Глава 25

Позвонить, как всегда не решился. Все ж даже охваченный безумием, Давид первым делом думал о Родьке. Постучал. В первый раз тихонько, и уже более настойчиво — когда ему не открыли. Затарахтел кулаком. Сработало.

— Какого чёрта?

— Мне нужно было срочно тебя увидеть.

Он всё-таки купил себе сердечное и даже выпил. Но лекарства ни черта ему не помогли, и всё, что он творил сейчас, можно было списать и даже оправдать срочными реанимационными мероприятиями.

— Что ты…

Безошибочно найдя в темноте её губы — Бэлла не потрудилась включить свет — заткнуть. Не до разговоров, те могли всё испортить. Вместо вдохов — поцелуи, но никакого… никакого абсолютно облегчения. Напротив, усиливающаяся агония. Нужно было как-то справиться с ней. И оставить на потом попытки до чего-то договориться. Уже понятно — без неё не сможет. Значит, нужно было как-то договариваться с собой. Как? Как-то… Для начала узнать, что она сама думает по этому поводу. Как это всё она переживала? Гордилась ли собой, ненавидела? Скорей, конечно, второе, ведь почему-то же она отошла от дел. Или он хотел себя обмануть, убедив в этом? И ещё немаловажный момент, о котором он напрочь забыл, когда её в кабинете Богданова увидел: Бэлла была глубоко травмирована. Но они никогда этого не обсуждали. Что, если она уже заплатила самую высокую цену за те неприглядные мерзкие вещи, которыми ей пришлось заниматься?

Непослушными пальцами Давид стащил с Бэллы футболку, в которой она спала. Прошёлся по навершиям сосков, сжал. Хаотично заскользил по телу. Голову окутывал туман… даже не похоти — чего-то большего. Того, с чем невозможно было справиться и прекратить. Потому что иначе — смерть. Это было что-то сродни панической атаке. То есть умом-то Давид понимал, что не умрёт, но всё равно никак не мог остановиться. Будто всё ж от этого зависела его жизнь.

В какой-то момент он оторвался от Бэллиных губ. Сжал её в руках, водя, как слепец, ладонями по спине с выступающими позвонками, бокам, бёдрам. Не лаская — просто не имея возможности её не касаться. В мозгу в абсолютнейшей истерике билось: «Моя, моя, моя…» Хотелось её пометить, хотелось вгрызться в неё и не отпускать. Проникнуть в каждую пору, собой пропитать. Отравить, как она его отравила этой любовью.

— Зачем, Давид? Это ж ничего не решит.

— Ещё как решит! Просто скажи… скажи, что ты меня любишь. Что ничего больше не имеет значения. Никто…

— А когда ты поймёшь, что тебе мало моего слова? Что тогда? Потребуешь доказательств? Что мне нужно будет сделать? Вынуть из груди сердце?

— Нет. Есть масса других способов, — он потёрся носом о её волосы, шею. И будто в полубреду, опустил руки на плечи и надавил. Да, наверное, для кого-то это ничего не значащие глупости. Но для женщины, которая надломлена — весьма говорящий момент. Он, чтобы быть с ней, на все пойдёт. Через себя переступит… А она? На что готова она?

Господи! Что он делает? Давид резко дёрнулся, в темноте наткнулся на комод. Что за истерика с ним приключилась? Какой идиотизм. Так взрослые умные люди своих проблем не решают. С чего он вообще решил, что она ему что-то должна? Нормальные отношения не на этом строятся. Давиду стало мерзко от самого себя. Как хорошо, что ему удалось вовремя остановиться.

— Извини. Я вообще что-то не то делаю.

— Почему же? Всё как всегда. Ничего нового, — говоря это, Бэлла расстегнула его ширинку и так его этим выбила из колеи, что Гройсман вообще соображать перестал. — Ты же этого хотел? — что сказать, когда любимая женщина в первый раз перед тобой на коленях и готова вот-вот… Да, вот так! Сказать — «Нет, брось каку»?

Давид хрипло застонал. Подался бёдрами навстречу её рту. А кто бы на его месте удержался? Господи, господи-и-и. Это было так хорошо, что в самый ответственный момент у него будто что-то в голове взорвалось. Идиотизм, но в памяти тут же всплыла парочка диагнозов. От аневризмы до инсульта. Давид пошатнулся. Упал голой задницей на комод. Задыхаясь, страшно потея и чувствуя какую-то необъяснимую неправильность того, что сейчас случилось.

