Глава 84

Я открыла глаза, понимая, что выспалась… Что голодный крик меня не разбудил. Машка не плакала. Повернув голову, поморщилась от боли в мышцах… Кроватка была пуста. Дан её забрал, а я даже не проснулась, сопя в две дырочки. В две? Да, походу, я сопела во все пять. Потому что две сопели, а все остальные поднывали от всего того, что он с ними делал всю ночь. Потянувшись, тут же охнула. Всё тело ныло. Приятной, глубокой, разлитой по всем мышцам ноющей ватностью, как после долгого, изматывающего… и чертовски хорошего секса.

Я улыбнулась. И на эту улыбку отозвалась каждая клеточка — сначала потянуло в плечах, заныло в пояснице, внутренние мышцы бедер и пресса свело сладкой болью, а где-то в самой глубине, в самом сокровенном месте, тлел горячий, пульсирующий уголёк утолённого во всех смыслах желания. Ох ты ж, мамочки. Щёки вспыхнули так, что впору было вызывать пожарных. Я зажмурилась, но было поздно. Картины уже прорывались сквозь сонную завесу, яркие, постыдные и дурманящие.

Закрыв глаза ещё сильнее, перевернулась на живот, утыкаясь носом в подушку, вдыхая запах.

Запах. Сначала он. Его запах, въевшийся в наволочку — смесь его кожи, чего-то древесного от шампуня и того неуловимого, чисто мужского, от чего у меня всегда подкашивались ноги. Я уткнулась носом в ткань, вдыхая глубже, и по животу, низко-низко, пробежала первая ленивая, но отчётливая молния вроде как и утолённого, но снова просыпающегося желания. А оно только разгонялось, как и картины всего того, что было этой ночью.

Душ. Я помнила струи воды, горячие, почти обжигающие, падающие на нас обоих. Он затащил меня туда, даже не спросив, ещё в мокром от слёз халате.

— Давай, детка, дяде Дану нужно смыть с себя порох, чтобы снова любить свою девочку.

Ащщщ… Мама дорогая, да у девочки текло по бёдрам до самых пяток и то, что было до того, и то, что уже снова начинало разгонять желание. Я даже попыталась сопротивляться, на что он просто перекинул меня через плечо и шлёпнул по попе.

Его руки — грубые, влажные, скользящие по моей коже, сдирающие с меня халатик, а потом… а потом он прижал меня к холодной кафельной стене, сам горячий, просто кипяток, как и бьющая струями вода, и вошёл в меня одним резким, безжалостным толчком. Я вскрикнула, но крик утонул в шуме воды и в его губах, захвативших мой рот. Это не было нежностью. Это было сладкой, выбивающей все внутренние предохранители жестокостью. Снова до боли, до побелевших пальцев, скользящих по каменной кладке душевой кабинки, до моего приглушённого крика.

Каждый толчок, каждый рывок его бёдер выбивал из меня воздух, выбивал мысли, оставляя только белое, слепящее наслаждение. Пока он не развернул меня к себе лицом, подхватывая ладонями под ягодицы, приподнимая и снова насаживая меня до самого конца. Я цеплялась за его мокрые плечи, за шею, мои ноги обвились вокруг его талии сами собой, и я не могла оторваться от его взгляда — тёмного, дикого, одержимого. Он смотрел, как меня трясло, как по телу волнами пробивало наслаждение, как я выгибалась в его руках, царапая его плечи, как меня разрывало на части, как глаза закатывались от экстаза, и шипел хрипло, прямо в ухо, под ритм своих движений:

— Моя… моя маленькая дрянь… Никогда… Слышишь? Только попробуй ещё раз умереть, я тебя придушу!

Перед глазами всё плыло, ноги дрожали так, что я не смогла бы устоять, если бы он отпустил. Но он не отпускал. Он довёл меня до края, до той точки, где всё внутри сжалось в тугой, болезненно-сладкий узел и взорвалось тихим, сдавленным стоном, от которого у меня потемнело в глазах. И только потом, почувствовав, как я обмякла, он позволил и себе сорваться, сделав последний, глубокий толчок и замирая, прижимая лоб к моему плечу, с тихим, раскатистым рыком сжимая мои бёдра так, что, скорее всего, сейчас там всё чёрно-синее.

