Глава 81

- Одна снежинка ещё не снег, ещё не снег, одна дождинка ещё не дождь…- подвывала я под радиоточку на кухне, удивляясь тому, что они вообще ещё существуют.

За окном опять снегопад, я всё вглядывалась в белую стену, укачивая Машку, поражаясь тому, как одним звонком снова перевернула свою жизнь, превратив её в хаос. Телефон теперь орал, не замолкая даже на пять минут. То отец, то Танька, то Танька, то отец. И это после того, как он, после пятиминутной паузы, сухо прошипел:

- Ещё одна такая шутка, и я буду вынужден обратиться в прокуратуру. - и… повесил трубку.

Я попыталась набрать ещё раз, но… остановилась, Машка проснулась и заголосила так, что я икнула.

Он позвонил сам, через полчаса, и задал всего один вопрос:

- Как тебя назвала… бабушка.

- Стёфа. - выдохнула я, зная, что кроме меня, родителей и умершей бабушки, этого больше никто не знал.

А потом я сидела и слушала, как плачет отец… Первый раз за всю свою жизнь.

Сборы, подготовка, я, как взбесившийся конь, носящаяся по избе, ни черта не понимающая, что брать и вообще, может, ну его нафиг и пока остаться здесь до весны, и голос отца каждые пять минут из трубки, почему я позвонила только сейчас и всё ли со мной в порядке.

Всё это было два дня назад. Отец уже приказал готовить вертолёт, когда дед рассказал ему, где находится Урочище. Страшно подумать, я протопала тогда по лесу почти двадцать километров. И если говорить честно, даже если бы меня и искали, то никогда бы не нашли. Потому что дойти до сюда было нереально. Дорога одна, та самая, по которой сюда проезжал Кузьмич, вернее, та, которой зимой тупо не было, а вокруг… А вокруг непроходимые болота. Но… Я была тут.

А теперь отец ругался, говоря, что только я могла заползти в такую жопу мира, куда ни на санях, ни на собаках не доберёшься. Вертолёт он отправил через час, и что? А ничего. Через этот самый час снова начался снегопад, да такой, что ни о каких полётах вообще не могло быть и речи, учитывая ещё и сильный боковой ветер. И два дня я торчала у окон, а ба собирала мне сумку. Я оглянулась и вздохнула, в очередной раз задавая себе вопрос, а что у неё вообще за погреб? Судя по сумкам… да-да, именно сумкам, под этой избёнкой был московский метрополитен. Только банок с вареньем было штук двадцать, и это я не говорю о соленьях, стоявших в три ряда, бочонке квашенной капустки, литров на тридцать, которую можно было схомячить вместе с этим самым бочонком, да нескольких отрубах копчёного мяса: свинины, оленины, лосятины.

- Не взлетит… - в очередной раз подумала я, оглядывая этот гумконвой для голодающей Москвы. - Вертолёт не взлетит. - вздохнула, покачав головой.

- Стёш, я тут ещё клюковки положила. - Баба Лида снова вынырнула из погбеба. - И банку с барсучьим жиром.

- Бааа, - закатила я глаза, вставая, укладывая Машуньку на кровать, подходя к Бабе Лиде и помогая ей вылезти из этой гастрономической чёрной дыры. - Ну куда?

- Так нам с дедкой всё равно это не осилить, а тебе кушать надо да дитю кормить.

В её глазах заблестели слёзы.

- Ну не плачь, мы летом приедем. Правда. - улыбнулась я, понимая, что и у самой глаза на мокром месте.

Тяжело. Мне было так тяжело, тем более, что за эти два дня я так и не задала отцу главный вопрос, а он… Он тоже молчал. И становилось страшно. Но…

Что бы там ни было, я девочка взрослая, и в конце концов, я обернулась и посмотрела на кровать, где лежала голозадая Машка, махая ручонками. Да, я счастливая. А он… Может, так оно и лучше. Что нам дала наша любовь? Машку? Я ему буду за это благодарна до конца жизни, а ещё? Безумие? В результате которого мы чуть не погибли? Оба. Ведь бывает так, что люди, которые любят друг друга, не могут быть вместе? Бывает. Может, наш случай как раз такой.

Телефон зазвонил снова.

Глянув на номер, улыбнулась. Татка.

