Глава 83

- Ну как вы тут? - Танька скинула туфли и, подхватив сына, вплыла в квартиру. - Обживаетесь?

- Тань! - Шмыгнув в бойлерную, засыпала в машинку стиральный порошок и, выставив режим «детское», щелкнула кнопкой. - Проходите в столовую, там Машка в манеже, кидай Жорку к ней и ставь кофе.

За окном уже конец мая. Машка уже во всю садилась. Сидела она, конечно, ещё так себе, больше напоминая валяшку. Н-да, именно валяшку, потому что сразу заваливалась набок, но... Тут же бухтя, как старый самовар, она пыталась сесть, хватаясь за всё подряд. Педиатор чуть не волосы на себе рвала, вереща, что для девочки это рано. Мы родились раньше срока, да ещё я, мамаша без мозгов, родила ребёнка непонятно где, и вообще... Её наблюдать и наблюдать, потому что ну не может быть она вся такой здоровой. Ибо здоровых детей не бывает по определению. Но... Я всего лишь пожимала плечами. Что ж мне её связывать, что ли?

Танька как раз включила кофемашину, когда я ввалилась на кухню, смахивая запястьем с лица пот.

- Слушай, а ты какого сама-то корячишься? Где нянька, которую я к тебе прислала? - Она оглядела меня с ног до головы.

- Тат... Ну на кой мне нянька? - Усмехнувшись, плюхнулась на стол, подставив её для поцелуя щеку. Я весь день одна с мелкой. Если ещё и ею будут заниматься, да я повешусь с тоски. А так... - Бросив на Машку, которая выколупывала тонкими пальчиками что-то из носа Жорика, улыбнулась. - Мы поиграем, почитаем, попоём и так на диване поваляемся. Вот и день пройдёт. Скоро июль.

Голос предательски дрогнул. Как всегда. Стоило мне только вспомнить о нём. Я вчера набралась сил и, подхватив Машку, даже в «95» мотыльнулась, сыграв роль Кентервильского приведения. Рокс чуть не родила. Причём это даже не в переносном смысле. Я чуть заикаться не начала, когда она повернулась ко мне, побелев как полотно, а я уставилась на её огромный живот. Ох ты ж...

Это потом мы. Как две дуры сидели и давились слезами, костерив своих парнокопытных, а сначала... Сначала мне заложило руки от визга и её забористого:

- Да чтоб я, сука, сдохла!

Я просидела у неё почти до вечера, пока уже не стали подходить девчонки. Попрощавшись, пообещала заходить по чаще, а она мне вслед бросила, что попробует связаться с Факиром, хотя это тухлое дело, тем более, что он скоро уже и вернуться должен.

Мне стало легче. Реально легче. И эту ночь я впервые спала, не вскакивая в холодном поту.

День за днём всё ближе, всё дёрганее. Отец тут же заблочил продажу квартиры, как только агенство выставило её на продажу. Заплатив агенту немаленькую сумму и пообещав заплатить столько же, как только хозяин вернётся.

Я была права. Дан подготил её на продажу с одним условием, по прежде заберёт свои вещи из кладовки, как мне сказал агент. Уже через пять минут я вскрыла замок. Господи, как я плакала, зарываясь лицом в его футболки, вдыхая его запах, дурея от счастья, с какой любовью раскладывала их аккуратными стопочками в шкафу, развешивала его куртки по плечикам. Он, как мне казалось, вернулся снова. Пусть хотя бы призрачной тенью, но вернулся.

Но теперь он был со мной. И я всё чаще говорила Машке про папу, а она радостно гулила: «Па-па-па-па... Ма-ма-ма...» А потом на город обрушилось лето. Именно обрушилось. Оно накрыло Москву такой духотой, что кондеи пахали и днём и ночью. Мы с Машкой выползали на улицу только утром и вечером. Потому что в обед жара стояла такая, что плавился асфальт. Но вместе с летом я стала такой дёрганой, что казалось, поднеси спичку и рванёт. На каждый скрип двери, окрик, на каждый шаг в подъезде и движение лифта я чуть не подпрыгивала.

Пока уже к концу июня не превратилась в невростеничку, решив, что ну его... Не могу. Ещё неделя, и я тупо двинусь по всем фазам. Позвонив отцу, попросила его подготовить вертолёт, сообщив, что хочу в Урочище, где уже ждали Архипенко. Я только недавно узнала фамилию бабы Лиды и Митрича. Отец развернул там нешуточное строительство, и что удивительно. Оба инженера, которые приехали туда для начала работ, уже прикупили там землю под дома. Отец выкупил всю старую деревню за копейки, и сейчас... Она превращалась в оазис, где не будет ничего фешенебельного, где все дома будут построены из настоящего бруса, без всяких пафосных балконов и башен. Где будешь только ты и природа. Дорога, ведущая к деревне, будет частная, и проехать сюда будет проблематично, чтобы сохранить то, ради чего всё это затевалось. Покой!

