Эпилог

Полтора года спустя.

Солнечный луч скользнул по подушке и остановился на моём лице. Я сморщила нос и чихнула, прислушиваясь к тишине, к тому, что происходило в моём теле. Лёгкий толчок, ещё совсем незаметный. Сегодня должен был вернуться муж. Он ещё ничего не знал о том, что во мне росла новая жизнь. Он уехал, а я только через неделю это поняла. Хорошо, что хоть эта командировка была короткой. И самое главное, что я успела за прошлый год закрыть четыре семестра. Я пахала, как лошадь, и сделала это, закрыв всё на «отлично».

Мы с Машкой только вчера прикатили в Урочище. По новой дороге. В новый дом, но, как и следовало ожидать, кто ж нас там оставил. Дед пришёл и молча сгрёб наш чемодан. И вот я нежилась в своей кроватке в той самой маленькой комнате, и это с учётом, что отец отстроил старикам новый дом. Но они там только гостей принимали, а жили, как и прежде, в старом домике. Да, домов здесь теперь поприбавилось, но очарование места никуда не ушло. Из каждой трубы валил дым. Сугробы чуть не под крыши, в центре деревушки наряжена настоящая, живая, не спиленная ёлка. Машка ещё с утра настропалилась к Жорке, я слышала, как ба тихонько журила её в прихожке за то, что она не завязала шарфик и не надела рукавички.

На что маленькая заноза отбрёхивалась тем, что ей только через дворик.

- Бааа… - ныла она. - Ну куда тут ходить. Вдоль забола и всё-о-о! И шалф не надену-у-у… И пилчатки-и-и-и… - завывала дочь.

- Одевайся щас же! - бурчала бабка Лида.

- Не хочууу… - сопротивлялась Машка. - Они кусачие!

- Зато тёплые, и их твоя мама связала…

Да, я даже вязать научилась. Вот Дан-то удивится, когда получит от меня на Новый год шарф, связанный моими ручками.

- Ну хо-ло-со… - сдалась дочь, судя по всему, надевая и шарф, и перчатки.

Дверь стукнула, и в доме наступила тишина. Токсикоз наконец отступил, и я ещё поспала часа два, пока меня что-то не разбудило. Вот только бы понять что…

Одеяло поползло вниз, и я, сжав его в кулаках, потянула пододеяльник на себя, уже мысленно готовясь к прыжку. Кошка обычно сначала стягивала с меня одеяло, а потом прыгала на живот, меся его мягкими лапами, потом вытягивалась, выгибая спинку, и скручивалась калачиком, урча, как такой себе немаленький трактор.

- Детка…

Уфф… Каждый волосок дыбом и кипятком по всему телу, так что стало жарко. Господи, где ба? Это же… Ох, как неприлично. Потому что огромная холоднючая лапища уже накрыла живот, а пальцы уже шурудят там, поглаживая, раздвигая, теребя всё то, что теребится и раздвигается и мо-о-окнет… Мать твою ити, как же мокнет.

- Я же знаю, что ты не спишь… - пальцы скользнули в горячую щелку. - Не спишь… Во всяком случае здесь.

Ох! Молнией шарахнуло так, что я застонала, выгибаясь всем телом, поворачиваясь на бок, утыкаясь попкой в его пах. Мамочка… Там всё было такое твёрдое, что меня аж затрясло от желания.

- Дааан… Это даже был не голос, это был всхлип, стон раненого животного. Раненого смертельно, стрелой в самое сердце.

- Детка… Его рука скользнула выше, накрывая мой живот, и… Он замер, а я распахнула глаза, как только почувствовала толчок прямо в его ладонь.

- Стеф… Посмотри на меня немедленно. - Он одним движением развернул меня на спину и навис надо мной. - Стеф!

