Глава 24

Нет, он не мог этого предположить. Всех его мозгов не хватило бы, чтобы додуматься до такого. Даже когда Любка назвала Бэллу шлюхой… точнее, почти назвала, — договорить-то он ей не позволил, так вот даже тогда он не счел нужным соотнести это слово с его прямым, так сказать, значением. Думал, мало ли… Может и впрямь у Бэллы богатые любовники были. До него… Ещё до него! Любке же, как и любой бабе, сгустить краски — раз плюнуть. Приукрасить всё, масштабировать. Роль банальной содержанки раздуть до роли чуть ли не плечевой, по-ду-ма-ешь… Кстати, насчет содержанки… У Бэллы ведь была и соответствующая внешность, и лоск. Он не мог представить (потому как это взрывало его мозг), но вполне мог поверить, что это правда. И даже смириться с этим. Но то, что он узнал на самом деле, за секунду до того, как ему пришлось взять слово и связно, вдумчиво о чём-то говорить, было… выше его понимая. Намного больше того, что он мог оправдать. Или простить. Или с чем он бы мог смириться. Он не понимал, застыв в каком-то диком ужасе, не понимал, как такое вообще возможно. Его девочка… Чистенькая такая, ранимая, трогательная. Как она могла?

Гройсман чувствовал, что его прежний мир рушится. Нет, он не был чистоплюем, но… По всему выходило, что он совершенно её не знал. Только думал, что её душу видит, а на самом деле там, может, и вовсе не было души.

Что-то там с умным видом вещая, он перевёл на неё взгляд. Сидит… Как королева, скрестив длинные гладкие ноги в лодыжках. Преисполненная достоинства. Задрав нос. Как будто хоть какое-то право имеет на это. А вырядилась как? Он и сейчас, уже зная про неё самую неприглядную правду, полжизни бы отдал, чтобы, нагнув её над столом, задрать на голову ей платье и в одно движение ворваться, почувствовав трепещущую влажную глубину. Хотя она не для него так хорохорилась, понятно… И камушки на пальцах да в ушах не для него — ого какие. Сколько бабьих судеб ей пришлось загубить, чтобы купить, скажем, вот это колечко от Graff? Он был в курсе того, сколько такое могло бы стоить, потому что сам приценивался к помолвочным кольцам. Ду-рак.

Давид сжал челюсти, зная, что выдаёт себя перекатывающимися под кожей желваками. Ему хотелось Бэллу встряхнуть. Сильно. Чтобы вышибить из неё всю эту надменность. Стряхнуть с лица маску, которую он за время совещания успел возненавидеть. Поймав себя на этой мысли, Гройсман притормозил. А какой, интересно, ей полагалось быть? Униженной? Посыпающей голову пеплом? Раскаявшейся? Ему бы стало от этого легче? Он не знал. Не мог в себе разобраться. И, может, кому-то бы показалось, что случилось не самое плохое. И что, может, у неё есть какое-то оправдание. На секунду Давиду даже показалось, что в глазах Бэллы мелькнула просьба — подожди, не суди! Стальной обруч, сжавший грудь, чуть ослабил хватку. Но сколько он потом на неё ни смотрел, не нашёл в глазах и тени раскаяния. Но ведь ей было за что каяться! Было… Может, он бы легче это всё пережил, если бы своими глазами не видел, что делают с шлюхами в борделях. Однако он однажды имел несчастье с этим дерьмом столкнуться. И представить то, что его женщина хоть как-то способствовала вовлечению глупых, может быть, совсем юных девочек в эту паутину Давид не мог. Хотя хотел и пытался найти какие-то оправдания.

Он не знал, как с этим жить. Он не понимал, что может заставить нормального человека выбрать для себя такой путь.

Жажда лучшей жизни? Так, кажется, Бэлла это называла? Выходит, цена не имела значения, и все способы были хороши?

И тут, когда Давид совсем уж было расклеился, мелькнула спасительная мысль. Она же сотрудничала с конторой! А значит…

— Бэлла, постой! — совещание закончилось, он догнал её у машины. Пафосного «Майбаха», которого он у неё не видел. Какая пошлость… И машина эта, и ситуация. Какая боль. Везде. В висках, в груди, во всём его покалеченном теле. — Стой!

— Да?

— Они заставляли тебя?!