Как сказал мой отец, не больше двадцати хат. Но мне последнее время стало сдаваться, что этих самых хат будет больше, потому что, вооот. Совсем недавно Таткин отец, который наконец помирился с моим, тоже высказал желание свалить с этой долбаной Рублёвки в лес к партизанам. Так что...

Свежо предание, да верится с трудом.

Я собирала Машкины вещи в сумку, когда она захныкала, проснувшись и усевшись на попку, щуря сонные глазки.

- Бууу... – Так, а вот и позывные...

Сейчас, если сверяться с нашим оперным либретто, должна последовать ария: «Ууу...», потом «Ам-ам-ам...» и под конец, если после «Ам-ам-ам...» мы ничего не получим от благодарной публики, на бис начнётся ария: «Ааааа...» сначала альт, переходящий в меццо-сопрано, сопрано и... закладывающий уши фальцет.

- Иду... Откинув со лба потные прилипшие волосы, подошла к ней. - Ммм... А кто тут мамочке приготовил подарочек? - Втянув носом воздух, поморщилась. - Такой вкусный-вкусный... - Подняв её на руки, почапала в ванную. Подарочки от Марии Данииловны — это удовольствие не для слабонервных. Вонючка она оказалась вся в папку. Я-то исключительно бабочками, если что. Пять минут, и голозадый ангелок уже маслякал мою грудь, прикусывая её так, что звёзды в глазах взрывались от боли.

- Н-да, детка, запах — это не единственное, что тебе от папки твоего досталось. Он тоже считал меня своей собственностью, ох... - Я поморщилась, чувствуя, что от боли на глазах выступили слёзы. - Маань, ты так меня без титьки оставишь, что потом делать будем. - прошептала я, выуживая покусанный, просто бордовый сосок из жадного ротика, на что маленькая обжорка тут же начала кукситься. - Сейчас... - Простонала я, медленно выдыхая и снова вкладывая многострадальную грудь в её ротик, хватая воздух, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, пока она, удовлетворённо икнув, не выплюнула всё это дело.

Поставив её столбиком, подошла к окну, похлопывая ладошкой по спинке. Она уже начинала сонно сопеть, а я всё вглядывалась в ночь. Ещё немного, и рассвет. Уже июль... Ещё чуть-чуть...

Я не услышала ничего. Просто почувствовала. Сначала удар гулкий, тяжёлый, где-то внутри, и от него, как круги по воде, по всему телу прошло эхо. Потом сердце словно сжали в холодной ладони. Оно замерло на бесконечно долгое мгновенье, потом сократилось. Раз, ещё один, ещё... И вот его горячая пульсация разносит по каждому сосуду ледяную лаву, обжигающую меня, в то время как пальцы превратились в сосульки. Машка напряглась и засурикатилась, глядя мне куда-то за спину, настойчиво бубня прямо в ухо: «Па-па-па...»

И только потом я услышала этот голос.

- Стеф...

Вот как оно бывает? Когда замирает весь мир. Когда всё мирозданье сжимается в одну точку? В секунду, в краткий миг, который больше, чем жизнь, больше, чем сама вечность...

Я не смела повернуться, боясь, что всё исчезнет, что всё это всего лишь игра моего больного воображения. Я слишком долго ждала и просто поверила, а теперь боялась, что эта иллюзия исчезнет. Даже когда услышала его шаги тяжёлые и такие... Неуверенные. Я даже почувствовала прикосновение его пальцев к моей шее. Они были шершавыми, тёплыми, слишком реальными. Я зажмурилась так сильно, что в глазах заискрилось, пытаясь сбежать от этого ощущения. Не верю. Не могу поверить.

— Стеф...

Машка на руках затихла, её тёплый комочек внезапно стал невесомым. Потом она заворковала, упёршись мне в грудь, и ткнула влажным пальчиком куда-то за мою спину: «Па-па-па...»

Это был щелчок. Ловушка реальности захлопнулась.

Я обернулась.

И мир в очередной раз перевернулся.