Я открыла глаза. Он лежал сбоку, опираясь на локоть. Не раздевался, только скинул куртку. В серых зимних штанах и тёмном свитере. Лицо — загорелое, обветренное, с новыми морщинками в уголках глаз от солнца или напряжения. Но его взгляд… Взгляд был прикован к тому месту, где его рука скрывалась под одеялом и моей рубашкой. В них не было удивления. Была пристальная, почти пугающая сосредоточенность. Как будто он что-то видел там, в глубине моего тела.

— Когда? — спросил он тихо, не отрывая взгляда.

— Через неделю после того, как ты уехал, я поняла, что беременна. — прошептала я. Голос дрожал. — Ты только уехал… Я… Я думала сказать по телефону, но… Это же невозможно, и вообще… Об этом лучше говорить вот так: глаза в глаза.

Он медленно, очень медленно поднял на меня глаза. И в них вдруг, как прорыв плотины, хлынуло всё — изумление, трепет, какая-то дикая, первобытная гордость и… страх. Чистый, неподдельный страх. Его пальцы на моей коже слегка дрогнули.

— Второй, — прошептал он, — второй ребёнок.

Я кивнула, не в силах говорить. Слёзы подступили к горлу, застилая глаза пеленой. Он видел. Он всё видел и понимал без слов. Как всегда.

Медленно вытащив руку из-под одеяла, несколько раз сжал и разжал кулак, словно согревая её, снова положил на живот. Уже тёплую. И наклонился. Прижался губами к тому месту, где там, глубоко, ещё незаметно для мира, уже билось крошечное сердечко. Его губы были сухими, шершавыми. Он просто лежал так, прильнув к моему животу, зажмурившись, и дышал. Глубоко, неровно.

— Прости, — выдохнул он в мою кожу. — Что не был рядом. Что опять… пропустил самое начало.

Я запустила пальцы в его коротко стриженные, колючие от мороза волосы.

— Дурак, — прошептала я сквозь слёзы. — Ты здесь сейчас. Это главное.

Он поднял голову. Его глаза блестели влагой, которую он даже не пытался скрыть. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Смотрел, впитывая каждую черту, каждую слезинку на ресницах.

— Я так боялся, — признался он хрипло. — С Машкой… Я всё пропустил. Всю беременность, роды, первые месяцы. Я думал… думал, что это мой крест. Что так и должно быть. Что я заслужил это пропустить. А теперь… теперь у меня есть шанс. Быть рядом. С самого начала. И я… я так чертовски боюсь что-то сделать не так. Испортить. Напугать тебя.

Я потянула его за волосы, заставив подняться выше, и притянула к своим губам. Поцелуй был солёным от моих слёз и горьковатым от его страха. Но в нём была та самая нежность. Такая всеобъемлющая, такая хрупкая и такая прочная, что перехватило дыхание.

— Ничего не испортишь, — прошептала я, касаясь его лица подрагивающими пальцами. — Просто будь. Как сейчас. Как всегда, когда ты рядом. Просто… люби меня. Люби нас.

Он что-то прошептал в ответ, но слова стали всего лишь эхом, когда его губы снова нашли мои. На этот раз поцелуй был другим. Голодным, страстным. Полным обещаний, которые не нужно произносить вслух, но на которые я откликнулась сразу же, вспыхивая, как спичка, мгновенно, постанывая в его губы.

Одеяло окончательно сползло. Его руки, сильные и уверенные, задрали вверх подол моей рубашки, стягивая её через мою голову. Снова этот взгляд дикий, безумный, голодный до жути, в котором я сгорала заживо, от которого коротило каждый нерв, и всё мураши разбегались под кожей.

- Дан…- меня затрясло от желания, от всего того, что я видела невысказанным обещанием в его глазах. - Ба… она же зайдёт в любую секунду.

- Не зайдёт, - хмыкнул он, покусывая моё ухо, вводя меня в то состояние, когда уже всё равно, кто войдёт, ровно… - Я как только из тачки вышел, так она сразу в наш дом засобиралась, спальню в порядок приводить, и сказала, что часа два у нас есть, и так же сказала, чтобы я время зря не терял, что моей жене нужно повышенное внимание.