- Да, Тань…

- Ну как ты там, Сусанин? - забухтела она. - Алик мне уже все мозги высушил, когда этот проклятущий снег закончится… А я ему что, гидрометцентр? Не могу! Забрала Жорку и свалила к отцу. Он сюда не придёт. Батька ему до конца простить ещё не может, что… Стеф, я на развод подала. Крику-у-у в благородном семействе, кипятком обоссаться. Всё стращают меня, что ребёнка заберут. Наивные. А мой Жорка даже по документам никакого отношения к ним не имеет. И, слава богу, что мой, чтоб ему пусто было, благоверный за границей всё это время шоркался со своими, мать их… Тьфу! Голубями, а сейчас нарисовался. Это его старая грымза вызвала. Он рюхнулся, конечно, документы и всё такое. Сыночка, как-никак, а там… Обломинго, сучий потрах.

- Таат… - я сидела и ухахатывалась с неё, представляя себе эту картину маслом.

- Не, ну а чего? Если у тебя в штанах радуга, так и вешай на мир фонарики, я-то тут с какого бока? - фыркнула она. - Я баба молодая, я трахаться хочу и желательно с утра и до вечера, а потом ещё ночью, а тут сиди, как Пенелопа, и жди у моря погоды. А для чего? Чтобы он потом на меня пялился своими рыбьими глазами: «Татусик, ну ты же всё понимаешь?» Какого хера? Нет, я вас спрашиваю, какого хера оно мне надо? А ты-то как?

Вот он…

Вот тот вопрос, которого я ждала и боялась. Ждала, потому что хотела узнать, боялась, потому что была не готова к ответу на него.

- Таат… - прошептала я.

Голос внезапно сел, я откашлялась, Машка завозюкалась и закряхтела, вздохнув, встала с табуретки и подошла к кровати, наклоняясь над нею, оглядывая розовую мордашку и тут же получая беззубую улыбку.

- Стэф… - вздохнула Верещага. - Не стони! Нужно разобраться со всем дерьмом. Я тут повыясняла кой через кого. Так мне сказали, что твой… Ну в общем… Ранен он был тогда, когда вся эта заваруха случилась. Месяц в госпитале, а потом свалил в какую-то свою Африку.

Сердечко ёкнуло, бухнувшись куда-то вниз, дыхание стопорнулось и внутри так всё заныло, что больно стало. В госпитале… Его ранили, и он был в госпитале. А потом уехал, решив, что меня нет. Вот и вся разгадка. А я, как всегда, напридумывала короб всего, с этой своей уверенностью, что я никому не нужна.

- Ранили?... Тяжело?- Мне даже говорить это тяжело, ещё и печёт так внутри, словно жар с печи сглотнула.

- Угу… Стэф… Ты там херню-то не городи и ничего себе не придумывай, как ты умеешь. - шипела Татка, а я уже…

А мне уже было всё равно. На неё, на этот снег, на слёзы, текущие по щекам, потому что я уже всё знала. Дура! Маленькая дура, которая столько себе всего насочиняла, которая с визгом сунула палку в муравейник и села жопкой на бочку с порохом, которая наворотила столько, что на несколько жизней хватит, и которая только сейчас поняла самое главное… Всё это время я была искренне уверена, что никому не нужна, и меня никто не любит. И поэтому я старалась зацепиться за что угодно, лишь бы поднять собственную значимость хотя бы в своих глазах. Тайны. Скандалы. Интриги. Расследования.

Зачем оно всё было нужно? Да потому что Стефочка-девочка старалась доказать всему миру, какая она раззвездатая, и как сильно она заслуживает любви. Вы только обратите на неё внимание.

И вот сейчас… На тебя обратили внимание все. Орден мужества. Куда ещё-то? В космос на орбиту? Но за всё это время ты так и не поняла, что единственное, чего ты так хотела, было рядом… Он был рядом! Всегда! Но даже здесь я столько всего напридумывала, потому что, как оно оказалось… Я просто не умела любить… И не поняла, что люблю. Не хочу… Ооо! Вот это я поняла очень быстро и просто прямо до трясучки, а вот то, что люблю, я поняла только сейчас, когда сама стала мамой, и когда поняла, что это такое: любить кого-то больше, чем саму жизнь.