Он стоял в дверном проёме, залитый слабым светом из гостиной. Не призрак. Человек из плоти и крови, заполнивший собой всё пространство этой комнаты. Загорелый до черноты, в потрёпанной, пыльной камуфляжной куртке, наброшенной на чёрную футболку. Лицо — жёсткое, иссечённое новыми морщинами, будто вырезанное из тёмного гранита. Глаза... Боже, его глаза. В них не было той ясной, хищной стальности, что я помнила. В них была пустыня. Выжженная, мёртвая, бездонная пустыня, по которой прошёлся ураган, оставив после себя только хаос и тень. Он смотрел на меня так, будто видел перед собой миражи в этой предрассветной мгле.

Я не смогла издать ни звука. Только слезы, которые и так лились по моим щекам: горячие, жгучие, заливая лицо, капая с подбородка вниз.

Он сделал шаг. Потом ещё. Его движения были медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть или разбить что-то хрупкое. Он подошёл так близко, что я почувствовала тепло, исходящее от его тела, и запах — пыли, пота, металла, дороги. Чужой, незнакомый запах.

Его рука поднялась. Та самая, большая, с тонкими нитями шрамов на костяшках пальцев. Она замерла в воздухе, потом, с невыносимой медлительностью, коснулась моей щеки. Кончики пальцев провели по мокрой коже, смахнули слезу. Прикосновение было таким лёгким, таким невероятно бережным, что внутри у меня всё оборвалось.

— Тронулся, — прохрипел он, и его голос был чужим — глухим, надтреснутым от невысказанного. — Или это ты… пришла меня забрать. Настоящая. Не во сне.

— Я не призрак, — выдавила я шёпотом. Голос не слушался, срываясь на хрип. — Я живая. Мы… живы.

Как я смогла поднять свою руку, накрывая ладонью его пальцы, сплетая их со своими? Не знаю. Ничего не знаю. Просто смогла.

Его взгляд, не отрываясь от моего лица, скользнул вниз, к Машке. Он смотрел на неё долго, не мигая. Я видела, как в его глазах что-то колыхнулось, задрожало в самой глубине той чёрной бездны. Его нижняя челюсть напряглась, он сглотнул, и кадык резко дёрнулся.

Он медленно, всё с той же болезненной осторожностью, отнял руку от моей щеки. Поднял её к Машке. Но не коснулся. Замер в сантиметре от её кудрявой головки, ладонь чуть дрогнула.

— Это... — Он не закончил. Просто смотрел.

— Твоя дочь, — прошептала я, и слова обожгли горло. — Мария.

Он закрыл глаза. На мгновение. Когда открыл, в пустыне его взгляда появился огненный всполох. Что-то влажное, невыносимо хрупкое блеснуло на миг и было тут же сожрано сухим жаром. Он коснулся. Кончиком указательного пальца — её тёплой щёчки. Один раз. Легонько.

Машка перевела взгляд с его лица на палец, потом обратно. И вдруг разжала свой кулачок и схватила его палец. Крепко, по-хозяйски.

Он улыбнулся, всё ещё не веря.

- Маленькая... — тихим срывающимся голосом практически выдохнул он.

Мы стояли так втроём в полной тишине. Только его тяжёлое, сдавленное дыхание и моё прерывистое. И тихое довольное гуление Машки, держащей его палец.

Потом он осторожно, чтобы не испугать её, высвободил палец. Взглянул на меня.

- Можно? — он замер, глядя мне прямо в глаза. — Пожалуйста.

Я кивнула, не в силах говорить. Осторожно переложила дочь в его огромные, дрожащие руки.

- Держи крепко, не бойся, она... ещё то шило в попе. — улыбнувшись, прошептала я, поглаживая его руки, чувствуя тепло больших ладоней.

- Совсем как её мать. — хмыкнул он, поднимая на меня глаза.

- Чего это? — тихонько фыркнув, улыбнулась и показала ему язык. — Скорее всего, как отец. Уж вонючая она точно в тебя...

- Помоюсь. — усмехнулся он.

Я стояла и смотрела на них. На то, как он нежно укачивает её, как целует маленькие пальчики и что-то тихо шепчет ей на ухо. А маленькая партизанка улыбается и что-то ему отвечает на своем лопотинском языке.

- Я на кухню... — шепнула я, понимая, что ещё чуть-чуть и разревусь в голос, пугая Машку.

Он кивнул, прижимая её к себе ещё сильнее, а я на негнущихся ногах вывалилась в коридор и пошла, ничего не видя от стоящих в глазах слез, в столовую. Механические движения. Засыпать кофе, залить воду и сливки, щёлкнуть кнопкой. Только успокоиться, успокоиться. Ещё немного… вдох и выдох… Его ладони легли на мои плечи так неожиданно, что я всхлипнула.