Ох ты ж… Походу вся деревня знает, чем мы сейчас тут занимаемся. Как я теперь на улицу выйду? Вот ведь стыдоба. Хотя с другой стороны… Танька, вон, из дома два дня не выходила, когда мой отец приехал неделю назад. Ба тогда Жорку к нам забрала. И ничего… Ходила потом как ни в чём не бывало, только морщилась иногда и шипела на отца. Хотя последнее время что-то она зеленеть начала, когда рядом начинало пахнуть рыбой.

Господи, да о чём это я, особенно сейчас, когда его губы обжигали мой живот, а потом его поцелуи поползли выше — к рёбрам, к груди, к шее. Каждое прикосновение было клятвой. Каждый вздох — молитвой.

Он любил меня. Медленно, тщательно, смакуя каждое движение, каждую реакцию моего тела. Его ладони согревали кожу, его губы залечивали невидимые шрамы прошлого, его шёпот — тихий, срывающийся, полный таких простых и таких важных слов — звучал во мне тихой музыкой.

И первое проникновение, глубокое и бесконечно нежное, медленное до боли, и его взгляд… Взгляд, в котором я растворяюсь, исчезая в его любви…

- Дан…- тихим криком.

- Детка, - он замер, - тебе больно. Я сейчас…

- Только попробуй! - прошипела я, обхватывая его ногами. - Только оставь меня сейчас, сукин ты сын. У нас всего два часа времени, а я очень сильно соскучилась.

Тихий смех и его толчки, сильные, наполняющие меня и уносящие куда-то туда, где никого кроме нас нет во всей вселенной.

Когда волна нарастающего, глубокого, чувственного до боли удовольствия наконец накрыла меня, я не кричала. Я просто плакала. Тихо, счастливо, чувствуя, как он, затаив дыхание, смотрит в мои глаза и ловит каждую сладкую судорогу, пронзающую меня, каждый мой рваный вздох и стон. И в его взгляде уже не было страха. Было благоговение. И любовь. Та самая, которая сильнее смерти, сильнее разлуки, сильнее любых ошибок прошлого. Та, что прорастает сквозь асфальт боли, как первый весенний цветок, хрупкий и несокрушимый.

Потом мы лежали, сплетясь в единое целое, неделимое, слушая, как за окном Машка и Жорка звонко кричат, играя в снегу, а бабка Лида сердито зовёт их пить горячий морс.

Он лежал на спине, а я — на нём, уткнувшись щекой в его грудь, слушая ровный, мощный стук его сердца. Его рука лежала на моём животе, большой палец лениво водил по кругу.

- Стеф…- его тихий голос. - Если бы ты знала, как я тебя люблю. Ты — самое дорогое, что есть у меня. Ты — мой воздух. Если с тобой или с ними, - он коснулся моего живота ладонью, поглаживая его, чуть сдавливая и тут же получая настойчивую морзянку изнутри. - Если что-нибудь случится, я не знаю, что со мной будет. Я… я жить без вас не смогу. Потому что вы и есть моя жизнь. Безумная, сумасшедшая, сводящая меня с ума, но знаешь, это именно та жизнь, которая мне и нужна. Жизнь, в которой есть вы. И если ты ещё хоть раз даже просто подумаешь сунуть свой любопытный нос хоть в какое-нибудь дерьмо, я не знаю, что я с тобой сделаю.

- Трахнешь? - хмыкнула я, рисуя пальциком большое сердце на его груди.

- Вытрахаю в ноль, - прошипел он мне в ухо, покусывая его. - Вытрахаю так, чтобы у тебя и сил не осталось ни на какие твои глупости.

- Покажи…- ох ты ж, да что я такая ненасытная-то? Это однозначно гормоны. - Покажи мне, как ты это сделаешь.

И он показал, показал так, что я кричала, что выгибалась дугой, кончая снова и снова, и потом лежала на спине, без сил, хватая воздух распухшими от поцелуев губами и дышала запахом кофе, который доносился с кухни.