- Танечка… - смахивая слёзы, я сидела на кровати, глядя на засыпающую Машку. - Ты скажи папе, что я долго у вас не задержусь… Мне… - я улыбнулась, подтягивая байковое одеялко и накрывая им Маньку. - Нам домой надо… Мы будем ждать папу.

- Ну и слава богу. - тихо засмеялась Татка. - А то, как ты понимаешь, я уже оккупировала твою комнату… Шучу!

- Тань… Я так тебя люблю…

* * *

Меня разбудил не свет, а звук. Низкий, нарастающий гул, от которого задребезжали стёкла в рамах. Он врезался в тишину заснеженного леса, как нож в масло, и разорвал мои тяжёлые, полные обрывков снов, мысли.

Вертолёт.

Сердце ёкнуло, забилось чаще — не от страха, а от стремительного осознания: точка невозврата пройдена. Нет больше тихой избы, нет убаюкивающего потрескивания печки, нет этого кокона из безопасности и забвения. Пора.

Я резко села на кровати. Машка рядом, завёрнутая в свою пелёнку, лишь недовольно сморщила носик и глубже засунула кулачок в рот, не просыпаясь. За окном — ослепительная белизна и чистое, холодное, синее небо. Снегопад кончился. И этот день перевернул страницы моей жизни, которая так много для меня значила, которая дала мне новую жизнь. Новый смысл и которая… Нет, не так… Я наконец нашла дорогу к себе. Я нашла себя. В этой забытой Богом деревеньке, почти умирая, я нашла себя.

Странно? Я бы сказала, невероятно.

Улыбнувшись, встала и натянула тёплый пушистый свитер, который на мне был как платье. Быстро умылась и выглянула в окно. Над лесом показался вертолёт.

Следующие полчаса слились в калейдоскоп суеты и тихой паники. Бабка Лида, с заплаканными глазами, суетилась, завязывая в узелок последний, стопятисотый, бочонок с клюквой. Дед, мрачный и сосредоточенный, уже выносил вещи к выходу, где на утоптанном снегу чернели два чемодана, три огромноые, просто неподъёмные сумки с провиантом, бочонки с капустой, клюквой, солёными грибами, два кутуля с солёным и копчёным салом и четыре чётвертины крпчёного-же мяса. — наш «гумконвой для голодающей Москвы».

— Возьми, возьми, дитятко, — причитала ба, суя мне в руки ещё и трехлитровую банку с мёдом. — И сальце вот это, скушай сама. Оно с перцем и можжевельником.- Она наклонилась к моему уху,- Афоня сам его коптил по рецепту старому, Сейчас такого и не делают… Ой,- всплеснула она руками, оглядываясь,- да я же тебе туесок с пирожками в сумку положила, ты их в первую очередь съешь, они ещё тёплые!

Я обнимала её, целовала в морщинистые щёки, пахнущие дымом и тёплым хлебом, и сглатывала подступающий ком к горлу.

— Ба, мы вернёмся. Летом. Обязательно. Вы нас ждите.

— Ждать будем, — хрипло сказал дед, грузно ставя на крыльцо рюкзак, в который смело мог поместиться двухкамерный холодильник. — Ты, Стешка, гляди… Там, в городе-то… Осторожней. Люди… Они разные.

Я кивнула, не находя слов. Он был прав. Там, за этим лесом, был другой мир. Мир, где я была мёртвой героиней и живой матерью. Мир, где ждал отец, разрывающийся между радостью и тревогой. Мир, где… где где-то был он, человек, которого я люблю. Люблю так, что не могу без него дышать. Дан.

Имя, которое всю ночь крутилось у меня в голове, как навязчивая мелодия. Воспоминания накатывали волнами в темноте: его холодные глаза в подъезде, первый поцелуй, грубый и жаждущий, его смех, когда мы мчались на байке, его руки на моём теле, его голос, шепчущий «детка»… И боль. Предательство. Пари. Письмо, унесённое ветром. Всю ночь я перебирала эти осколки, пытаясь собрать из них не картину боли, а картину нашей истории любви. Сумасшедшей, безумной, но… Нашей! Пусть через боль! Через всё то, что нам пришлось пройти, но не у всех же могут быть грёбаные единороги. Наши вот сдохли. Бывает и так. Главное, чтобы сейчас было не поздно.