- Она уснула, я положил её в кроватку. — тихий голос у самого уха и его губы. На моей коже, как раскалённым железом. Господи, как долго я этого ждала! Вечность! Ждала и боялась, что больше никогда. — Она чудесна. — Снова поцелуй. — Спасибо тебе, детка.

- Дан... — простонала я, откидываясь назад, упираясь спиной в его грудь.

- Тссс... Дай мне ещё немного… Поверить...

И мы стояли так ещё одну вечность, я дышала им и чувствовала, как в мою спину бъётся его сердце. Пока не щёлкнула кофемашина и по кухне не пополз аромат свежего кофе.

И тогда его руки вдруг ожили, скользнули ниже, по плечам, талии, задержались на какую-то секунду на моих ягодицах.

- Дан... — мой голос охрип мгновенно, когда я поняла, когда почувствовала, Господи... Ну ведь нельзя же так. Но телу было уже плевать, и я это поняла по тому, как быстро и слишком распутно оно откликнулось на его... ласку? Не-е-ет. Это было что угодно, только не ласка, это было возвращение. Жёсткое, до боли и прожигающее до основания.

Одним движением он резко развернул меня лицом к столу, и я без слов легла грудью на столешницу, раздвигая ноги, вслушиваясь в звук расстёгиваемых пуговиц.

- Детка... — тихо хрипел он, шумно сглатывая. — Ты же понимаешь, всё потом... всё. Разговоры, ласки, я, чистый и пахнущий, как, сука, имбирный пряник, всё потом. Да? Не сейчас...

А я улыбалась и кивала головой, ожидая того самого первого толчка, от которого качнутся звёзды. Да…

Ох... Я тихонько вскрикнула, закусывая губы, зажмуриваясь, пытаясь удержать слёзы от того, насколько сильным и глубоким было это вторжение, насколько сильно его пальцы сжали мои бёдра, разводя ягодицы в сторону, насколько… Маамочки...

- Прости, малыш... — Звук разрываемой ткани и его губы на моих плечах. — Девочка моя... Девочка... Как же я скучал, как подыхал... твою мать... Стеф...

И всё… Его грубая сила и моя податливая плоть, до сорваного крика, до его диких толчков внутри меня, до тихого хриплого стона и горячей пульсации внутри. Пока не успокоилось сердце, пока он не вышел, не развернул меня к себе, не приподнял вверх моё лицо и не прошептал в мои опухшие губы:

- Вот теперь я дома, детка... Вот теперь... Теперь я живой...

А потом я включила свет — мягкий янтарный свет, именно такой, а не дневной, бьющий в глаза, он наконец разогнал все последние тени, заливая кухню своей теплотой. Дан сел за стол, опустив голову на сложенные руки. Я стояла у раковины, глядя на его согнутую спину, на напряжённые плечи под тонкой тканью футболки.

— Я не искал тебя, — начал он, не поднимая головы. Голос был приглушённым, обращённым к столешнице. — Я не мог. Меня… Меня тогда подобрали свои. Сквозное в плечо и слепое в грудь, осколки в спине. Месяц в госпитале. За это время тебя официально признали мёртвой и похоронили. Зимин с инфарктом в больнице. Весь мир рухнул в одночасье, раздавив меня под осколками новой реальности.

Он поднял голову. Его глаза в свете лампы были красными, воспалёнными от бессонницы и усталости.

— Но я знал, что в ту же ночь мужики прочесали всё вокруг той деревушки. Видели следы. Цепочку следов, ведущую от обгорелого остова «Кайена» в сторону леса. Они пошли по ним. Пока не начался снегопад. Но даже тогда они не остановились, продолжая поиски, только… к утру всё замело.

Он помолчал, его взгляд ушёл куда-то внутрь, в тот лес, в тот снег.

— Они искали весь следующий день, пока не нашли. Нашли… не тебя. Нашли Сидорчука. Вернее, то, что от него осталось. Он попал в медвежий капкан. Старый, самодельный, железный капкан. Зубьями… ему перерезало сонную. Судя по всему, ещё накануне, когда был штурм. Он истёк кровью в сугробе. А следы… следы… они просто обрывались. Рядом с ним. Всё глухо. Уже все понимали, что искать бесполезно: одни следы — один труп.

Он резко провёл рукой по лицу, будто стирая картину.

— Дальше искать было нечего. Снег, метель… Но я не сдавался. Якут… он искал тебя лично, но даже он сказал, что всё. Сказал, если бы ты была жива и ушла сама — оставила бы хоть какой-то след дальше. А если тебя унесли… то те, кто это сделал, сделали это на крыльях. Но даже в этом случае остались бы перья, а не было ничего! Никаких других следов вокруг не было. Только его — до трупа Сидорчука, и всё.

