в управление отлаженную машину без необходимости враждебного поглощения. Рынок ценит подобные цивилизованные трансферы власти».

Эпоха заканчивается.

В ближайшее время совет директоров «Урал-угля» должен официально утвердить Даниила Соболева на посту генерального директора. Для Альберта Зимина, человека, который строил свою империю с нуля и всегда побеждал, эта сделка — финальный аккорд. Аккорд, прозвучавший на фоне личной трагедии, которая, судя по всему, оказалась сильнее любых амбиций.

Материал подготовил Артем Колосов

Они не искали меня, потому что похоронили. Я для них мертва! И в этом кошмаре они живут до сих пор.

Мои руки дрожали, пока я, запрокинув голову, кусала губы, ожидая, когда на том конце возьмут телефон. Но гудки, казалось, были бесконечными, пока в трубке что-то не щёлкнуло.

- Да, Зимин у телефона. Слушаю вас.

И тогда я всхлипнула, сжала трубку до боли, зажмурилась, выдохнула и прошептала срывающимся голосом:

- Здравствуй, папа.