- Стеф! Вытряхай свою ленивую задницу из кровати! - его низкий голос, от которого я улыбнулась. - Уже Танька с тестем на улицу выползли, а ты всё в кровати валяешься. Нам ещё сегодня крепость строить и баню топить, а потом…

Он появился в дверях, упираясь макушкой в притолоку, красивый, как Люцифер, в одних трениках, под которыми, и я это не только знала, но и отчётливо видела, не было ровным счётом ни фигуськи! В одной руке — кружка с кофе, а в другой… пирожок… Ммм, в животе болезненно заурчало.

Секс оно дело, конечно, хорошее. Ещё какое хорошее, но трахаться с урчащим животом, такое себе удовольствие, со смеху обоссаться.

- Дан. - Я села на кровати и протянула руку. – Дай…

- М-м… - мотнул он головой. - Вытряхивайся из койки, тогда получишь.

Я откинула с груди длинные волосы. Они уже были ниже моей задницы, и муж сходил с ума, когда ставил меня на четвереньки, наматывая их на кулак. И резким движением опустила одеяло, тяжёлые груди колыхнулись от этого движения, и он шумно вздохнул.

- Стёфка, кончай… - прохрипел он, делая шаг в комнату, ставя на стол кружку и кладя туда же пирожок.

- Обязательно, - выдохнула я, откидывая одеяло к чертям, разводя ноги. - Только вместе с тобой, муж.

Уже гораздо позже, замотанная в тулуп до самых глаз, я сидела на крыльце, уплетая пирожок и запивая его тёплым молоком, а вся наша семья носилась по двору, строя снежные крепости и устраивая не менее снежные бои.

- Стеф, ты счастлива? - Танька тяжело опустилась рядом. И тут же сморщила нос. - Рыба? - выдохнула она.

- Угу, - хитро прищурилась я, пихая растягай ей под нос.

- О боже…- застонала она, тут же отворачиваясь, пытаясь хватать морозный воздух ртом.

- Отец уже знает? - с самым невинным видом спросила я.

- Нет. - Буркнула она. - И вообще не имею ни малейшего представления, о чём это ты.

- Ну да, ну да…- засмеялась я, оглядывая её с ног до головы и кладя голову на плечо. - Наверно, о том же, о чём и я…

Она замерла и скосила на меня глаза.

- Стеееф, ты сейчас это серьёзно?

- Угу, Тат. Уже пять месяцев, как серьёзно.

- С ума сойти. - застонала она. - Вот ты мне скажи, Зима, вот ты мне скажи, как мы с тобой до этого докатились?

- Не знаю, Тат, - пожав плечами, посмотрела туда, где сейчас как раз закончилось очередное взятие Измаила и, кажется, победили наши. Те, которые нашнее наших других. - Но знаешь, я так счастлива, что сейчас оказалась именно здесь, в этой точке вселенной, рядом с моими самыми дорогими людьми. И я ничего не хочу менять в своей жизни, кроме этого. - Я положила руку на живот и улыбнулась.

Над лесом светило солнце. Через два дня Новый год, ещё одна страница, ещё одна веха. Но я больше не боялась, потому что точно знала, что следующий год станет ещё счастливее, потому что у меня родится сын. Володя. Я знала это наверняка. Чувтвовала, ну это не считая того, что ещё и ба сказала, что теперь будет мальчик. Надо Дану сказать. Сегодня ночью, если заслужит…

А вот заслужит ли? Это другое дело.

* * *

И он заслужил. Заслужил моими криками в подушку и качающимися звёздами в моих глазах. А я была вознаграждена тем светом, который загорелся в глубине его глаз.

- Сын… - прошептал он, целуя мой живот. - У меня будет сын…

И я плакала, понимая, что сделала его, своего мужчину, только что ещё на целую бесконечность счастливее.

Мой муж.

Моя жизнь.

Отец моих детей.

Мой воздух и моя душа.

Моя любовь.

КОНЕЦ.