Он посмотрел на меня прямо. Взгляд был пустым, безжалостным к самому себе.

— Все доказательства говорили об одном. Что ты погибла в машине, все это видели. Видели тебя в ней, а потом обгоревший женский труп. Вернее, то, что от него осталось. Надеяться на чудо могли только сумасшедшие. А я… Я пытался. Клянусь, я пытался заставить себя верить, что ты где-то там. Но каждый день, каждый отчёт, каждая пустая сводка… Они закапывали тебя заживо. Снова и снова. Пока не закопали окончательно.

Он откинулся на спинку стула, и в его позе была такая безысходная усталость, что мне захотелось подойти, обнять его, но я боялась пошевелиться.

— Я так и не нашёл в себе силы сходить на могилу, — признался он с какой-то горькой усмешкой. — Не смог прийти и прочесть твоё имя на камне. Не смог. Это было выше моих сил. А я уже сдался внутри. Просто существовал.

Он обвёл взглядом кухню, этот стерильный, чистый, мёртвый порядок, который я так и не смогла нарушить до конца.

— А сюда… Я пришёл сегодня за вещами. Последний раз. Кладовку опустошить, несколько безделушек забрать. Ключи агенту отдать. Всё продать. Собрать последние крохи того, что осталось от… от того времени. От моей жизни. И уехать. Окончательно. Может, обратно в ту же Сирию. Или ещё куда. Где можно не думать.

Он замолчал. Тишина повисла тяжёлой, неподъёмной плитой.

— А вместо пустой квартиры, — прошептал он наконец, глядя на меня так, будто всё ещё не верил, — я нашёл… тебя. Вас…

Я стояла, прижавшись спиной к холодной раковине, и плакала. Тихо, беззвучно, просто слезы текли ручьями, смывая месяцы страха, одиночества, надежды, которая казалась безумием.

— Он вытащил меня, — выдохнула я, когда смогла говорить. — Прямо перед взрывом. Мы сели не в ту машину, он понял это сразу же, но что-то менять было поздно. Когда машина врезалась в дерево, взрывчатка, которую в ней перевозили, сдетонировала. Взрывом меня отбросило в овраг, в кусты. Я… я сильно ударилась головой и потеряла сознание. Очнулась я уже глубокой ночью, замёрзшая и ничего не помнящая. Но я знала, что меня ищут. Не знала кто. Я слышала их, но не вышла, потому что боялась. Потом… Потом я просто ползла. Пока были силы. Потом шла. Потом снова ползла. Не помню, как оказалась у той избы. Они меня нашли утром, почти замёрзшую. Баба Лида и дед Митрич. Они меня выходили.

Я подошла к столу, села напротив него. Протянула руку через стол, коснулась его сжатого кулака. Он вздрогнул, но не отдёрнул.

— Я не звонила, потому что не помнила. Потом помнила обрывками. Потом… Потом я родила её. И поняла, что должна спрятаться. Что если те, кто за мной охотился, узнают, что я жива… Они найдут и её. Я думала… я думала, ты не искал. Что все поверили. Что и ты поверил.

Он разжал кулак, перевернул ладонь и схватил мою руку. Сжал так сильно, что стало больно. Но мне не хотелось, чтобы он отпускал, потому что эта боль говорила о том, что всё это правда.

— Я всегда искал, — прошептал он, и в его голосе прорвалось что-то сокровенное, сломанное. — Даже когда перестал. Просто… перестал искать снаружи. Искал внутри. В каждом сне. В каждой тени. И… не находил.

Он поднял наши сцепленные руки, прижал мою ладонь к своей щеке. Закрыл глаза.

— Прости, — выдохнул он. — Прости, что не дошёл. Прости, что сдался.

— Молчи, — прошептала я, вставая, обходя стол и опускаясь перед ним на колени. Я взяла его лицо в свои ладони. — Молчи. Ты здесь. Я здесь. Она здесь. Всё. Больше ничего не нужно.

Он наклонился, и его лоб коснулся моего. Мы сидели так на холодном кафельном полу кухни, два сломанных остова, нашедших друг друга в бушующем океане жизни. И плакали. Оба. Беззвучно, но навзрыд, смывая слезами всю ту боль, что накопилась за эти месяцы.

А в комнате тихо спала наша дочь. И впервые за долгое время в этой квартире пахло не смертью, а жизнью. Хрупкой, чудом уцелевшей, но настоящей.