5

Услышали меня псы княжеские, подняли свои головы буйные, велят меня с ветвей дубовых снимать, вести пред грозные очи князя Владимира. Я на груди лик своего жениха прячу, а в чреве моём – змей волшебный затаился. Ставят меня на белы ноженьки пред князем светлым. Увидел он меня, так и обмер. Говорит он моему батюшке: – Теперь и сам вижу я, что дщерь твоя лепа. Никакая девка-чернавка и рядом с ней не стояла. А ну-ка сними свою рогожу чумазую, негоже дочке княжеской в тряпье таком ходить! Стою я, глазки в пол потупила, не шелохнусь. Второй раз князь приказ свой повторяет, да только не колышусь я, словно к полу приросла. – Третий раз тебя прошу подобру-поздорову, – рыкает Владимир громко, да только мне помереть проще, чем его словам подчиниться. – Ну что же, девонька, раз не хочешь сама своё тело белое князю показать, сам тебя раздену, – встаёт с трона своего да ко мне подходит, берёт меч свой острый булатный, да режет на мне одежу всю грязную. Падает она оземь к ногам моим лохмотьями, стою я пред князем в чём матушка меня родила. Остолбенел князь Владимир от красы моей девичьей. Даже слова вымолвить не может. Кожа у меня лилейная, солнышка отродясь не видавшая, ручки нежные, белые, ножки длинные да сильные. Ляжки мягкие, круглые, что подушки пуховые, а перси – словно пышечки из печи горячие, а сосцы на них – как черешни спелые. Стою я, волосами укрывшись, как шалью персидской, да только озноб меня пробивает от страха да от взора пылающего княжеского. Вижу я, что кровь в нём молодецкая не на шутку взыгралась. – Что ты прячешь на груди своей, моя девонька? Покажи мне, моя лебёдушка, – ласково так говорит, подходит ко мне, ручки мои отнимает, где я лик своего Родмира припрятала. Увидел его тут князь, да давай смеяться, так хохочет, что аж терем трясётся. – Насмешила ты меня, позабавила. Так вот кто твой суженый-ряженый. Ну так знай, моя Рогнеда, что убил я твоего жениха, и быть тебе теперь моей невестою. Услышала я эти слова его, обмерла вся, заиндевела. – Врёшь ты всё, нарочно наговариваешь, чтобы я тебе отдалась да полюбила! Да только не бывать этому! – Коли вру я, девонька, отчего же лик Родмира кровавыми слезами плачет? Потому как заговорённый он, волшебный. Весь истёрся, как от старости. От того, что нет в живых твоего жениха боле. Знай, что сгинул он вовек, потому что супротив меня пошёл, и так будет с каждым, кто осмелится на князя великого русского войско поднимать! – Не верю я тебе, ирод ты поганый! – кричу я в сердцах, в рыданиях заходясь. – Спасёт меня мой ненаглядный соколик, не зря он голубка верного в помощь мне отправил! – Не этого ли голубка, красна девица? – достаёт тут Владимир из-за пазухи голубку беленькую. Все пёрышки её алые от крови, глазки закрылись, головка завалилась. Не дышит и не трепыхается. – Подстрелил его давеча стрелой своей. А коли ты мне не веришь, так я тебе докажу, что не вру. Тут велит он своему дружиннику верному прийти, вижу я, что несёт он шест, а на шесте – головушка буйная отрубленная. Волосы курчавые да густые, губки – спелые да желанные, глазки лазоревые открыты, да не видят они ничего более на белом свете. Валюсь я на пол от горя: мой Родмир на шесте том болтается, головушка его буйная без плеч. Убил его ирод проклятый! – Ну что, веришь мне теперь, лебёдушка? Веришь мне теперь, красавица? – молвит так князь Владимир с улыбкой страстною, и чую я, как внутри меня змей клубками ворочается. – Пойдёшь за меня, Рогнеда? Пойдёшь за меня, княжна писаная? Ничего я с горя великого не разумею. Только и могу думать о мести великой за любовь мою погубленную. Встаю я на ножки свои белые, смотрю в глаза князя прямо, взор не отводя: – Не хочу разуть робичича, а Родмира хочу! Осерчал от слов таких дерзких князь Владимир, чую я, несдобровать мне, да только и свет мне не мил, коли мёртв мой Родмирушка… – Никто князю великому не смел доколе отказывать, пожалеешь ты о том, девка своевольная! Молвил так, а сам велит меня к столбу срамному привязать. Батюшку с матушкой привести во двор приказывает. Да только не боязно мне: помню я уговор наш тайный со змеем колдовским. Ждёт он часа заветного в лоне моём тесном. Пусть помрёт убивец моего жениха ненавистный. Вот подходит ко мне князь Владимир, уд свой обнажает ненасытный, хочет им меня пронзить, хочет им меня поработить. Чую я, как змей внутри меня шевелится, жар во всём моём теле зажигает. – Постой, светлый князь! Не вели казнить, вели слово молвить! – вдруг вижу я, как бабка корявая семенит, в ножки Владимиру падает. Замахнулся он уже на ведьму старую мечом булатным, да лопочет ему карга кривая: – Ведаю я, мой господин, что лоно у Рогнеды заговорённое да на твою погибель. Вступила она в сговор с нечистым, с силой дьявольскую, чтобы тебя уморить! Не трожь ведьму, а не то погибнешь! – Откуда же мне знать, что ты правду говоришь? – грозно зыркает на старуху Владимир, а она ему подсказку даёт: – Не еби ты Рогнеду сам, а еби её мечом булатным. Коли правду я тебе сказываю, награди меня, а коли обманываю – вели казнить. Призадумался тут князь, и хочется ему, и боязно, только вижу я, что хоть в нём не унимается. Жрёт его пожар блудливый, пока меня не выебет. Подошёл он тут ко мне и всадил со всей силы свой меч булатный прямо в пасть змею дьявольскому. Обломал змей все зубы ядовитые и тут же помер, а князь Владимир силой меня взял, прямо на глазах у батюшки с матушкой, а в отместку мне, что я его погубить задумала, приказал их казнить опосля. Так и стала я его женой не по своей воле… А бабку ту велел князь наградить да при себе оставить. Ходит она в мамках у него да за всем его гаремом присматривает, и зовут её Ведана, да только чую я, что сама она ведьма злобная…» Вот так сказывает моя тётушка, и теперь ведаю я, как хитёр и властен дядюшка мой похотливый, ни за что мне не выбраться из когтей его ястребиных, коли возжелал он голубку белую… Не уберечь мне свою честь девичью, пропаду я в похоти его блудливой…