— Бэлла… Господи… Нам надо поговорить.

— Не сегодня.

— Но…

— Сегодня и так слишком много всего случилось. Иди домой.

Он послушался, пообещав себе прийти к ней прямо с утра. Сплавить Родьку с Мотей куда-нибудь на прогулку и нормально поговорить, да. Хотя бы просто чтобы выслушать её версию происходящего. Что он должен был сделать сразу, а не судить, чистоплюй херов. И ведь не мальчик уже, для которого мир лишь на чёрное с белым делится. А всё туда же… Сплоховал. Подчиняясь каким-то глупым вбитым в башку установкам. Осудил, да, не дав ей слова. Обиделся, что не доверилась? Скорее всего. Но ведь по факту, что он сделал для того, чтобы она ему верила? При первом же случае поступил так же, как и все? Пять баллов, Давид Ефимович.

Позвонил ей в дверь. Никто не открыл. Ещё раз позвонил. И ещё — спустя час, который провёл, меряя шагами комнату. Чувствуя, что это не даст результата, спустился в паркинг. Машины Бэллы стояли припаркованными на своих местах. Это могло бы означать, что она всё-таки дома, просто игнорирует его, но Давид почему-то был уверен — нет её. Она… они далеко. Его чутко настроенный на этих двух приёмник просто не улавливал сигналов. Давид вернулся домой, просидел, глядя в одну точку, до вечера. Время от времени ей звонил, но механический голос робота отвечал, что абонент находится вне зоны.

Два следующих дня прошли будто сквозь него. Гройсман ездил на работу, собрав в кулак волю, что-то делал, куда-то шёл, даже есть себя заставлял, хотя к еде было отвращение. И ругал. Боже, как он себя ругал! Не находя себе никаких оправданий. Если только не оправдывать себя тем, что любовь, последняя любовь, превращает нормального, вроде умного мужика в полнейшего придурка.

Звонила Любка. Приставала со своими идиотскими разговорами. И он ведь ей честно сказал, что не в настроении, а та какого-то хрена пропустила его слова мимо ушей, как заведённая повторяя:

— Вот ты сам подумай, что подумают дочки? Папа на старости лет связался со шлюхой.

— Она не шлюха!

— Разница не сильно большая.

— Нашим дочкам, Люба, это необязательно знать. Они и не узнают, если ты им не скажешь. А если скажешь — я тебя уничтожу. Это понятно? — Давид рявкнул и бросил трубку.

На следующий день после этого разговора примчалась Лилька. Как раз был выходной. Гройсман, заросший и на себя не похожий, вновь и вновь прокручивал записи камер, на которых Бэлла была запечатлена в последний раз. С чемоданами. Грёбаными чемоданами.

— Ого! — прокомментировала Лилька его внешний вид. — Мама мне, конечно, сказала, что ты в печали, но такого я не ожидала. Ты как вообще?

— Нормально. Твоя мать как всегда всё преувеличивает. Кстати, что она тебе наплела? — насторожился Гройсман.

— Да ничего. Сказала, что у тебя какая-то размолвка с твоей этой…

— Бэлла! Её зовут Бэлла! Что, так трудно запомнить?!

— Так ты бы нас представил — я бы запомнила! — заорала в ответ Лилька. И это было так необычно, что Гройсман прямо проникся.

— Познакомлю. Если ты хочешь.

— Хочу. Она, наверное…

— Что? — опять напрягся. Лилька как-то смущённо пожала плечами:

— Ну, не знаю. Наверное, она совершенно необыкновенная, раз такой мужчина, как ты, её полюбил.

Гройсман хмыкнул, хотя, конечно, слова дочери ему были приятны.

— Какой — «такой», м-м-м, Лиль? — спросил, притягивая к себе дочь, коснулся губами лба. — Такой же дурак, как и все мужики.

— Самокритично, — усмехнулась Лиля.

— Как есть.

— Ну что, ты её обидел, что ли? Так извинись.

— Непременно. Если бы я только знал, где её искать.

— А ты у её знакомых поспрашивай. Или подружек. Те наверняка знают.

Он почему-то тогда Лилькиным словам никакого значения не придал. И вспомнил о них, лишь когда совершенно неожиданно для себя увидел в конторе Ольгу.