Гул вертолёта стал оглушительным. Снег с крыши избы посыпался хрустальной пылью. На опушку, залитую солнцем, опустилась огромная серая «птица». Из неё выпрыгнули двое мужчин в утеплённых комбинезонах и с серьёзными лицами.

— Стефания Альбертовна? — перекрикивая винты, спросил один, подходя ко мне. — Мы от Альберта Францевича. Поможем с вещами.

— А вы… — я смотрела на них, ничего не понимая.

— Инженеры, — кивнул второй. — Остаёмся здесь до весны. Будем чертежи делать — под дорогу и вертолётную площадку. Приказ.

Приказ. Да, это было на него похоже. Превратить это забытое богом Урочище в точку на карте с логистикой. Чтобы больше никогда его дочь не могла потеряться.

Меня окатило теплом от этой мысли. И страхом. Отец возвращал меня в реальность с размахом, с которым только он умел.

Последние объятия. Бабка Лида прижала к себе Машку, что-то шепча ей на ушко, целуя в макушку, перекрестив на прощание. Потом передала мне. Дед крепко, по-мужски, обнял меня одной рукой.

— Коли что — звони. Мы тут.

Я кивнула, слёзы, наконец, прорвались, но я тут же смахнула их. Не сейчас. Сейчас нужно быть сильной. Для Машки. Для себя. Для той новой жизни, что ждала там, за этим лесом в холодной Москве.

- Пойдём, внучка. — подхватив с крыльца рюкзак, он обхватил меня одной рукой и кивнул в сторону вертолёта.

Инженеры закидывали вещи внутрь. Пилот помахал мне рукой. Я вскарабкалась в салон, прижимая к груди завёрнутую в полушубок Машку. Дверь захлопнулась, отрезая меня от мира, который стал таким родным.

Винты снова завращались, набирая силу, заставляя тяжёлую машину вздрагивать, словно танцуя на месте.

Через иллюминатор, постоянно смахивая слёзы, я видела, как бабка Лида прижала к глазам подол фартука. Дед стоял рядом, прямой и неподвижный, как старый дуб.

Вертолёт дёрнулся, оторвался от земли. Изба, крошечная и тёмная на белом полотне, поплыла вниз, стала точкой, потом исчезла за макушками вековых елей.

- Я вернусь! — прошептала я, прижимаясь лбом к стеклу. — Обязательно вернусь!

Лес, овраги, замёрзшие речки — всё поплыло под нами, как гигантская бело-синяя карта. Машка проснулась от шума и нового ощущения, закряхтела, но не заплакала. Я прижала её к себе, укачивая, глядя в иллюминатор.

«Мы летим домой, малышка, — думала я. — Туда, где тебя ждёт дедушка. И где… где, может быть, нас будет ждать ещё кто-то. Если мы успеем. Если я успею всё объяснить. Если он захочет услышать».

В кармане дедовского тулупа лежал телефон. Отец звонил пять минут назад, спрашивал, взлетели ли. Танька прислала смс: «Держись, сестрёнка. Встречаем с оркестром. Люблю».

Я улыбнулась, глядя на сообщение. Потом открыла новое, чистое окно для SMS. Набрала номер, который знала наизусть, который память нарисовала мне сразу. Набрала и стерла. Снова набрала.

«Мы летим домой», — напечатала я. Удалила, закусывая губы. Слишком пафосно. Слишком… неопределённо.

«Я жива», — было следующим вариантом. Но это могло звучать как обвинение.

Вертолёт ушёл в крен, огибая какую-то высоту. Солнце ударило в иллюминатор, ослепив меня. И в этом свете, в гуле мотора, в тёплом дыхании дочери у моей груди пришла простота. Та самая, которой мне так не хватало раньше.

Я снова открыла окно сообщения. И написала всего три слова. Правдивых. Страшных. Единственно верных.

«Жди. Мы скоро будем дома. Я и Машка».

Не стала перечитывать. Не стала думать. Просто нажала «Отправить».

Сообщение ушло в эфир, в этот холодный синий воздух между небом и землёй. Я выключила телефон, прижалась лбом к холодному стеклу иллюминатора и закрыла глаза.

Теперь оставалось только ждать. Ждать и верить, что дом — это не только место. Это люди, которые тебя ждут. И у меня теперь, наконец-то, появился настоящий, тот самый, адрес, по которому стоит возвращаться. Ещё один… Один из трёх…