Потом. Потом он выключил воду, подхватил меня на руки — я была как тряпичная кукла: без косточек и без мозгов — и отнёс в спальню. Большое пушистое полотенце. Он вытирал меня с какой-то невероятной, почти ритуальной нежностью. Каждый сантиметр. Начиная с лица, с шеи, медленно спускаясь к груди. Его пальцы скользили по коже, разгоняя взбесившихся мурашей, а губы… Губы следовали за пальцами. Тёплые, ещё влажные после душа, настойчивые. Он целовал мои плечи, следовал языком по линии ключицы к груди, задерживался на каждом соске, пока я не начинала скулить, впиваясь пальцами в его мокрые волосы. Он спустился ниже, к животу, к тому месту, где ещё были видны лёгкие следы растяжек. Он целовал их. Каждую. Шёпотом, который обжигал сильнее любого прикосновения:

— Здесь была она. Моя девочка. Ты её носила. Ты её родила. Какая же ты… Красивая. Стэфка… Маленькая моя.

Я сгорала от стыда и желания одновременно. А он продолжал свой путь вниз, медленно, неумолимо, раздвигая мои дрожащие колени… И там… там его язык и губы вытворяли такое, что я, казалось, перестала существовать, превратившись в один сплошной нерв, в точку невыносимого, ослепляющего наслаждения. Я кричала в кулак, думая, что умру, а он не останавливался, пока моё тело не перестало биться в конвульсиях, а только лежало, безвольное и опустошённое.

И только потом, когда я уже не могла пошевелиться, он поднялся надо мной. Его глаза в полумраке комнаты горели хищным, удовлетворённым блеском.

— Всё моё, — прошептал он, проводя пальцем по моей разгорячённой щеке. — И здесь… — палец скользнул по губам. — И здесь… — спустился к груди. — И особенно… здесь. — Он легонько, почти нежно, ткнул пальцем в тот самый, влажный и чувствительный до боли центр. Я вздрогнула. — Это моё. Навсегда. Поняла, маленькая сучка?

И это слово, грубое, грязное, прозвучало в его устах как самая сладкая, самая развратная ласка. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И тогда он снова вошёл в меня. Уже медленно, почти нежно, растягивая момент, наполняя до самых краёв. И весь этот долгий, бесконечный акт любви он сопровождал шёпотом. Грязным, откровенным, развязным шёпотом, который заставлял мою кровь бурлить. Он описывал, что со мной делает. Что чувствует. Что хочет, чтобы я делала. Называл вещи своими именами, смакуя каждое скабрёзное словечко, и я, краснея до корней волос, слушала, замирала и… хотела ещё. Боже, как я хотела.

Мы засыпали и просыпались, и снова его руки, его губы находили меня. На рассвете он взял меня сзади, грубо, быстро, прижимая лицом к простыне, и его голос, хриплый от страсти, будил во мне что-то дикое, ответное:

— Кричи. Кричи на весь дом, что ты моя. Что вернулась. Что никуда не денешься.

И я кричала. Сорвавшимся, хриплым голосом кричала его имя, рвала пальцами простыни, полосовала ногтями его руки, пока волны оргазма не смыли последние остатки стыда, страха и одиночества.

Лёжа сейчас в постели, вспоминая каждую деталь, каждое слово, каждый вздох, я чувствовала, как по телу снова пробегает горячая дрожь. Стыд? О да. Но стыд был сладким, пьянящим. Он был частью этого нового, дикого, неприкрытого чувства, которое теперь связывало нас — не только любовью, но и этой животной, всепоглощающей страстью, выжженной в огне потери и отчаяния.

Я услышала тихие шаги за дверью. Сердце ёкнуло. Дверь приоткрылась, и он заглянул внутрь, держа на руке Машку, которая мирно жевала его палец и сопела. Увидев, что я не сплю, он вошёл.

— Молчит, — сказал он тихо, садясь на край кровати и кладя дочку между нами. — Набутусилась и спит. Как сурок.

Я смотрела на него, на его спокойное, умиротворённое лицо, так непохожее на то, исступлённое и жестокое, что было ночью. Он поймал мой взгляд, и в уголках его глаз появились лучики морщинок — он улыбался. По-настоящему.

— Очень смешно. — буркнула я, пряча пылающее лицо в подушку. — Ты знаешь, что у меня болит всё, что мне не чихнуть, не пукнуть от боли?

Он наклонился, его губы коснулись моего уха.

— Ты ещё и пукать умеешь? — ох ты ж… Это когда он наклониться-то успел? И вот руку под одеяло когда успел запустить?