— Ольга?!

— Давид Ефимович. — Похоже, в отличие от него, Ольга ничуть не удивилась их встрече.

— А ты здесь какими судьбами? — спросил и вдруг понял всё. — Это тебя Бэлла сагитировала быть суррогатом в программе?!

— Меня, да.

Очевидно, они с Бэллой это обсудили до того, как Ольга приехала, чтобы пройти тренинг. Давид взволнованно провёл ладонью по щеке.

— Ты знаешь, где она?

— Нет. А если бы знала, не смогла бы сказать. Извините. Может быть, приступим к работе? Я понятия не имею, с чего начинать, поэтому взяла тетрадь и ручку. Чувствую себя вновь студенткой.

Выходит, Ольга в прошлом — эскортница? Может быть, у неё спросить, что на это толкает женщин? Или выпытать что-нибудь о Бэлле? Эти вопросы не давали Давиду покоя всё время, что они провели вместе, отрабатывая одну модель поведения за другой. Он не сразу понял, что вновь натыкается на те же самые грабли — ищет хоть что-то, что могло бы в его глазах оправдать Бэллу, Ольгу, всех других баб… Тогда как уже давно для себя решил, что не имеет на это морального права. Как понял и то, что отдаст всё на свете за один только шанс вернуть свою женщину. Свою, что бы ей ни пришлось пережить в прошлом. Ведь, может, это и сделало её такой, какой он её знал, подогнав под одному ему подходящие масштабы.

В сонном мареве лета проходил один день за другим. На носу был отпуск, который Давид планировал провести вместе с Бэллой и Родиком в своём домике на Средиземноморье до того, как его мечты пошли прахом. И от этого он был в ужасе. Отвлекаясь на работу, он хоть как-то поддерживал в себе жизнь. Теперь же не было никакого спасения от тоски. Та смыкалась вокруг его ног и утягивала за собой в бесконечную, бездонную прорву отчаяния. В один из таких непроглядно-чёрных дней он сидел в баре. Точнее, это был отличный ресторан, просто дальше барной стойки его интерес не распространялся. А зря. Встав отлить, Давид заметил Мурадова. Непривычно улыбчивый, тот о чём-то переговаривался с сидящей напротив женщиной и гладил её пальцы, лежащие на столе. Не раздумывая ни минуты, Гройсман подошёл к парочке.

— Родион…

— Давид Ефимович? Вот так встреча! Я могу вам чем-то помочь?

— Если вы знаете, где мне найти Бэллу и Родика, я буду очень признателен.

К чёрту гордость! Тут хотя бы выдержать тон. И не начать его умолять.

— А вы с какой целью интересуетесь?

— Да вот, домой хочу вернуть беглянку. Хватит уже бегать.

— Так ведь от хорошей жизни разве станешь бегать?

Давид резко кивнул, признавая справедливость вопроса, хотя, конечно, нелегко ему было перед этим молодым кобелём своё нутро выворачивать.

— Сглупил. Виноват. Но это я с ней буду обсуждать, а не с вами. И извинения просить у неё, если придётся.

Мурадов всё же тоже был мужик что надо. Залупаться не стал. И то, что Давид, пусть и тактично, поставил его на место, воспринял как должное. Даже больше:

— Она, наверное, тоже хороша. Ничего, небось, не сказала?

На щеках Гройсмана выступили желваки, он резко мотнул головой, признавая справедливость замечания.

— Это не баба — заноза!

— Родион, — мягко заметила сидящая рядом с ним девушка.

— Прости, милая. Но с тех пор, как я её вытащил из того Пакистанского ада, она именно так себя и вела. Ах, да, я же вас не представил. Давид Ефимыч, Дарина — моя жена.

Как будто ему до этого было дело! Давид сделал шаг, опускаясь на свободное кресло между супругами. Ноги ослабели, отказывали держать…

— Пакистанского ада? — просипел он. И ведь Мурадов мог говорить о чём угодно. Его Пакистан, и всё, что было в Пакистане, могли вообще не иметь никакого отношения к Пакистану Давида. Но… Он каким-то совершенно необъяснимым образом понял, что всё это — об одном. По телу пронеслась молния. Как-то неправильно, снизу вверх — с ног перекинулась на тело и взорвалась в голове ослепляющей вспышкой.

— Та фурия, которую мне пришлось штопать… Господи… Это она?.. Бэлла?