Бэлла откинула за спину роскошные цвета спелой пшеницы волосы. Шикарное, хотя и строгое платье облепило сильней её грудь.

— Кто заставил?

— Я не знаю. Богданов! Конторские… Они заставили тебя этим заниматься? У них что-то на тебя есть?

Бэлла успела нацепить на нос огромные солнцезащитные очки, под непроницаемыми стеклами которых он не мог видеть её глаз. Но её губы, накрашенные ягодного цвета помадой, улыбнулись. Почему-то ему эта улыбка напомнила окровавленную рваную рану.

— Нет, Давид Ефимович. К этому бизнесу меня никто не склонял, если вы об этом.

— Перестань! Что ты за клоунаду устраиваешь? — поморщился Гройсман. — А если не склонял, то что тебя с ними связывает?

Бэлла поиграла брелоком от машины. И снова поправила волосы, хотя это и было довольно неблагодарное занятие — ветер снова их разметал.

— Ты сейчас хочешь найти мне какое-то оправдание? — спросила она тихо, так тихо, что он вообще не понимал, как услышал ее голос шуме городского трафика. Во всех этих сигналах машин, вое сирен, смехе детворы, резвящейся у фонтана и льющейся откуда-то с площади музыки.

— А если так? — просипел Давид.

— А если так — не ищи. — Бэлла захлопнулась. — Здесь всё прозаично. Моему бизнесу, как ты понимаешь, нужна была крыша. Им — информация. Бизнес. И ничего больше.

Он не знал, что сказать. Да, мир был несовершенен. Откровенно говоря, он был насквозь пропитан грязью. И Гройсман на неё насмотрелся до того, что вряд ли что могло его удивить. Или выбить из состояния равновесия. А тут… удалось ведь какого-то хрена. Циничности в её голосе удалось.

— Бэлла…

— Не надо. Всё и так понятно. Избавь…

— Глупо как-то всё складывается. Послушай…

— Без проблем. Я послушаю. Но ты уверен, что знаешь, о чём нам говорить?

Нет, чёрт его дери! В том-то и дело. Его всегда работающий как часы мозг сбоил. Давид не понимал, не мог структурировать. Знал только, что сдохнет от тоски без неё. И что не сможет понять… знал.

— Послушай, у меня ведь две дочки…

Так себе подводка. Слова, которые он сумел из себя выжать и на сотую долю не отображали смысла, которые он в них пытался вместить. У меня же дочки. А тут такие хищницы, как ты. А что, если бы моим девочкам повстречалась такая вот злая тётя? И сбила бы их с праведного пути?

Вот, что осталось невысказанным. Такая глупость на первый взгляд. Понятная любому адекватному родителю глупость.

Яркие пухлые губы Бэллы дрогнули. Гройсману даже показалось, что она вот-вот заплачет. Но вместо этого она опять коротко улыбнулась. И уже открывая дверь машины, которую он с первого взгляда люто возненавидел, заметила:

— Я понимаю. Береги их. И себя…

Чёрт его дери, она прощалась!

— Бэлла!.. — крикнул в закрытую перед носом дверь. Она даже головы не повернула, хотя наверняка слышала, как он её позвал. Машина плавно тронулась с места и покатила прочь со стоянки. Гройсман стоял, как дурак, глядя ей вслед, и рушился, разлетался на атомы.

— Всё нормально? — послышался за спиной голос.

Давид обернулся и уставился в глаза Мурадова. Ревность поднялась изнутри зловонной болотной жижей. Что их связывало? Она с ним была? Родька… Его сынок, он чей? Родионов? Почему он не спросил, когда была такая возможность? Сейчас бы не чувствовал себя дураком, мимо внимания которого прошло вообще всё на свете. Почему не спрашивал? Потому, что казалось, будто у них с Бэллой впереди вечность и некуда им спешить. И незачем пока отвлекаться друг от друга. Казалось… Ему вообще всё на свете казалось.

— Да. Всё хорошо.

— Мне померещилось или вы знакомы с ней?

Огни машины давно скрылись в дорожном потоке. Давид провёл ладонью по голове, отмечая, как отросли волосы. Он рядом с ней забывал даже о настолько плотно вписавшихся в его жизнь вещах, как стрижка раз в три недели.

— Мне тоже казалось, что знакомы, — даже не Мурадову, а скорей сам себе ответил Гройсман.

— О-о-о, батенька… Так значит, сплетни — не сплетни. И как у вас с Бэллой, серьёзно?