— Умею! — хихикнула я, понимая, что строить из себя святую невинность, когда его пальцы уже добрались до моего болота и нырнули в него со скоростью прыгуна в воду. Уххх… По тело прострелило молнией, прямо через позвоночник шарахнуло, и что? А ничего, лежу и, как дура, схожу с ума от желания, раздвигая ноги ещё шире. — Что ты делаешь? — выдохнула я, понимая, что ещё чуть-чуть и снова кончу.

— Вспоминаю, — прошептал он так, что по спине побежали мурашки. — Как ты стонала. Как просила. Как моё имя кричала. Очень… выразительно.

Я вскрикнула и шлёпнула его по плечу, но он только рассмеялся — низким, грудным, довольным смехом. Потом наклонился и поцеловал меня в губы. А руки… Он что сейчас сделал? Он их вытащил из меня, поднял вверх и облизал. А я? А я лежи и умирай, нетраханная?

— Не бузи, — он провел по моему лицу костяшками пальцев, убирая прилипшие к щекам волосы. — Вечером всё повторим, и не по одному разу. — И снова меня поцеловал. Уже нежно. Просто по-домашнему.

— Вставай, мелкая. — сказал он, но в его голосе теперь звучала только тёплая, грубоватая нежность. — Насколько я понимаю, времени у нас в обрез. Твой отец позвонил ещё час назад и сказал, что к десяти вертолёт будет на площадке около холдинга, так что… У тебя ровно час на всё про всё. Завтрак уже готов, но если ты хочешь вспомнить что-нибудь ещё… — он поднял бровь.

— И не мечтай! — Рявкнула я, хватая подушку и запуская ему в грудь.

— Я? — он поймал её одной рукой и наклонился, почти ложась на меня. — Насколько я понял, мечтала сейчас именно ты, Заноза.

— И ничуть этого не стыжусь, — прошептала я, приподнимая голову, обхватывая его руками за шею и касаясь своими губами его. — Ни капельки…

Машка тихонько икнула и сонно закряхтела. Дан выпрямился, вытягивая меня из кровати.

— Давай, Стеф… — прошептал он. — Вытряхивая свою задницу из кровати. Пока я не уложил рядом свою, тогда, я клянусь, ты до завтрашнего утра из неё не вылезешь. А с отцом потом будешь разбираться сама, почему это он прождал свою дочуру всё утро на площадке.

— Не-е-ет… — я аж икнула от этой перспективки.

— Угу, — кивнув головой, он медленно встал, а меня снова горячей волной. Я только сейчас рассмотрела его грудь, его спину… Господи. Ни одного живого места.

Я всхлипнула, и он тут же резко развернулся.

— Стефка, даже не начинай. Я живой, и это главное. Как и то, что ты… Вы рядом со мной. Всё. Кончай моросить. У тебя полчаса. Между прочим, мы с мелкой уже сытые, а ты...

Ох ты ж, господи! Он посмотрел на меня так, что я покраснела, причём везде-везде. Даже там! Хотя там всё и так было красным и болело от натёртостей. Да и чёрт ты с ними, потому что... Мамочки, мне сейчас, вот именно в эту секунду, когда он на меня вот так смотрел, было фиолетово на все эти натёртости. Потому что я... Да я вообще не понимала, о чём он говорит, поэтому выдала первое, что пришло в голову.

— Голодная, — выдохнула я, облизывая губы.

— И насколько сильно? — его голос внезапно охрип.

Он поднял руку и провёл подушечкой большого пальца по моим губам, и я зависла. Зависла в какой-то грёбаной невесомости.

— Очень сильно...

Он глянул на часы и выругался.

— У нас пять минут, — прошипел Дан, осторожно беря на руки спящую Машку и укладывая её в кроватку, хватая меня за руку и уволакивая в душ.

Пять минут. Моё чумное лицо в зеркале с раскрасневшимися щеками и приоткрытыми губами, тихие стоны и он. Снова до боли и крика, снова до слёз и чертыханий. Потому что было так больно, что... Больно.

А потом я хихикала, строгая бутеры, а он молча собирал вещи. А Машка спала. Наш маленький мир, наш настолько, что только мы, и никого больше не надо. И пусть весь мир подождёт. Потому что сейчас нам хватает этого нашего маленького космоса, в котором есть самое главное.

Наши взгляды и тихий смех. Наша реальность, когда достаточно всего лишь воздуха — одного на двоих. Взгляда — глаза в глаза. Тихого шёпота, что громче крика. И этого чудесного слова — завтра. Ведь в нем будем мы.

Вместе.