— А вас это каким боком, простите?

Не надо было. Мурадов тут же окрысился. Насколько может окрыситься состоявшийся умный мужик.

— Спишу ваш тон на банальную ревность и всё же отвечу — Бэлла мне не посторонний человек.

— Это через вас она снабжала контору информацией?

— А вас только это волнует?

Не в бровь, а в глаз, что тут скажешь? Дерьмовый из него выходил собеседник. Давид растёр грудь, в которой давило. Не хватало только инфаркт схлопотать.

— Да нет. Мне вообще все равно. Разрешите откланяться.

Он даже поклонился, блин. Джентльмен хренов. Сел в машину и пристегнул ремень. В груди давило нещадно. Гройсман даже засомневался, стоит ли ему выезжать на дорогу. Ладно — сам убьётся, если вдруг станет плохо, а если ненароком кого-то за собой потащит? Пришлось даже достать аптечку, в которой закономерно ни черта толкового не нашлось. Да и с чего бы ему, толковому, взяться? Сердцем он никогда не маялся. Наоборот, оно у него как у молодого было — все медкомиссии «на ура». Так может, там в плане здоровья все ок было? Может, оно просто разбилось и теперь осколками давило под рёбра?

Пока он сидел, пассажирская дверь открылась.

— Люба? А ты какими судьбами?

— Да вот. Пришла убедиться, что ты в порядке. С трудом держусь, чтобы не сказать — я тебя предупреждала! Так ты ж и слушать меня не стал.

— А, так ты о совещании прознала?

— Не такая уж это и великая тайна.

— Да, уж. Как оказалось. — Давид с остервенением растёр лицо руками. — Ты всё? Или ещё что-то хотела? Мне надо ехать.

— О чем ты с Мурадовым трепался?

— Да так, о программе. Он взялся её спонсировать, если ты не в курсе. Кстати, что ты о нём знаешь?

— Ничего особенного. Один из «Теней». Когда их разогнали — подался в бизнес. Как я понимаю, он и раньше занимался IT, а тут развернулся по полной. И преуспел. Ты, кстати, мог по молодости с ним пересекаться.

— Да? Где?

— В Пакистане он участвовал в некоторых заварушках.

— Не помню.

Тут Давид не врал. Он сознательно вытер из памяти тот отрезок жизни. Столько в нём было грязи и боли. А всё равно нет-нет да и вспоминал девчонок, которых стараниями их подразделений вытащили из Пакистанского борделя. Особенно одну… Ту, что он своими руками штопал.

Ну вот и как он после этого мог простить Бэлле… Как? Пусть даже у неё всё по-другому было. Не так по-скотски, как в том же Пакистане. Суть-то одна.

— Он на хорошем счету, отмечен наградами.

— Ладно. Это неважно. Главное, что деньги даёт.

— Так ты не откажешься от этой идеи?

— А почему я должен отказываться?

— Ну как… Потому что тогда тебе придётся работать с ней бок о бок.

И видеть её. Мучаться… Хотеть — и не иметь возможности коснуться. Хотеть простить — и не мочь. Потому что не ему её прощать надо. И вообще непонятно, а нужно ли ей это прощение. Может, вовсе и нет. Может, у неё все хорошо. Вон как улыбалась, садясь в свой «Майбах».

И следом мысль — а что, если она тебе, идиоту, своим поведением облегчала жизнь? Что, если так она предоставляла возможность сохранить лицо? И не выглядеть чистоплюем, который сдался, столкнувшись с первым же серьёзным испытанием?

— Не вижу в этом ничего такого.

— Постой! Ты же не собираешься её и дальше трахать?

Если бы его интерес заключался только в этом, всё бы было гораздо проще. Давид же с ней хотел провести остаток жизни.

— Давай, Люб, пока…

— Ну, знаешь, только не вздумай её представлять нашим дочкам!

Давид наклонился и сам открыл бывшей дверь. Та выбралась из салона, напоследок фыркнув. Плевать… Он завёл мотор и поехал домой. Засел за написание новой лекции, но дальше открытия первой страницы дело не шло — Гройсман вслушивался в происходящее за стенкой. Несколько раз хватался за телефон и откладывал его в сторону, подходил к окнам, чтобы, если повезёт, увидеть на детской площадке Родьку. А ближе к ночи не выдержал и пошёл к ней.